Всему своё время

      Паша совершенно не представлял, как это получилось. Сок у Дениса точно был безалкогольным, Паша это лично проверил, да и пиво в его собственном бокале никак не могло превратиться в афродизиак. Лёня выпил едва ли полкружки, захмелеть было особо не с чего, они вполголоса обсуждали план задержания преступника, убивавшего уличных музыкантов, — Денис попробовал было возмутиться Пашиной затее, но Лёня торопливо сказал «да ладно тебе, нормально все будет, ты же не один пойдешь, мы прикроем». Увидеть Дениса в кожаной куртке и бандане, играющим на гитаре, хотелось ничуть не меньше, чем сфотографировать его в таком виде и сохранить фото для потомков (ну и чтобы при случае поржать), но посреди разговора Паша внезапно обнаружил, что его левое колено оказалось прижато к ноге Дениса. Паша был не совсем уверен, прижал ли он ее сам, или это Денис подвинулся немного ближе вместе со стулом. Второй вариант выглядел куда более правдоподобным. Всего-то надо было подтолкнуть его ботинком под столом, чтобы убрал ногу, или отодвинуться самому, но Паша и пошевелиться не успел: Денис глянул на него, словно мельком, но в глазах у него было что-то незнакомое, темное, но не пугающее, и Паша решил, что все-таки перепил, поэтому бросил «сейчас вернусь» и ушел в уборную. В тесной кабинке он медитировал в стену, пока организм избавлялся от лишней жидкости, и старательно не думал о том, как смотрел на него Денис — а Паша в этом наловчился с юности, делать вид, будто не замечает и не понимает чужие взгляды, и исполнял это профессионально, впору было получать разряд заслуженного слепого. Поэтому взгляд Сомова Паша тоже планировал привычно замести под ковер и с этими мыслями поправил на себе одежду, ткнул в кнопку смыва и вышел из кабинки. Он как раз помыл руки и стряхивал с них лишнюю влагу, прежде чем подойти к электрической сушилке, но не успел и шаг в сторону сделать, как дверь мягко хлопнула, и словно материализовавшийся из воздуха Денис легко развернул его к себе лицом, от чего Паша оказался прижат к раковине, край которой вдавился ему в спину. Паша открыл было рот, чтобы справедливо поинтересоваться «какого хрена?», но Денис опередил его, пробормотав:       — Тише, — прежде чем одна его ладонь забралась Паше под тонкий свитшот, а вторая — обхватила щеку. Паша и подумать ни о чем не успел, как его поцеловали — а он ответил, и только тогда в голове пронеслось «Фома…», но его здесь не было и быть не могло. С Денисом оказалось проще: в отличие от Фомы, он не смотрел на Пашу больными глазами, в которых читалось гораздо больше того, что он озвучивал вслух. Денис не любил его — из-за чего не боялся потерять, он брал свое без страха перегнуть, надавить слишком сильно, вынудив Пашу сбежать. Паша не хотел убегать. Прикосновения Дениса были приятными, бережными, а Паша истосковался по ласке. Они так увлеклись, что даже не услышали шаги и не отстранились друг от друга, а Паша и испугаться не успел, когда дверь в очередной раз открылась, впуская внутрь Лёню, который смотрел что-то в телефоне и сначала произнес, не глядя:       — Вы, что, здесь ночевать решили… — а потом поднял глаза и замер, увидев их двоих. — Ого. Действительно «ого», лучше не скажешь: губы у Паши горели, Денис смотрел на него шальным горящим взглядом и сжимал одной ладонью Пашино бедро у самого паха через плотную джинсу. Пашино тело было куда умнее своего непутевого хозяина и очень бодро отреагировало даже на такую близость: его твердый член, уже начавший выделять естественную смазку, неприятно упирался в ширинку. Денис тоже был возбужден и откровенно вжимался в Пашу, с явным трудом сдерживаясь, чтобы не притереться к нему совсем нагло и развязно. И все это в туалете в общественном месте на глазах у третьего их коллеги, про которого Паша думал — выскочит за дверь, но этот вечер продолжал удивлять и Лёня остался. Он быстро спрятал телефон в карман и повернул хлипкий замок на двери, запирая их троих изнутри. Паша едва смог сообразить остатками не поплывшего разума, что это не единственная уборная, к ним сразу не начнут ломиться, потому что остановиться было выше его сил. Леня не остался стоять в стороне безмолвным наблюдателем, подошел ближе — и Паша вытаращился, наблюдая, как он погладил Дениса по спине, без слов попросив отодвинуться.       — Можно? — ласково спросил он и дождался Пашиного кивка, чтобы приникнуть к его губам. Целовался Лёня иначе, дольше и чувственнее, не спешил и не лез никуда руками — упирался ими в раковину по обе стороны от Паши. Где-то позади сдавленно выругался Денис, которому такое зрелище определенно доставляло некоторые неудобства — но только в тесных штанах, ничего больше его не беспокоило, никаких моральных терзаний. Хотя у него была семья: жена и сын, Паша это точно знал, и у Лёни тоже кто-то наверняка был, он не особо распространялся о своей личной жизни — Паша понял, почему, когда подрагивающий от нетерпения Денис дернул Леню к себе и поцеловал сам, мокро и жадно, собственнически вылизывая рот. Паша почувствовал себя круглым идиотом: он вообще не замечал, что его коллеги строили свою совместную жизнь, а не усложняли ее друг другу, и сегодня, похоже, сочли нужным не только не скрывать этот факт от Паши, но и позвать его в свою постель третьим — всё это Паша выяснил по ходу, когда оказался зажат между Денисом и Лёней, и две возвышающиеся над ним шпалы несколько волновали до слабеющих коленей. Паша на миг задумался, знает ли Маркин, и почему-то пришел к выводу, что да, знает. Зато теперь все его шуточки, произнесенные с каменным лицом, были полностью обоснованы: Паша-то думал, что начальство просто так подкалывает. Но Маркин без причин даже не моргал лишний раз, что уж говорить о хитровывернутых намеках, высказанных в узком кругу во время совещания или очередной головомойки, на что Денис обычно кривовато усмехался, а Лёня опускал глаза, но оба молчали. Паша же изредка удостаивался чего-нибудь колкого, связанного с Фомой, не более того — границы Маркин тоже прекрасно чувствовал. Паша ему немного завидовал: была большая разница между тем, чтобы внешне выглядеть замороженным Каем, но внутренне скрывать гораздо больше, и Пашиным состоянием, когда он самого себя через раз понимал и старательно отказывался проявлять немного больше эмпатии в отношении окружающих людей. Бонусом к этому шел тот самый разряд великого слепого, благодаря чему Паша несколько напоминал истукана с острова Пасхи, однако сегодня по нему хорошенько так постучали, расколов каменный панцирь, и Паша, сколько ни пытался, не мог найти причин сказать сейчас «нет» и сбежать. В конце концов, почему он должен был отказываться? Паша не мог вспомнить, когда в последний раз был близок с живым человеком, а не скрашивал себе вечер собственной рукой, старательно отгоняя накатывающие мысли-мечты о том, как было бы славно ощутить на себе чужие ладони. Денис с Лёней никогда раньше не удостаивались места в его фантазиях, но, как гласила мудрость, все когда-то случается в первый раз, и сейчас Паша был готов воспользоваться подвернувшимся шансом заснуть и проснуться не только не в одиночестве на холодной кровати, но еще и после оргазма от чужой ласки. Ему в целом хватило одних поцелуев и поглаживаний, Паша откровенно плыл — но списывал все на выпитое пиво, старательно обманывая самого себя и убеждая, что во всем виноват алкоголь, а не его собственное изголодавшееся тело, топорщившее джинсы просто до неприличия. Денис выглядел не лучше, и они вдвоем ждали в предбаннике возле уборной, пока Лёня не принесет им обоим куртки, чтобы немного скрыть творившееся безобразие у них обоих ниже пояса. Паше было чуть странно, что это из-за него, что его хотят — так, и не секундным порывом, но совершенно точно спланированной акцией. Паша не стал спрашивать, почему именно сегодня, что изменилось — или чего ждали Денис с Лёней, теперь это не имело значение. Из бара они вышли точно так же, как и зашли сюда час назад: втроем, Леня шел чуть впереди, а Денис приобнимал Пашу за плечи — но Паша кожей чувствовал, что он мечтает сползти рукой ниже и собственнически сжать. Останавливало только то, что они приехали на машине Дениса, тот закономерно оказывался трезвым водителем во время каждой их посиделки в баре, но, кажется, совсем не возражал бы начать прямо здесь. К их общему счастью — и сожалению, у Лени оставались мозги там, где они анатомически должны были находиться, а не утекли куда-то в промежность, поэтому он кивнул Денису на водительское место, а сам сел назад вместе с Пашей и провел ладонью ему по бедру, стоило машине тронуться с места. Паша, едва краснея, чуть шире раздвинул колени, подставляясь, но Лёня не делал ничего особенного, выводил подушечками пальцев небольшие круги от Пашиного бедра вверх, залезая под край не расстёгнутой куртки. Денис то и дело поглядывал на них в зеркало заднего вида, и на его губах играла слабая улыбка. Паша не очень понимал, как Денис умудрялся спокойно рулить, ему самому больше всего хотелось развалиться на сиденьи и утянуть Леню на себя сверху. В куртке было жарко до невозможности, расстегнутая теперь молния не спасала, потому что расстегивать ее надо было в другом месте, чего пока еще нельзя было сделать, и Паша молча терпел, все ярче заливаясь румянцем от возбуждения и накатывающего тепла. Денис привез их к старой панельной девятиэтажке в спальном районе, Паша здесь был однажды по своим делам, однако точно знал, что Денис с Лёней официально обитали по совершенно другим адресам, сколько раз Паша их подвозил, поэтому наличие у них тайного жилья стало очередным открытием. Несмотря на убитый внешний вид дома, подъезд оказался чистым, недавно отремонтированным, лифт был новым, с большим зеркалом, прекрасно отразившим их незабвенную троицу, особенно Пашу с Денисом, контролирующих свои руки и куртки во избежание эксцессов при столкновении с соседями, пока лифт взбирался на восьмой этаж. Но вселенная им определенно благоволила, и в квартире они оказались, избежав ненужных встреч и чужих глаз. Стоило Лёне захлопнуть входную дверь, как Денис, ощутив свободу, прижал Пашу спиной к шкафу, хрустнув дверцей, избавил их обоих от курток и поцеловал Пашу, сходу забравшись ему языком в рот, а руками — под ремень джинсов, плотно затянутый и не пускавший далеко; Паша в общем-то был готов прямо здесь стянуть штаны до колен и разобраться с одеждой Дениса, но у них оставался голос разума в Лёнином лице, ненавязчиво предложившем все-таки проследовать в спальню. Для этого сперва потребовалось разуться, и Паша наклонился к своим ботинкам, чтобы немедленно ощутить ладонь на собственной ягодице. Леня попросил «подожди, Ден», и тот послушался, но заворчал недовольно — чтобы следом громко застонать, когда уже в спальне Паша, уставший вариться на медленном огне, толкнул Дениса к кровати и сам рухнул сверху, сходу проталкивая руку между их животами, чтобы разобраться с пряжками и шлевками, пуговицами и молниями, и зайтись стоном в ответ, когда проворная ладонь Дениса забралась ему во влажное белье и нащупала мокрую нежную головку, умело погладила и чуть потерла, от чего Паша стиснул зубы у Дениса на надплечье, впиваясь в два слоя ткани. Его джемпер и рубашка здорово мешали, своя одежда тоже казалась Паше лишней, но оторваться от Дениса не было никаких сил — Леня сделал это за него: Паша и возмутиться не успел, как его уложили на обе лопатки и потянули вверх свитшот, Денису же Лёня негромко велел «раздевайся тоже». Сомов с готовностью скинул джемпер и завозился с мелкими пуговицами своей сорочки, Леня не стал ему помогать, вместо этого сам, уже почти полностью обнаженный, в одном белье, не торопясь, разобрался с Пашиными джинсами и сбросил их на стул. Паша глянул вниз на свой же твердый член, оттянувшийся темные боксеры, на заметное Ленино возбуждение в красных брифах, а потом и на Дениса, который как раз избавился от трусов, продемонстрировав себя во всей красе — впору было стены пробивать, и, если до этого момента Пашу ничего не беспокоило, теперь он осознал, что не представляет, как дальше будут развиваться события вне одного конкретного сценария, и поймал Леню за руку.       — Я не… — Паша замялся, он много чего «не» за последний год, как минимум, но его поняли.       — Да, мы в курсе, — успокоил его Денис, и так мягко он выговорил это «мы», что у Паши исчезли все крохи остававшихся сомнений по поводу их с Лёней отношений. — Разберемся, не переживай.       — Только сначала все сходим в душ, прежде чем будем разбираться, — сосредоточенно напомнил Лёня, и Денис кивнул, спохватившись, после чего сказал:       — Пойдем, отведу тебя в ванную, — и, как был, голый, потянул Пашу за собой. Не то чтобы его действительно надо было провожать, но такая забота оказалась непривычно приятной. Денис выдал ему чистое полотенце, хитрым быстрым движением украл у Паши трусы, легко стащив их с его ног, и попросил:       — Вымойся просто, ни о чем не думай, хорошо? — последнее слово было сопровождено движением плотного кольца пальцев вверх и вниз по Пашиному члену и Пашиным же хриплым стоном. Денис сверкнул довольными глазами и вышел из ванной, оставив Пашу истекать естественной смазкой и едва сдерживаться, чтобы не довести самого себя рукой, но закончить так быстро не хотелось. Поэтому Паша старательно намылился гелем для душа, по совместительству шампунем, пеной для бритья, лосьоном после оного и девяносто пятым бензином, по крайней мере надпись на бутылке «пять в одном» совершенно точно должна была обещать всё это. У Паши дома в ванной тоже был на полке такой универсальный солдат, отмывавший всё и вся, в том числе кровь, и Паша, стоя в этой старой чугунной ванне с облупившейся эмалью, неожиданно легко представил, как Денис с Лёней устраиваются в ней, тесно прижавшись друг к другу после особенно тяжелых дней на службе. Паша в свою очередь иногда заваливался к Фоме — о котором сейчас в очередной раз вспомнил с некоторым непонятным содроганием, но постарался сейчас загнать все мысли о нем куда-нибудь поглубже, чтобы не портить вечер, и выкрутил душ в сторону синей стрелочки. Поток ледяной воды достаточно очистил голову, чтобы Паша смог сосредоточиться на здесь и сейчас и чуть успокоить нервы. Он не сомневался, что на его девственную задницу никто не претендует, но все равно немного переживал, его сексуальный опыт был весьма и весьма скудным, но загоняться Паше не позволили: Денис ждал его за дверью и снова за руку повел в спальню. Без заволакивающей пелены непроглядного возбуждения Паша немного осмотрелся: кровать была определенно больше стандартной двуспальной — очевидно, кто-то (вероятнее всего, Денис) любил раскинуться во сне и занять половину постели. Впрочем, это еще предстояло выяснить. Лёня ушел в душ следующим, а Денис устроил Пашу на уже разобранной постели с подложенным полотенцем в стратегическом месте и планомерно отвлекал его от всего постороннего, кроме своих губ и рук. Паша попутно немного разобрался, как нравится самому Денису, и наглаживал его по всей длине крепкого члена, от чего они стонали друг другу в рот. Денис как раз вылизывал Пашину шею, толкаясь языком там, где бился пульс, когда вернулся Лёня, уже без трусов, и погладил Дениса от шеи до поясницы, от чего Сомова откровенно промурашило, он усилием оторвался от Паши и поцеловал наклонившегося к ним Леню, прежде чем тоже пошел в ванную. Паша немного потерянно уставился на Лёню, прилегшего на правый бок рядом и негромко позвавшего:       — Иди сюда, — голос у него при этом был такой… Завораживающий, манящий, его хотелось слушать — и слушаться, поэтому Паша перекатился на плечо и придвинулся к Лёне, даже закинул на него ногу, чуть осмелев, и поцеловал, изучая теперь второго своего партнера на сегодняшнюю ночь. Понимать, что это тоже мужчина, Паше все еще было немного странно. Он мог, конечно, закрыть глаза и попытаться представить, что находится с женщиной, но Паша не хотел так. К чему было фантазировать о какой-то непонятной бабе, когда Лёня так сладко целовал его, вылизывал губы, и Паше показалось самим собой разумеющимся приоткрыть рот и впустить чужой язык, углубляя поцелуй. Лёня очень хорошо ощущал Пашино нетерпение, выражающееся тычущимся ему в живот твердым текущим членом, который никак не стал ласкать, наоборот, сжал у основания, оттягивая приближающийся оргазм, от чего Паша тонко застонал, но возмущаться не стал, пусть и изнывал от невозможности кончить. Он как раз тяжело дышал, уткнувшись Лёне лбом в плечо и наблюдая за собственным членом, насыщенно-темным от прилившей крови, когда из ванной вернулся Денис и матрас чуть прогнулся под его весом. Денис ловко перебрался к стене и потянул Пашу за руку, снова укладывая его на спину, и сам лег сверху, прижал Пашу к постели всем собой и заставил его надсадно застонать, когда притерся животом к животу. Паша бездумно сжал руки у него на бедрах, ощущая левой ладонью шрамы — как и у Фомы, но у того ноги были расчерчены и зажившими следами от ножевых ран, и следами от пуль, а у Дениса отметины шли россыпью, словно он когда-то упал на стекло — вероятнее всего, так и было, спрашивать Паша не стал и был рад, что у него самого сейчас ничего не спрашивали, особенно — как ему хочется, потому что для Паши сам факт нахождения в постели с двумя другими людьми, тем более мужского пола, оказался огромным открытием, а уж пытаться понять, что его душе угодно, Паша и в лучшие дни не планировал. И с готовностью закивал, когда легонько прикусивший его ключицу Денис зализал приятно ноющее место и вдруг выпрямился, сел удобнее, устраиваясь у Паши на животе перед его членом, и жарким шепотом произнес:       — Ты — меня, хорошо? Паше хотелось как угодно, только бы напряжение, скручивающее низ живота, отпустило, и он с трудом ждал, пока Лёня шуршал чем-то, свесившись с кровати, и залез обратно с квадратиком презерватива в руках и похожей на крем тубой со смазкой, хорошей. Паше ее пару раз показывало контекстной рекламой, но тратиться не хотелось, он если и пользовался лубрикантом, то совсем простым из ближайшей аптеки, но частенько мог просто облизать ладонь, чтобы торопливо довести себя до разрядки. Сейчас никто никуда не спешил, даже очень возбужденный Денис спокойно ждал, пока Лёня не раскатает резинку по Пашиному члену и не добавит еще смазки, размазывая ее от головки до основания легким движением — у Паши даже от него задрожали бедра и поджался живот. Параллельно он вспомнил, что смазка нужна и Денису, причем не снаружи, и стиснул его ягодицы, скользнул пальцами между них, нащупывая влажный и скользкий от смазки вход в его тело. Денис не то подбодрил, не то чуть поторопил его, выговорив негромко: «можно, Паш, можно», и Леня добавил смазки Паше на пальцы, прежде чем он осторожно попробовал толкнуться внутрь сначала одним. Мягкие мышцы легко поддались, Денис явно готовился с расчетом на то, чтобы в постели можно было без дополнительной возни приступить к самому интересному, а не морочиться с растяжкой, второй палец вошел так же легко, и Паша, приноровившись, задвигал ими, дурея от того, как сжимается Денис, принявший в себя фаланги до самых костяшек. Пусть в сексе Паша по большей части был профаном, но о мужской анатомии кое-что знал и старательно вдавил подушечки уже трех пальцев в переднюю стенку, нащупав заветное уплотнение небольшой железы. Денис сорвался на раскатистый стон, его член щедро тек Паше на живот, подергиваясь, и Леня осторожно остановил Пашину руку, придержав его за предплечье.       — Не увлекайся, так Ден быстро кончит, — предупредил он. Паша послушно вытащил пальцы — и очередной стон из Дениса, который, устав ждать и не в силах больше терпеть, уперся одной рукой ему в бедро, второй — обхватил член, придержав его у самого основания, чтобы начать медленно на него опускаться. Паша застонал, ощущая тесный жар чужого тела. Денис постепенно принял в себя член до самого основания и чуть поерзал, привыкая к размерам, сжался на пробу, от чего Паша тонко ахнул, но на губах у него замерло «Фома». Паша не мог не думать: если бы это Фома устроился у него на бедрах, ощущался бы он так же? Был бы он таким же нежным и горячим, сжимался бы так, как сейчас Денис стискивал внутри себя Пашин член? Ответов на эти вопросы у Паши не было, и через мгновение они перестали иметь значение, когда Денис неторопливо задвигался, привставая на коленях и опускаясь обратно. Паше хотелось его коснуться как-то иначе, но он не знал, как, и просяще глянул на Лёню. Тот понял без слов, мягко обхватил Пашину ладонь своими пальцами и провел его рукой по груди Дениса так, что бы задеть напряженный тугой сосок. Денис одобрительно застонал, его член вытолкнул еще немного предэякулята, который Лёня смазал Пашиной же рукой. У него самого член настойчиво жался к животу, и Паша едва выговорил срывающимся голосом:       — А ты? — но Леня улыбнулся ему в ответ, словно его не беспокоило собственное возбуждение, и успокаивающе шепнул:       — Мне и так хорошо, — но Паше это казалось неправильным, и он потянулся к Лёне, который, несмотря на свои слова, охотно подставился под ладонь, но снова накрыл Пашину руку своей и задал более медленный ритм, приласкал самого себя под головкой Пашиными пальцами. Другой своей рукой Паша схватился за бок Дениса, сопровождая его движения, но все равно сходил с ума от когнитивного диссонанса: Паша не закрывал глаза, но это не мешало ему видеть перед собой совсем другого человека; картинка смазывалась, превращая Дениса в Фому и обратно, рядом хрипло постанывал Лёня, которого Паша продолжал ласкать, выдерживая заданный ритм. Денис не выдержал первым и кончил с долгим стоном, залив струйками семени и себя, и Пашу, но не стал слезать с члена, снова приподнялся и опустился, сильно сжавшись, и Пашу окатило волной колкого наслаждения, он зашелся едва ли не криком, который Лёня приглушил настойчивым поцелуем, и выплеснулся, содрогнувшись. Только после этого Денис выпустил из себя его член, снова сполз Паше на живот и наклонился вперед, размазывая сперму между их телами, подсунул ладонь под Пашин затылок и приник к его рту жадным поцелуем. Паша едва смог ему ответить, слишком разомлевший и чувствительный после оргазма, и Денис охотно переключился на Лёню: уложил его на спину рядом с Пашей, погладил по животу и спустился ниже, чтобы забрать член Лёни в рот. Паша завидовал тому, как быстро Денис восстанавливался: он сам мутными глазами наблюдал, как Леня выгнулся от удовольствия, подавшись бедрами вверх, и сильно сжал Пашину руку, когда кончал. Потерявшийся в своем удовольствии, совершенно расслабленный, он, тем не менее, сразу отреагировал, когда Паша вжался ему между шеей и плечом, тело продолжало требовать контакт, который ему охотно додали. Леня устроился на подушке и подтянул Пашу к себе, помогая удобнее улечься головой у себя на груди. День был долгий, они откровенно вымотались: Леня шумно зевнул где-то над Пашиной макушкой, самому Паше даже моргать казалось лишним, а Денис неожиданным живчиком разобрался со всем образовавшимся мусором и заодно сходил до ванной, откуда вернулся с каплями воды на уже чистом животе и даже в трусах, и с намоченным полотенцем в руках. Паша почему-то ожидал почувствовать холод, но мягко застонал от облегчения, когда Денис бережно вытер его теплой влажной тканью, ею же привел в порядок Лёню и вытащил из-под них обоих другое полотенце, спасшее постельное белье от необходимости его менять. В своей уютной полудрёме Паша наблюдал слипающимися глазами, как Денис вытащил из шкафа еще одно одеяло, уже, к счастью, заправленное в пододеяльник, и даже на вид комковатую подушку, которую оставил себе, а Паше подтолкнул другую, нормальную, но его устраивало лежать, ощущая щекой жар Лёниного тела — Лёня, в свою очередь, совершенно не был против, потому как уже заснул. Паша решил последовать его примеру, поэтому притерся к Лёне поплотнее куда-то носом под шею, обнял его покрепче и отрубился. Разбудило его посреди ночи звуком разбившейся на улице бутылки и стихающими пьяными криками, от чего Паша дернулся и несколько мгновений озирался по сторонам, вспоминая, где он и с кем: Денис спал, отвернувшись к стене, Лёню же Паша продолжал обнимать одной рукой, но сейчас осторожно ее убрал: его отпустила посторгазменная истома, и голова мигом заболела от нахлынувших мыслей, в груди стало неприятно холодно. Первым осмысленным ощущением об их случившейся близости стала некая неправильность: он переспал не просто со своими непосредственными коллегами, ещё и мужчинами, но вдобавок — подчиненными, ни один из которых не был Фомой, единственным человеком, которого Паша по-настоящему желал. Не то чтобы он хранил себя для того самого, единственного, но Денис с Лёней при всех своих талантах и подаренной ласковой заботе никогда не были пределом Пашиных мечтаний. Однако рациональная часть его разума справедливо напомнила, что они все получили удовольствие, Паша — так уж точно; столько теплого бережного внимания ему не доставалось так давно, что он и вспомнить не мог предыдущий раз, а теперь его голодная жажда прикосновений чуть поутихла. Может, в этом и был смысл, а может быть, его не было ни в чем вообще, Паша не знал. Он осторожно сел в кровати, сбросив одеяло, и хотел было тихонечко перебраться через Леню, но его поймали за локоть.       — Куда ты собрался, ночь уже, — выговорил Денис, промаргиваясь со сна.       — Такси вызову, домой поеду, — Паша попробовал вылезти из постели немного настойчивее, однако Денис его не пустил, придержал и за бедро.       — Не дури мне голову, — пробормотал он. — Спи, утром уйдешь. Под его внимательным взглядом Паша послушно лег обратно, но не мог теперь понять, куда ему девать руки и ноги. Денис тихонько вздохнул и лег ближе, зажимая Пашу между собой и Лёней, потянулся за одеялами, снова накрывая их обоих, обнял Пашу одной рукой и закинул на него ногу, прежде чем прижался лбом к Пашиному затылку и через минуту буквально захрапел. Паша подумал, что не заснет снова, но в тесном тепле его все-таки убаюкало размеренным дыханием Дениса. В следующий раз Паша проснулся от того, что начал мерзнуть: Лёня, оказывается, завернулся в его одеяло и откатился на край кровати. Паша думал было прибиться под бок Денису, но лежать больше не хотелось. Настенные часы показывали шесть двенадцать, и в этот раз Паша все же смог успешно сбежать в ванную, где большое зеркало над раковиной продемонстрировало ему россыпь розовых следов от чужих губ и зубов, но ничего такого, что не прошло бы за пару дней; самая насыщенная отметина была у Паши на ключице, и он потер её, вспоминая, как Денис оставил этот маленький укус, не сдержавшись. Это — и его вчерашний взгляд в баре заставили Пашу в очередной раз задуматься, как мало он знал об окружающих его людях. Они втроем ни о чем не поговорили, но Паша внутренне понимал, что прошедшая ночь никогда не повторится, потому что он не хотел больше ни о чем жалеть: особенно о том, с кем оказался в постели. Паша вымылся и кое-как почистил зубы: скорее, пожевал во рту пасту, но даже так почувствовал себя немного свежее, и неслышно вернулся в комнату, выискивая свои вещи из небольшой горы одежды на стуле и даже столе рядом. Паша как раз одергивал на себе свитшот, когда проснулся Денис, который мигом оценил обстановку и предложил:       — Давай я тебя отвезу, — но Паша отмахнулся:       — Не, я до метро прогуляюсь, — и в его голосе, видимо, было что-то такое, заставившее Дениса негромко спросить:       — Если ты задержишься, можно нам с Лёней тоже немного опоздать? Паша едва не переспросил «опоздать куда», но вовремя вспомнил, что у них троих еще была работа — в самом деле, какой сюрприз. Урода, который убивал музыкантов, все-таки надо было задержать, какой бы кризис Паша ни переживал.       — Часам к одиннадцати подгребайте тогда, обсудим всё еще раз, заодно Маркину отчитаемся о плане мероприятий, — сказал Паша, чуть подумав. — В управе тогда увидимся, не провожай меня. Денис все равно вышел к нему в прихожую: Паша в этот момент завязал шнурки и выпрямился, потянулся за курткой, надевать которую под чужим взглядом оказалось немного неуютно, но ощущение прошло, когда Денис подошел ближе и поправил ему капюшон, провел пальцами по шее, разогнав мурашки, но молчал, и так же молча чуть сжал Пашину руку, прежде чем выпустил его из квартиры. Паша спустился пешком по лестнице, ждать лифт не хотелось, тот катался где-то этажами ниже, да и всё Пашино тело требовало движений. На улице пока еще было темно — и холодно, Паша накинул капюшон, затянул его поплотнее вокруг головы и спрятал руки в карманы, а нос — в воротник, и пошел к метро вместе с несколькими работягами в спецовках и с инструментом в руках, вышедшими из соседнего подъезда. Паша давненько не ездил общественным транспортом, наличие машины освобождало от необходимости перемещаться в вагонах под землей, но в такую рань и в отсутствие толпы вполне спокойно зашел на станцию, миновал турникеты, заодно выяснив, что у него на «Подорожнике» невесть откуда было почти шестьсот рублей, и спустился по эскалатору тоже ногами, стоять на ступеньке и медленно ехать вниз ему совсем не хотелось. Паша думал вернуться к управе, где вчера оставил машину, в которой у него были запрятанные чистые шмотки, спокойно переодеться в кабинете и попробовать хотя бы чуть-чуть разгрести накопившиеся бумаги, но уже в вагоне встретился взглядом со своим же отражением напротив и сам себе качнул головой. Паша знал, где хотел сейчас оказаться, и этим местом была не управа, совсем не она. Поэтому с помощью нехитрых пересадок уже через двадцать минут Паша вышел на улицу из ближайшей к «Трём кабанам» станции метро. До кабака отсюда было полчаса пешком, автобус отпадал: Паша физически не мог сидеть или стоять, и вариться в собственных мыслях, потому и пошел так, навстречу стекающимся к метро людям. Паша не знал, что сделает и скажет, но должен был для начала хотя бы дойти и упрямо двигался, невзирая на поднимающийся страх перед неизвестностью. Он подмерзал всю дорогу, не одетый достаточно тепло для утреннего бодрящего ветра, но перед тяжелыми дверями главного входа в «Три кабана» вдруг почувствовал резкий жар, заставивший растереть ладонями лицо, прежде чем пойти внутрь. Охрана пропустила его без звука, а Толя обнаружился дальше по коридору, он что-то печатал в телефоне, сверяясь с бумажным ежедневником, и нисколько не удивился Пашиному появлению, просто поздоровался.       — У себя? — Паша кивнул в сторону кабинета, но Толя покачал головой и указал в сторону большого зала, сам не пошел следом. Паша только теперь задумался, откуда вообще знал, что Фома будет здесь так рано, однако некоторые вещи не иначе как были предопределены, и их оставалось только принять. Фома сидел за дальним столом с ноутбуком, лицом ко входу, и, услышав шаги, немедленно поднял глаза, обведенные темными кругами сильной усталости. Едва ли он долго спал прошедшей ночью, если отдыхал вообще, в отличие от Паши, который замер у барной стойки и уставился на Фому. Выражение Пашиного лица, видимо, сильно отличалось от привычного бесстрастно-непроницаемого, потому что Фома тут же закрыл ноутбук и поднялся навстречу, спросил беспокойно:       — Что случилось, Паш? — но Паша не знал, что сказать. Я переспал с двумя своими коллегами-мужчинами, хотя до вчерашнего дня даже не догадывался, что они состоят в отношениях, и мечтал при этом, чтобы вместо них был ты? Как будто бы Фома не совсем был готов услышать такое, и Паша, помотав головой, выговорил:       — Не знаю. Фома просто кивнул, словно Паша каждый день заявлялся к нему с утра пораньше и не мог сказать, зачем.       — Давай, присядь, — он махнул рукой в сторону стола. — Выпьешь? Фома как раз подошел ближе, и Паша жадно разглядывал его лицо: насыщенные синяки под глазами, белки которых были в красной сетке расширенных капилляров; чуть припухшая нижняя губа после того, как пару дней назад Фоме разбили лицо. Он не сказал, кто именно это сделал, но Паша не сомневался, что это было делом рук одной мрази у Арсеньева на побегушках. При случае Паша намеревался ненавязчиво вернуть ему этот удар, чтобы никакая гнида — тем более из Главка — не смела даже думать о том, чтобы безнаказанно распускать руке в отношении Фомы. О том, что он сам не так давно встретил Фому хорошим хуком справа в том заброшенном здании, Паша сейчас не хотел думать — это было очередным пунктом в бесконечной череде сожалений. Он так и стоял молча, наблюдая за Фомой, который сначала потянулся к коньяку, но в последний момент передумал и сейчас принес две чашки с чаем: одну поставил себе, вторую пододвинул Паше, который все-таки скинул куртку, сел за ближайший стол с благодарностью вцепился в чашку: сначала чтобы занять руки, но потом сообразил, что действительно хочет пить, и сделал глоток. Приятный терпкий привкус бергамота растекся на языке, а Фома, тоже устроившись за столом, но не напротив Паши, а сбоку от него, со слабой улыбкой подтолкнул ему маленькую тарелочку с сухими печеньицами. Но Паша на них даже не посмотрел, его слегка колотило, несмотря на выпитый горячий чай, но дело было не в холоде в обычном его смысле. Все Пашины внутренние метания отдавались неприятными жгучими молниями глубоко в груди, которые в последний раз сверкнули и погасли, когда Паша дотянулся до ладони Фомы и сжал ее в своих пальцах. У Фомы на лице на миг отразился такой яркий страх, словно Паша ему признался в том, что смертельно болен, а не просто взял за руку: по меньшей мере именно это и должно было произойти в их картине мира, чтобы Паша так сделал, еще и первым — до прошедшей ночи. У него было время подумать, особенно о том, что двое его коллег любили друг друга и были вместе даже в рамках их жестокой системы, не прощающей подобного, но не выдавали себя ни словом, ни жестом, и, если бы они и дальше хотели держать все это в тайне от Паши, он никогда бы ничего не узнал. В его же случае с Фомой большинство людей вокруг верили в историю об их обычной крепкой дружбе с первого класса, которая не закончилась, даже когда между ними двумя пролег кажущейся непреодолимой границей закон. В целом даже большинство слухов касались не их отношений напрямую, общественность куда больше интересовало, не сливает ли Паша информацию бандитам, и не сотрудничает ли Фома с полицией, сдавая своих. На оба вопроса ответ был утвердительным, но они об этом не распространялись, конечно: просто Паша сообщал Фоме то, что ему нужно было знать для его же безопасности, а Фома при случае делился с ним явками и паролями: в основном неугодных себе, или же если Паше нужна была помощь в поиске очередного преступника. Остальные слухи Фома жестко пресекал в своем кругу еще с тех пор, когда ходил бригадиром у Сурена, да и Паша не гнушался дать в морду редкой сволочи, решившей вдруг высказаться на тему подстилок и прочей мерзости. Поэтому у окружающих в целом было простое понимание: вот Фома, вот Паша, и да: смотрящий и полицейский, но они с детства дружат и все об этом знают, но ничего глобально не делают, а значит прочие заинтересованные не должны совать нос в чужие дела. Даже когда Паша работал на Фому и мог сутками от него не отходить, если того требовали обстоятельства, злые языки трепали не больше обычного, преимущественно по поводу того, на чьей стороне все-таки Паша, а не спит ли он со своим тогдашним шефом. До сегодняшнего дня и настоящего момента Паша никогда не задумывался обо всем этом настолько глубоко, раскладывая самого себя по полочкам в голове и привычно устраивая Фому за семью печатями, чтобы никто не достал, и это было правильным поступком, но почему он должен был лишать их обоих возможности быть счастливыми друг с другом — соблюдая, разумеется, все предосторожности, но понимая, что люди вокруг преимущественно заинтересованы своими персонами — как и Паша, в общем-то, — и вряд ли смогут осознать произошедшие изменения в отношениях влиятельного авторитета и начальника розыска по Центральному району. С этими мыслями Паша продолжал сидеть, сжимая в своих пальцах широкую ладонь Фомы, который осторожно позвал его по имени, но Паша попросил его «тише», как вчера сказал ему самому Денис. Однако у Сомова это звучало приказом, а Паша выговорил практически с мольбой, и Фома покорно замолчал, позволяя Паше просто быть в тишине огромного зала, держать его самого за руку и понимать, что Фома рядом, с тревогой в глазах и участившимся пульсом, который Паша почувствовал, тронув его под большим пальцем мягким жестом. Как бы ему ни хотелось успокоить Фому, сказав «всё хорошо, Лёх», соврать Паша не мог — потому что ничего не было хорошо. За пределами их маленького мира Фоме грозил реальный срок, а Пашу живьем ела служба, но прямо сейчас самым правильным и нужным было ощущать мозолистую ладонь Фомы, боявшегося, кажется, даже вздохнуть лишний раз. Он не мог знать Пашины мысли и понятия не имел, что именно Паша осознал и принял внутри себя, и они оба молчали, хотя им надо было поговорить еще два года назад на даче, до того, как произошло самое страшное, и Паша, рыдая, прижимал к себе мертвого, как он решил тогда, Фому, обмякшего у него на руках. Сейчас Паша едва заметно вздрогнул, когда Фома обхватил его ладонь своей правой рукой, а левой вдруг очень осторожно обнял, прижавшись к Паше вплотную бедром, боком и плечом, и обнять его в ответ внезапно оказалось несложно и нестрашно. Чему Паша вчера точно научился, так это тому, что не надо бояться, особенно если знаешь наверняка, что тебя не оттолкнут — и сохранят в тайне. Неожиданно легче у Паши получилось и поднять голову — он лежал щекой на плече Фомы, — чтобы посмотреть ему в глаза: беспокойные, но с такой живой надеждой, что Паша развернулся к нему всем телом и подался вперед, коснулся губами губ, трепеща каждой своей клеточкой, когда Фома любовно погладил его по щекам, прежде чем ответил: медленно, легонько прихватывая Пашины губы, не напирал и не старался углубить поцелуй. На вкус Фома был как одна знакомая им обоим заживляющая мазь, и Паша очень бережно целовал его, чтобы не причинить случайной боли — которую Фома вряд ли бы осознал прямо сейчас, он не отрывался от Паши, пока им обоим не перестало хватать воздуха. Но даже после этого они не отстранились, Фома уткнулся своим лбом в Пашин и сжал обе его ладони в своих руках. От Фомы привычно пахло дорогим одеколоном пополам с усталостью, его горячее дыхание оседало у Паши на губах, и они оба все еще молчали. Фома неожиданно робко выговорил «Паш…», стоило ему немного отодвинуться, но Паша не собирался убегать: он обхватил ладонью щеку Фомы так, как всегда мечтал, погладил по виску, большим пальцем провел по скуле под самым глазом — у Фомы затрепетали ресницы, он накрыл своей рукой Пашину, ласкаясь к ней и продлевая прикосновение. Больше всего на свете Паша сейчас хотел остаться с Фомой, но мир вокруг не переставал существовать только потому, что два очень несчастных человека наконец-то обрели друг друга. И если Фома еще в теории мог хотя бы попробовать освободить себе день, то Паша знал, что будет занят до самой ночи, раз уж вечером предстояло реализоваться по убийце музыкантов. Зато завтрашний четверг Паша был намерен выбить себе выходным — в случае успешной поимки преступника, конечно же, но чутье подсказывало ему — все получится. И на волне этого подъема Паша негромко пообещал Фоме:       — Я к тебе приеду, ладно? Завтра утром. Фома слабо кивнул, он не мог не знать, что сегодня им предстоит на время расстаться, но Пашу все равно царапнул его изменившийся взгляд, куда вновь прокрались страх и боль. Фома отчетливым усилием чуть улыбнулся уголком рта и отнял от своей щеки Пашину ладонь, которую, однако, продолжил сжимать в пальцах, прежде чем выговорил:       — Хоть ночью, Паш, я буду здесь, — и невысказанное «ты, главное, приезжай» повисло в воздухе, но Фома легко сгладил паузу, поднявшись из-за стола и позволяя Паше выбраться в проход. Раньше Паша просто бы ушел, но сейчас не смог, понимая, как тяжело Фоме будет его ждать, и обнял его теперь сам, сильно и крепко, погладил по спине, прежде чем снова пообещал:       — Я приеду, Лёх, — а свои слова Паша всегда держал. fin.