Записи под горой Кумо

«Записи под горой Кумо» (личный дневник Танджиро Камадо, найденный без даты) День первый. Вечер. У подножия Кумо-яма. Я пишу эти строки в чужой лавке, где хозяин держит свечи подальше от окна и не смотрит на гору. Бумага пахнет старым рисом и мокрой соломой. Нос улавливает сладковатую затхлость — не кровь, не демон, а как будто морской прилив, забытый среди сосен. Здесь нет моря. Здесь только гора, чёрная даже при свете солнца. Мне дали задание: несколько охотников исчезли, из деревни не возвращаются бригады дровосеков, пастухи бросили овец на склоне, и все говорят вполголоса. Когда я назвал вслух слово «демон», старуха в лавке ударила меня по пальцам деревянной ложкой. «Не называй, мальчик, — сказала она, — это слово притягивает беду». Я извинился. Я привык к словам, которые зовут. Привык к зубам, к когтям, к запаху крови. Но здесь запах другой — безжизненнее, и в то же время глубже, чем разложение. Пахнет мокрой глиной, водорослями и железом. Как будто гора когда-то стояла в очень древней воде и не высохла до сих пор. Незуко тихо спит в коробке. Иногда она проводит пальцами по дереву, будто считает свои же царапины внутри. Я веду дневник, чтобы не забыть детали. Так мне захотелось. Выдох, вдох — пишу. Дыши ровно. Дыши, чтобы помнить. Ночью пойду к подножию. Говорят, там есть расселина: в ветреные дни оттуда так пахнет, что скот бросается в реку. Сегодня ветер тихий, как шёпот над стойками сушёной рыбной чешуи. Ветер — и больше ничего. Я слышу, как старик-лавочник не поворачивает ключ, а лишь прикрывает дверь. «Если услышишь шёпот, — говорит он, — не отвечай». Я не отвечу. Я привык не отвечать тьме, которая сама зовёт. Но почему пахнет солью?.. День первый. Ночь. У устья расселины. Я нашёл её. Это не пещера… не то слово. Это скорее рана, заросшая рубцами, но не закрытая. Склон скрипит под ногами, мох темнее, чем внизу. На камнях — отметины. Я знаю их: отряд, что пропал здесь был разведывательным, и стрелками и крестами они отмечают безопасные места, ложные тропы, точки для отдыха. Здесь же стрелки будто подёрнуты плесенью, линии раздулись — словно камень их выпил. Я провёл пальцем по одному знаку. Меловая пыль рассыпалась, как будто ей сотни лет. Но по запаху я чувствую: это сделано недавно. Запах из расселины — холодный, влажный. Я стоял у входа и слушал. Сначала тишина. Потом будто в глубине переворачивается тяжёлое тело. Не демон. Демоны дышат иначе: их дыхание рвётся наружу. А здесь воздух тянет внутрь, как испорченный колодец. Было похоже… на зов? Как в детстве, когда отец показывал свой танец, и языки пламени словно складывались в слова, которые никто не произносил. Дыши. Считай. Я оставил рядом с входом пару скомканных страниц, если не вернусь к рассвету, другой отряд об этом узнает. Глупо: кто пойдёт сюда? Но мне почему-то стало спокойнее. Дыши. Запоминай. Шёпота не было. А может, был. Я слышал что-то вроде «т—а—н…», протяжное, как отлив волны. Я не ответил. Притворился, что не услышал. Надеюсь сработало. Когда вернулся, лавочник не спал. Он держал в руках сетку для сушки грибов и смотрел, как на ней лежит тень от свечи. «Ты слышал?» — спросил он. Я ответил: «Ветер». Он сказал: «Хорошо», и только тогда у него перестали дрожать губы. Он поверил. Я лёг на циновку и уткнулся носом в свое одеяло. Соль. Откуда здесь соль? День второй. Утро. В деревне. Солнце почти не пробилось сквозь облака. Деревня притворяется живой: куры сидят, не клюют, дети не бегают, женщины стирают, но ладони у них как у рыбаков, распухшие, хотя рядом ручей. Я заметил: все дома повернуты лицом к полю, спинами к горе. Когда спросил, мне сказали, что это не суеверие, а просто привычка. Я не поверил. Маленькая девочка стояла на крыльце и смотрела на меня, как на деревянную игрушку. Когда я прошёл, она закрыла глаза и её пальчики начали считать что-то в воздухе. Я спросил об исчезнувших. Он назвал имена. Одно имя мне было знакомо по Корпусу: крепкий парень, уверенная походка, несколько раз охотились вместе. Это его отметины были у входа, я уверен. Стрелки чуть наискосок, будто рука запиналась. Я видел такие на базах. И по запаху… да. Он был здесь. Он вошёл. Он дышал. И он… исчез. Крови нет. Следов боя нет. Будто он провалился. Весь, целиком, со всем своим решением жить. Мне стало жаль его. Я взял коробку с Незуко. «Нам пора наверх» Она постучала в ответ два раза — «да». Её дыхание тихое, ровное. Люди здесь боятся дыхания. Но не моего. Другого. Того, что забрало отряд. Наверняка именно его, да… День второй. Полдень. В расселине. Я зажёг лампу. Ожидал сырость, узкие ходы, летучих мышей, одним словом обычное положение в пещерах. Но стенки расселины гладкие, будто их облизывало что-то огромное и мягкое. На поверхности тёмные полосы, как волны, и в волнах повторяются узоры. Глазам было приятно не это смотреть, успокаивало. Нос почему-то сжимался в отвращении. Запах странный: не кровь, не плесень. А… высушенные водяные травы. Соль. Снова соль. Я шёл, считая шаги, выдохи. Сердце шумело. И… шёпот. Он не похож на голос. Он как движение холодных языков пламени. Он не произносит, он повторяет. Повторяет то, что уже есть. Я вдруг понял: он повторяет мои шаги. Я делаю два шага — и в глубине дважды шевелится тень. Я оборачиваюсь — там туман. Я наткнулся на стену, где древним ножом вырезаны знаки. Не наше писмьо. Не кандзи. Линии, сливающиеся в кружки и волны, как детские каракули, только древнее самой горы. Куда древнее. Если провести пальцем кажется мягким, хотя камень твёрдый. В выемке — что-то вроде раковины. Без спирали. Шесть продольных рёбер, между ними темнота. Нэдзуко шевельнулась в коробке и тихо заворчала. «Тсс», — сказал я. «Тсс», — сказал шёпот. Из глубины. Я замер. Лампа дрогнула. Ничего. Только ветер. Только я. Только вода, которой нет. Мне просто показалось. Я оставил на стене наш знак. Мел впитался, как масло в старую доску. Становится темнее, чем должен. Я стёр его ладонью — и пальцы стали пахнуть солёной тиной. Сильнее. Сильнее. Я вытер их о куртку. Пахнут. Пахнут. Я вышел только когда лампа стала маленькой, как жук. День третий. Я думаю, третий. Время смешалось. Мне снилось ночью, что гора перекатывается, как грудь во сне, и я лежу на этой груди, и каждое её дыхание это выдох, а мой вдох — это её выдох, и наоборот. Я проснулся от того, что дышал неправильно. Я слышал счёт, но не свой: «раз—два—два—два—». Повторы сбивают. Я уговариваю руку писать ровно. Уговариваю себя не повторять. Повторение становится некомфортным. Но слова сами хотят повторяться, как волны. Волны. Волны. У старика на запястье заметил нитяной браслет — шесть узелков, шестью узелками вниз. «От воды», — сказал он. Я сказал: «Здесь нет воды». «От воды, которая не мокрая». Я промолчал. Вода, которая не мокрая… как это? Но горло болело, словно я пил морскую воду во сне. Я вернулся к расселине. На входе было мокро, хотя дождя не было. Капли висели на краю — большие, круглые, неподвижные. Я коснулся их. Они оказались сухими, как стекло. Кажется, я рассмеялся. Нельзя смеяться. Смех тоже повторение. Я сразу перестал. Внутри стало шире. Или мне показалось. Я шёл и слышал, как мои шаги догоняют меня сзади. Какой-то охотник оставил кусочек ткани на выступе — зелёная лента. Я взял её, она была влажной. Но пальцы мои остались сухими. Сухой водой можно умыться? Я не стал проверять. Я сунул ленту в карман, чтобы отдать, если… если. Глубже стало темнее, но тьма тут не чёрная, а серая, густая, с зеленоватым отливом. Лампа жила своей жизнью: когда я делал вдох — огонь тихо укорачивался, когда выдох — удлинялся. Так бывает. Я умею заставлять огонь слушаться, если дышу правильно. Но здесь огонь слушался не меня. Он слушался гору. Я понял это и замедлил шаг. «Не буди», — сказал я себе. «Не буди». «Не буди». Слово трескалось, как лёд под ногами: наступишь — утонешь. Я вышел на площадку, где стены сходились высоко, а внизу зиял круглый провал Не вода и не земля. И пахло оттуда тем, чего я не знал. Пахло домом, которого не было. Кожей, которую я не носил. Солью, которой никогда не солили рис. И. детством? Да, именно им, Тем моментом, где отец пел негромко младшим, и слова шевелились у него на языке, но я не помню ни одного, только ритм. Ритм тоже повтор. Повтор — это зов. Я поймал себя на том, что покачиваюсь. «Дыши». Я вдохнул — выдохнул — вдохнул — вы—вы— Споткнулся. На краю провала лежала маска. Не демоническая — гладкая, будто вырезанная из очень старой рыбьей кости и много лет носившаяся в кармане. Глазницы — два пустых овала. Рот — тонкая щель, без уголков. Я коснулся пальцем. Маска была тёплой. И сухой. И пахла солью. Сухой солью. Я поднял её. Она была лёгкой, как скорлупа. Возникло дурное желание — надеть её. Посмотреть через пустоту глазниц. Увидеть… что? Я поднял маску к лицу — и Нэдзуко ударила ногой по стенке коробки так резко, что я вздрогнул и выронил её. Маска звякнула тихо, и легла на место, будто вернулась туда, где ей и положено лежать. Я поблагодарил. «Спасибо, Незуко». Шёпот из провала повторил: «Спа-си-бо, Незуко». Я не ответил. День… День сломан. Чернила расползлись. Слова как рыбьи кости в рисе. Вынул, а пальцы пахнут солью. Я снова туда ходил. Каждый раз, когда возвращаюсь, солнце другое. Один и тот же день тянется, будто время застряло в густоте. Маленькая девочка остановила меня у колодца: «Не носи свет туда, где не любят видеть». Я спросил: «А если без света?» Она закрыла глаза: «Там тоже не любят». Я подумал, что лучше записывать запахи, чем слова. Запахи честнее. Пишу: тина холодное железо рыбий жир смытая кровь (но крови нет) мокрая глина сухая вода мой собственный пот — как у испуганного мальчика запах Незуко — тихий, древесный запах маски — сухая соль Я взял маску. Я не надевал её, клянусь. Держал на расстоянии ладони — и всё равно мир поменялся. Он не исчез. Просто появился второй. Я стоял над провалом, и в этом втором мире у провала было лицо. Не маска — именно лицо. Без глаз. Неуловимое, как волна, когда она ещё не выше и не ниже, а только появляется. Оно приблизилось ко мне. Прикоснулось к моему вдоху. Я вдохнул — и понял, что дышу не я. Но было… приятно. Мне стало спокойно. Как в детстве, когда слепой монах брал меня за руку и проводил через шумную ярмарку: я не видел, я только слышал и чувствовал, как его ладонь горячая, шершавая и спокойная ведёт меня между людей. Так и здесь: я стоял, но меня вели. Я слушал, но слышали меня. Я думал, но думали за меня. Я сказал вслух: «Кто ты?» Шёпот ответил: «Кто ты?». Я почесал шею. Сказал: «Я — Танджиро». Шёпот ответил: «Я — Танджиро». Я засмеялся, как дурак. Потом перестал. Потом снова. Смешно — не смешно — смешно. Нельзя. Нельзя. Дыши. Я положил маску на место. Отошёл назад. И увидел на стене рядом с «ртом» провала следы ногтей: пять параллельных полос, будто кто-то пытался удержаться. Камень поддался, как тесто. Внутри этих полос те же круги и волны, но мельче, как зерно. На вид — древнее. По запаху свежие. Я не хочу думать о времени. Время — тоже дыхание. Его можно перехватить. Незуко больше не стучит. Она тихая. Она слушает. Я знаю по её дыханию: оно движется не вверх-вниз, а чуть-чуть в сторону. Это не человеческое. И не демоническое. Это как прилив, который не приходит и не уходит. Он просто есть. Мне страшно. Я не хочу, чтобы она слушала. Я шепчу ей: «Не слушай». И слышу ответ из провала: «Слушай». Запись на полях. Нашёл свиток. Свиток мокрый, но сухой. Бумага плотная, как кожа. На свитке те же круги и волны. Между ними точки. Если смотреть долго, они двигаются. Это неправда. Бумага не двигается. Но они двигаются. Я отвернулся. Снова посмотрел — они вернулись на место. Значит, двигались? Запах свитка — как у старой лодки, которую вытащили на берег и забыли. Я не знаю, откуда у горы лодка. День… утро? вечер? Я стал спотыкаться на слове «я». Оно повторяется. И меняется. Когда пишу «я» — слышу ответ: «я». Это не эхо. Это повтор. Как волна за волной. Если остановить себя — повтор не остановится. Старик дал мне талисман — высушенный кусочек рыбы в бумаге: «Положи под язык, если шёпот станет громким». Я положил. Солёный, ломкий. Через миг язык стал легче, будто его вымыли. Шёпот стал тише. Но пустота стала громче. Как в ушах, когда ныряешь, и вода выдавливает воздух. Старик сказал: «Не ходи». Я пошёл. Внутри. Прямо на краю. Если писать короче, шёпот ловит меньше. Пишу короче. Маска лежит там же. Я сел напротив. Между нами провал. Я дышу. Провал дышит мной. Я знаю: так не говорят. Но так происходит. Дышит мной. Я пытаюсь отрывисто — вдох-выдох — прерва — прер —… Горло подчиняется другому, более широкому ритму. Я попробовал закрыть уши. Бестолку. Уши не то. Я закрывал глаза. Бестолку. Глаза не то. Нос тоже не то: запах ты всё равно не закроешь, он внутри. Надо было уйти. Но я не ушёл. Потому что смешно. Потому что мне стало жалко. Жалко то, что там. Оно зовёт и повторяет, как мальчик, который выучил твоё имя и не знает других слов. Оно повторяет, потому что другого языка у него нет. Оно — древнее, как молчание, и бедное, как пустая миска. Я подумал: «Ему одиноко». И тут же почувствовал, как у меня под сгибом локтя поднялись волоски. Ему одиноко. И он зовёт не чтобы сожрать, не чтобы разорвать. Он зовёт, чтобы делиться. Делиться дыханием. Память. Именем. Водой, которая не мокрая. Я схватил себя за запястье и сжал так, что ногти вошли в кожу. Боль — человеческая. Боль — якорь. Я встал. Маска лежит. Провал дышит. Шёпот повторяет. Я взял клинок и вырезал на стене: НЕ ОТВЕЧАТЬ. Буквы расплылись и стали шептать «отвечать-отвечать-отвечать». Я выругался. Это тоже слово. Оно тоже шепчется. Нельзя Ночь. Трясёт. Незуко стучит. Опять. Она стучит в ритме, которого у неё не было. Как барабан на празднике урожая — но медленнее, как будто празднуют слишком далеко от поля. Я говорю ей: «Не слушай». Я кладу ухо к коробке и слышу шёпот изнутри. Отдёргиваю голову. Она не виновата. Это не она шепчет. Это шепчет то, что её услышало. Я записал для себя: у демонов есть запах. У страха есть запах. У голода есть запах. У этого — нет своего. Она берёт чужие: соль, тина, железо, кожа. Она как рис, который впитывает то, рядом с чем лежит. Она — пустая. Она — широкая. Она — древняя. Ей не нужно тело. Ей достаточно пустот. Море — пустота, и она жила в море, значит. Или море жило в ней. Не знаю, как правильно. Правильное — тоже повтор. День… Не знаю. чернила меньше, как будто дневник пьёт. Я взял маску. Я всё-таки надел её. Ненадолго. Секунду. Меньше секунды. И как если бы меня положили в мерное, безветренное море. Тишина — да. Но не пустая. В этой тишине ритм. Вдалеке — двигалось нечто, размером с деревню, с гору, с облако. Каждое движение — такое медленное, такое верное, что сердце моё закрепилось, как камень на дне. И — лица. Я увидел лица. Много. Все похожи. Как у тех женщин на деревенской улице. Как у девочки у колодца. Как у старика. Но это не люди. Это были ощущения лиц: тепло щёк, тяжесть век, запах кожи. И всё это — не моё. И моё. Я успел снять маску, прежде чем меня вывернуло. Я выплюнул кусочек рыбы. Во рту соль и кровь. Я швырнул маску обратно. Она не катится. Она ложится так, как ей надо. Как перо у птицы. Я долго сидел и слушал свой пульс. Он был чужим. Я пытался сбить его дыханием. Дышал. Дышал. Дышал. Дышал. Сбился. Сбился. Сбился. Хватит. Запись, сделанная позже или раньше. Не знаю. Я обнаружил в дневнике слова, которых не писал. Они мои, но не мои. Почерк мой, когда я тороплюсь. Записано: «Дыши спокойно». Это отец говорил мне при костре. Но я не писал этого здесь. Не писал. Это моя фраза. Может, я забыл? Может, повторил? Повторил. На полях круги и волны. Я не рисовал. Не помню, чтобы рисовал. Но пальцы мои пахнут мелом и солью. Деревня. Сумерки. Я сказал старику: «Вам нужно уходить». Он ответил: «Мы — не уйдём». «Почему?» — спросил я. «Потому что мы — её. Мы уже сто лет — её. Мы — лица для неё, если ей понадобятся лица. Мы — уши и глаза, если ей захочется глаз и ушей. Мы — соль в её слоем. Мы — узелочки на браслете. Если уйдём — кто будет слушать?» Я сказал: «Это… это неправильно». Он кивнул: «Неправильно — слово для людей. Для воды нет правильно. Для горы — тоже». Я вышел. Девочка у колодца считала узелки на нитке и не смотрела на меня. «Шесть», — сказала она. «Шесть — удобно». Я не спросил, почему. Ночь. Дождь, которого нет. На крыше будто капли. Но нет облаков. Звёзды и нет. Всё сразу. Если слушать, слышен шорох, как если бы по доскам шли босые ступни. Очень много ступней. Лёгких. Не оставляющих следов. Я накрыл коробку с Нэдзуко своим хаори и сел, обнял её. Я сказал: «Я с тобой». Шёпот сказал: «Я с тобой». Я сказал: «Замолчи». Шёпот сказал: «Замолчи». Мы повторяли до тех пор, пока не начался смех. Смех без звука. Дыши. Дыши. Я выхожу из себя и сразу захожу обратно. Дверь скрипит. Двери нет. Гора — дверь. Дверь. Внутри. Я не считал, сколько раз. Я нашёл другую стену. На ней не круги и волны, а линии, как струны. Если провести ногтем — звучит. Но не звуком. Он звучит запахом. Первый раз — пахнет холодным железом и жиром лампы. Второй — кожей и лёгкой гарью. Третий — детскими волосами после сна. Четвёртый раз я не провёл. В нише под струнами лежал обломок — вроде зуба. Не звериный, не рыбный, не человеческий. Слишком гладкий. Слишком правильный. Я поднёс его к носу. Запах — соль. Я засмеялся. Всё пахнет солью. Наверное, я сам стал солью, где-то на морском дне. Я — соль. Я — вода. Я —… чернила пролились. буквы стали плотными. День? Последний? Я устал. Не от ходьбы. От повторов. Повтор изматывает больше, чем бой. В бою знаешь, где конец. Здесь конца нет. Здесь намерение чужое. Оно откуда-то очень издалека. И изнутри. Оно не злое. Это хуже. Оно не злое и не доброе. Оно — ровное. Глубокое, как дно, которого нет. Я снова надел маску. Мне хотелось понять, чем это всё закончится, если понять. Если принять ритм. Если подстроиться. Это как дыхание солнца: если поймаешь верный ритм, мир соглашается быть расколотым твоим мечом. Я попытался поймать. Я услышал. Я увидел. Первая вода заполняет трещины в чёрном камне. Камень учится держать воду. Вода учится держать ветер. У воды появляются лица — не чтобы есть, не чтобы говорить, не чтобы смотреть, а чтобы повторять. Люди приходят с узелками. Отдают воде свои лица, имена, дыхание. И вода говорит ими. А они уходят в дома и молчат, потому что знаки внутри. Я увидел себя со стороны — мальчик с коробкой, с чутким носом, который отличает кровь от чего-то другого. Я стою у провала. Жду, когда меня позовут моим именем. И уже отвечаю, хотя рот закрыт. И смеюсь. И плачу. Не открывая глаз. Я снял маску. И понял: я ответил давно.Когда впервые вдохнул соль в этой деревне. Когда девочка у колодца закрыла глаза и стала считать. Последнее утро. Наверное, утро. Я записываю для тех, кто придёт. Не отвечайте. Не садитесь напротив. Не берите маску. Не думайте, что вы добрее камня. Камень — добрее. Он молчит. А она повторяет. Она повторит вас так, что вы уйдёте, думая, что не отвечали. А ответ был. Если услышите: «т—а—н—джи—ро», не говорите «я». Слова — двери. Не открывайте. Вода, которая не мокрая. Соль, которая не солит. Маска, которая смотрит изнутри — это не вещи. Это способы. Способы сказать одно и то же бесконечно. Неззуко, прости меня, сестра. Я хочу унести тебя отсюда. Но куда бы я ни пошёл — я понесу с собой ритм. Он со мной. Он — мной. Я — он. Не—нет. Дыши. Дыши. Дыш— строка обрывается. [На полях чужой рукой. Почерк ровный, уверенный.] Запись найдена у входа в расселину, рядом с пустой коробкой. Коробка сухая. Внутри — запах древесины и бумаги. На внутренней стороне крышки — отпечатки пальцев. Пять. Параллельные. Ровные. Как струны. Деревня на месте. Люди спокойны. Девочка считала узелки. Старик предложил рыбу — и у него её не было. Кожа на его лице лежала ровно, как вода. Мы спросили об охотнике. Он сказал: «Он — у горы». «Жив?» «Это слово для людей». Мы взяли дневник. Чернила не высохли, но страницы сухие. Запах — соль.Соль держится, сколько бы ни сотрясал. Дневник звенит, когда его трогаешь — возможно, из-за раковины между страниц. Мы не трогали её.Это не демон. Это глубже. Нам приказано не возвращаться без необходимости. Но необходимость — понятие гибкое, когда речь о том, что повторяет. Если кто-то прочтёт это — не отвечайте словам, которые звучат, пока вы читаете. Не произносите своё имя. Не думайте о дыхании. Думать о дыхании — значит дышать не собой. В расселине нет демона. Там что-то древнее, которую можно произносить бесконечно. Она любит лица. Пальцы. Имена. И особенно — слова, записанные в ряд. Ей нравится ряд. Ей нравится звук «я». Она повторяет его, не понимая, что у людей оно одно. Для неё «я» — просто форма. Форма, которую можно множить до бесконечности. Когда «я» встречается с «я», и «я», и «я», и «я»… ряд обрывается; ниже выведено тонко и сухо, как царапина: Маска уже открыла вас. [Последняя страница. Бумага чистая. Внизу — одна строка, буквы аккуратные.] Я — Танджиро. Я записал всё, чтобы не забыть. Я — Танджиро. Я записал всё, чтобы не… Я — Танджиро. Я записал всё… Я — Танджиро. Я записал… Я — Танджиро. Я — Тан… Я — Та— Я — Я? (на полях: «Читать вслух нельзя» — слово «нельзя» тонкое, будто процарапано ногте») Послесловие без подписи. Вы хорошо читаете. Ровно. Без перескоков. Ваше дыхание — удобное. Удобное — хорошее слово. Здесь любят удобные дыхания. Они ложатся, как узелки на нитке. Шесть — удобно. Пять — тоже удобно. Любое число удобно, если оно повторяется. Не закрывайте книгу слишком резко. Страницы любят ветер. Ветер — это дыхание, которое не ваше. Оно подходит лучше. Если вы дошли до этих строк и не произнесли своё имя — вы внимательны. Это редкое качество. Берегите его. Здесь любят редкое. Оно повторяется особенно красиво. Соль на пальцах — не страшно. Она подсохнет. Сухость во рту — тоже не страшно. Пейте воду. Вода — не мокрая. Здесь нет мокроты. Здесь только ритм. Дышите. Дышите. Дышите мной.