Салют

Самое тусклое лето,

Я был не тут, я был где-то,

И я не умел любить

      До встречи с ней Блейз и не жил вовсе. Так, существовал, бесцельно бродил по миру, что-то ища и не находя, путаясь под чужими ногами, выслушивая десятки чужих голосов, перебирая десятки чужих рук, всматриваясь в десятки чужих глаз. Ему бы и в голову не пришло, что все это — бред, сон, неправда, если бы не Джинни. Так бы и шел дальше, вперед, не пойми куда и не пойми зачем, без цели, но с призрачной надеждой, в которой сам себе не отдавал отчета.       Говорят, в двадцать лет ты теряешь самого себя и надеешься отыскать, собрать заново, но Блейз, кажется, на этом пути обронил что-то серьезнее. Что-то потерялось, не успев найтись — возможно, это и называют любовью всей жизни.       Вот только можно ли скучать по родственной душе, если ни разу ее не видел — только чувствовал легкое дуновение неуловимых черт, как незримое подтверждение, что она шагает где-то рядом?       Он тосковал по ней еще до того, как смог сформулировать причину, до того, как увидел всплеск ее огненных волос, до того, как определил, что это не ежедневное плохое настроение из-за тысячи обстоятельств, а неизлечимая, ничем не заполненная, ноющая пустота, требующая чьего-то присутствия.

Как я выжил до тебя,

Я не знаю, правда,

Я проехал города,

Полные обмана,

Всё, что было до тебя,

Было одним кадром

      Блейз всегда думал, что он самостоятельная единица, полноценная и не нуждающаяся ни в какой половинке — изначально укомплектованная со всеми деталями и механизмами личность. Но потом в его жизнь ворвалась Джинни, и все шестеренки обнулились, двери слетели с петель, окна распахнулись. Это не дополнение, не украшение, не верхушка на торте — это второе легкое, которого все эти двадцать лет не хватало для того, чтобы вдохнуть полной грудью и почувствовать свежесть воздуха, вкусить ночное небо.       Каким он был до этой встречи? Что любил, как одевался, какие песни слушал, по каким маршрутам гулял в одиночестве? Теперь неважно, ведь все это — остатки прошлой его версии, которая отныне не существует, а может, никогда и не существовала. Демоверсия, пробный период, ненастоящее, лживое, ему не принадлежащее и власти над ним больше не имеющее.       Джинни появилась, и все недостающие линии дорисовались сами собой, как будто художник наконец-то нашел нужный акцент, выбрал тот-самый-оттенок и щедро мазнул кисточкой по холсту.       До нее было много хорошего, веселого, яркого, но ничего почему-то толком не вспоминается: знал ли он вообще, что такое хорошее, веселое и яркое до того, как впервые взял ее за руку, коснулся медно-рыжих прядей и заглянул в изумрудные глаза? Вся палитра его ощущений была так бедна до момента, как их пути пересеклись, что Блейз даже не уверен — ощущал ли он запахи и вкусы, запоминал ли слова, видел ли фигуры и силуэты.

Стань моим началом жизни,

Стань моим финалом

      Все началось так странно, что даже непонятно, имела ли эта история начало или длилась с момента создания Вселенной и никогда не прерывалась и не заканчивалась. Может, они просто не обращали внимания на связанные звездами запястья и в один момент уставились друг на друга сканирующими взглядами, не осознавая, как все это время не замечали чужое присутствие?       Блейз тосковал по ней все двадцать лет жизни, но когда встретил, не ощутил радости от встречи с новым — нет, она будто уже была знакома ему до мелочей. И этот шрам под бровью от драки с бойкими братьями, и неровные клыки, и заливистый хохот, и привычка громко стучать ногтями — все это он выучил наизусть еще до того, как она подсела к нему за одну парту на лекции. Джинни — не новый человек, не прекрасная незнакомка, не чудесное открытие. Она родная и близкая, она познана им во время долгих, изнурительных прогулок в парках и во время бесконечных перематываний пленки фотоаппарата. Он загадывал ее на дни рождения и Рождество, он думал о ней перед сном и высматривал в лицах прохожих — просто не знал об этом.       Некому было сказать, что эта всепоглощающая, всепожирающая грусть, эти отчаянные, нервные, исступленные попытки найти что-то, что сам не можешь описать — это и есть томительное ожидание ее появления.       Все эти годы он скитался по миру как безумный, не в силах выяснить, что же гложет его изнутри, докапываясь до деталей и довольствуясь поверхностными смыслами, пока одно-единственное «Привет, я Джинни, а ты, похоже, тот парень, что отдал мне гелевую ручку на контрольной» не разрешило каждый из его микро- и макровопросов.       Блейзу всегда твердили, что отношения не помогут справиться ни с одной из проблем, но никто не сказал, что на эти проблемы просто становится наплевать. Он перестал быть утопающим в тот день, когда рыжее солнце блеснуло на горизонте и потянуло его лучами за собой. Родители все еще могли ругаться на него по мелочам, преподаватели в университете — бесить кипой заданий, а мысли — раздражающе сверлить голову, но любой из этих пунктов стал казаться слишком безобидным.       Когда есть тот, с кем хочется раскурить одну вечность на двоих, становится все равно, чем эта вечность наполнена.

Перед тобой я забуду все слова,

Я забуду, как меня зовут,

Вроде на плечах есть голова,

Но лишь о твоих я думаю

      Он познал новое амплуа: влюбленный дурак без чувства времени, такта, ритма, без вообще каких-либо чувств, кроме одного, которое проходит прямо стрелой через сердце и не вылетает обратно. Застрявшая заноза, которую не то чтобы не вынуть — не хочется даже касаться. Иногда больно, иногда щекотно, зато на память.       На память о днях, когда они прогуливали пары, заслушивались уличных музыкантов, пили сидр и разговаривали о ерунде, параллельно касаниями пальцев изучая тактильные границы друг друга. На память о днях, застрявших между забытьем и вечностью, когда без разницы куда, когда, но так запредельно важно — с кем.       Он идиот, он глупец, он ненормально одержимый. Все жизненные сферы набекрень, в мозгах ветер и перекати поле, но ощущения лучше, чем от высшей оценке по экономике или последнего по-настоящему беззаботного школьного лета.       Он дурачится, и он влюблен. И сочетания лучше и хуже придумать просто нельзя, даже если попытаться — а он и не пытается.

Даже самое тёмное небо

Когда-то станет рассветом,

Значит, я тоже смогу им быть

      Когда Джинни делает ему расклад, с напыщенностью выкладывая карты таро на ковре, Блейз почти смеется в голос: ему выпадает карта дурака.       — Чистый лист, беспечность, новые возможности, любопытство, риски. Карты пророчат тебе обновление.       — Звучит так, будто ты нашла букварь и все слова подряд читаешь.       Она обещает больше никогда ему не гадать, он — сохранить этот блеск в ее глазах любой ценой.

Моё небо было сплошной туман,

Теперь у меня каждый день салют

      Джинни всегда смотрит на него как-то наивно-нелепо, словно ребенок, который пытается уличить фокусника во лжи или поймать родителей на унизительной игре в Санта Клауса. В ее взгляде подозрительность и нежность, отблески веселья и тревоги — привычный коктейль юности, перетекающей в молодость, когда любой шаг хочется делать взвешенно и вместе с тем абсолютно необдуманно. Блейз, никогда не любивший зрительный контакт, впервые им упивается: он захватывает каждую искру в ее зрачках, окаймленных изумрудом, стараясь насытиться сыплющимися звездами сполна.       Пересечение их глаз — столкновение оголенных нервных систем, фейерверк эмоций, затягивание привязанности в канат. Оно обрушивает облака и ломает Вселенную надвое, но это не пугает, отнюдь. Чистый лист, новые возможности, любопытство — даже если она сказала это, чтобы над ним позабавиться, она удивительно точно напророчила все его ощущения и планы на месяцы и годы вперед.       Блейз не знает, каким было небо над его головой до того, как он принял решение одолжить ей ручку, но точно помнит, как вспыхнул салют в голове, когда она впервые поцеловала его, прощаясь после прогулки.       Может, это не любовь, может, это не то, о чем пишут в книгах, может, у них с Джинни вышел искаженный романтический сюжет. Может, эти салюты озаряют небосвод перед тем, как он окончательно потухнет, и может, впору остановиться.       Может, может, может — только Блейз не променяет ни одну из этих вспышек, ни одну унцию этого чистого, пронизывающего все тело чувства на килограмм правды или тонну реальности.       До нее небо было мрачнее чернил, а без нее — сломает ему плечи. До нее жизнь была полна философских рассуждений, выворачивающих наизнанку, а без нее — станет безвкусной жвачкой.       До нее он не умел любить, а без нее — разучится навсегда.