В тоске есть своё искусство

      Прогресс совершается по одному стежку за раз.              Так говорила бабушка Гермионы, когда та, свернувшись клубочком на полу, играла с концом шарфа или пледа, который бабушка вязала в тот момент.              — Почему это занимает так много времени? — спрашивала Гермиона.              — Потому что это сложно.              — Но почему?              Джин задерживала взгляд и говорила:              — Подумай о мелодиях, которые ты играешь в оркестре. Каждый стежок — это нота. Вот этот, например, до-диез. — Гермиона хихикала. — Нельзя просто так соединить ноты, не подумав, где именно должна звучать каждая из них. Но если расположить их правильно — вместе они создадут нечто прекрасное.              Она подняла шарф — яркую ткань в красно-кремовую клетку.              — Симфонию.        ________       

Четвёртый курс

             Гермиона сидит в гостиной Гриффиндора, освещённая удушающим жаром камина. Её пальцы болят до самых костей; суставы ноют и умоляют о пощаде. В руках она держит источник своих мучений — комковатую, перекошенную полосу серой пряжи, которую в каком-нибудь параллельном мире, пожалуй, можно было бы назвать шарфом.              Если бы только она проводила больше времени с бабушкой до её смерти. Если бы только сидела, прижавшись к её коленям, и повторяла ловкие движения её пальцев, а не пряталась с книгой во время визитов в детстве.              Она тяжело вздыхает и берётся за шапки.        ________

Шестой курс

      Библиотека — ужасное место для вязания. Ужасное место для ужасной вязальщицы.              Она освободила ровно ноль домашних эльфов. Но нужда заставляет.              Спрятавшись в дальнем углу, она перестаёт существовать. Если Гермиона уколет палец и никто этого не заметит, действительно ли у неё пойдёт кровь?              (Да.)              Тяжёлые шаги. Мелькание чего-то светлого. Её грудь сжимается. Она знает эти шаги. Знает это лицо. Жестокий яд, льющийся из его уст, распускает её, словно размотанный клубок пряжи.              Его взгляд встречается с её.              А потом — ничего.              Он отводит глаза.              И идёт дальше.              А Гермиона снова остаётся одна — с окровавленными пальцами и неровными петлями. ________       Прогресс совершается по одному стежку за раз.              Она шепчет эту мантру под одеялом, хотя за три месяца они так и не приблизились к поискам следующего крестража.              Гермиона напевает её в душе, пока тщательно смывает с себя усталость перед очередным днём, полным глупцов, бесконечной бюрократии и обесценивающих фраз вроде: «Это же твоя первая работа, тебе нужно сначала всему научиться».              Эта фраза живёт на стикере, приклеенном к зеркалу в ванной — соседствует с её покрасневшими глазами и вялыми движениями в тот месяц, когда она рассталась с Роном.              Эта фраза остаётся верной до тех пор, пока в двадцать четыре она не входит в квартиру Гарри на его новоселье. Тео целует её в щёку, чем приятно удивляет. Он и Гарри идеально подходят друг другу, как два неровных кусочка пазла, оба с изъянами, но идеально сочетающиеся.              В другом конце комнаты она замечает пару знакомых и в то же время незнакомых серебристых глаз. Они сужаются, когда Гермиона встречается с ними взглядом. Прищуриваются, когда она разматывает с шеи объёмный серый шарф, связанный вручную. Осуждают, когда останавливаются на кривых петлях. И равнодушно скользят в сторону — так же быстро, как нашли её.              Словно она — ничто. Это больно, хотя и не должно быть.              Гермиона качает головой и наливает в бокал глинтвейна почти до краёв.              Не о каком прогрессе и речи быть не может.        ________              Прогресс совершается по одному стежку за раз.              Она произносит это после четвёртого неудачного свидания за последние два месяца.              Любовь — вещь переменчивая, — напоминает она себе. У неё есть Живоглот, её любимые книги и собственный ум — всё, что нужно для компании.              Но, боги, как же одиноко.        ________              Вечность проходит за те несколько секунд, что она стоит на пороге. Но Гермиона рада за своих друзей.              Искренне рада.              Снег тает вокруг её сапог.              Она открывает дверь.              — Осторожнее, эта штука выглядит так, будто готова затащить тебя обратно в преисподнюю.              Гермиона резко оборачивается, сжимая губы в тонкую линию.              — Малфой.              — Грейнджер.              — Что ты здесь делаешь?              — Насколько я помню, Тео мой друг тоже. — Он ухмыляется и теребит шерстяные концы её последнего шарфа — тёмно-синего с бордовым.              — Не трогай.              Он напрягается, готовясь к бою. Сердце Гермионы учащённо бьётся. Оно распознаёт угрозу, когда видит её.              — Это шарф или разбойничья накидка?              — Не все из нас предпочитают роскошь практичности, — холодно отвечает она, бросая взгляд на его шарф. Чёрный. Шёлк с кашемиром. Не ручная работа.              Он делает глоток горячего напитка. Это не просто чай — от него пахнет лимоном и чем-то покрепче. Его глаза сверкают поверх кружки, и впервые Гермионе кажется, что они вовсе не похожи на мутную воду.              А потом появляется Тео.              — Поздравляю с помолвкой, — говорит она. Он благодарит её, и уже в следующую секунду уводит Малфоя прочь.        ________              Вихри закручиваются у её ног. Ветер играет с её волосами.              — Осторожнее, не хотелось бы, чтобы подружка жениха улетела ещё до начала церемонии.              — Малфой.              — Грейнджер. — Его губы изгибаются в улыбке. Это стало почти ритуалом, песней и танцем. Они не друзья, их связывает лишь случай и обстоятельства.              Она его не ненавидит. Но сама мысль о нём вызывает странное ощущение в животе, словно при виде старой ведьмы и юной девушки одновременно — в зависимости от того, как на это смотреть. Он не совсем вписывается. Как острый камешек в обуви, давящий на подошву с каждым вторым шагом.              — Моя речь разнесёт твою в пух и прах.              Он чокается с ней бокалом шампанского.              — Договорились.              Одну короткую церемонию, две впечатляющие речи и три бокала спустя Гермиона оказывается там, где совсем не ожидала: в объятиях Малфоя. Шафер и подружка жениха.              Рука Малфоя в её руке тёплая и успокаивающая. Другой рукой он скользит по шёлку на её пояснице, мягко направляя её в движениях, которые он знает с детства, в танцах, отточенных годами. Он был создан для этого, соткан из такой элегантной, такой утончённой ткани…              — Всё в порядке? — Малфой шепчет с лёгкой усмешкой.              — Прекрасно, — отвечает она, сдержанно улыбаясь и отворачиваясь от его слегка нахмуренных бровей.              Как быть честной, если то, что её волнует, это он? Точнее, то, как ей удобно в его объятиях. Блеск его серебристых волос в мерцающем свете. Твердые линии его плеч под её ладонью.              И то, что ей хотелось бы танцевать с ним снова и снова.        ________       Малфой играет с бахромой её шарфа. Он отдыхает на одной половине бархатного дивана в гостиной Тео и Гарри. Гермиона занимает другую половину, слишком сосредоточенная на том, как близко его колено к её бедру, и как его руки касаются её через ткань, и…              — Какой это тип пряжи?              — Обычная смесовая шерсть. Я не плаваю в галлеонах, как некоторые. — Она бросает взгляд на его дорогие костюмные брюки и рубашку с намёком.              Малфой фыркает.              — Не все из нас предпочитают роскошь практичности. — Он повторяет её слова, сказанные несколько месяцев назад, и она не может скрыть улыбку.              Его губы дёргаются. Он доволен.              — Ты когда-нибудь сделаешь мне такой же, Грейнджер?               Да, думает она. Она сделает для него всё, что он пожелает.        ________              На то, чтобы выбрать цвет, уходит несколько недель. Её руки колеблются между чёрным, синим и тёмно-зелёным, прежде чем Гермиона наконец останавливается на светло-сером оттенке, напоминающем ей глаза Малфоя.              Потом ещё три дня — чтобы набраться смелости начать. Малфой будет ждать совершенства. Он никогда не соглашается на меньшее.              Когда она впервые садится вязать, кажется, что её суставы забыли, как сгибаться. Кончики пальцев — как набирать петли. Веки опускаются, и Гермиона будто снова на шестом курсе, сдерживает слёзы от отчаяния, пока спицы колют нежную кожу.              Стоит ли это того?              Понравится ли ему?              Что она вообще может предложить кому-то вроде него?        ________              Они сидят у пианино в гостиной дома на площади Гриммо.              Она наблюдает, как его пальцы ловко танцуют по клавишам, выписывая сложную мелодию, что замирает в прохладном воздухе и будто прилипает к её рёбрам. Гермиона закрывает глаза, слегка покачиваясь в такт — и вздрагивает, когда её плечо задевает Малфоя.              Она тихо напевает и чувствует, как он улыбается. Хотелось бы запечатать этот момент в бутылку и продавать как надёжное средство для вызова Патронуса.              Руки Малфоя движутся уверенно, скользя по клавишам. Голубоватые вены под бледной кожей вздрагивают с каждым движением. Он расслаблен так, как она никогда раньше не видела — словно родился за этим инструментом, создан специально для того, чтобы заключить её в кокон из сладчайших симфоний.              Он бросает на неё взгляд и ухмыляется. Она не может отвести глаз. Сердце делает лишний удар.              Он направляет её руку к клавишам, нажимая на её пальцы, заставляя выбивать аккорд сопровождения. Кукловод, а она — на его нитях.              Это опасно.              Она падает.              И конца этому не видно.        ________              Малфой повсюду. Он в том, как она пьёт чай: чёрный, с ложечкой мёда, как и он. В очертаниях и отблесках серебристых прядей, падающих на лоб, в тени, что ложится на его скулы под ярким дневным солнцем. В длинных пальцах, барабанящих по бёдрам, когда ему скучно.              Его острая насмешливость проявляется в пабе по пятницам — и это настоящее удовольствие: видеть, как он направляет её на других. Смеяться вместе с ним. Иногда он смотрит на неё в такие моменты — и та тайная улыбка, что мелькает на его губах, разрушает весь её мир.              Однажды Малфой появляется на традиционных пятничных посиделках — в тёмно-сером костюме-тройке, — и Гермиона не может сделать ничего, кроме как беспомощно смотреть на это живое полотно перед собой.              — Язык проглотила, Грейнджер? — шутит он, наклоняясь, чтобы прошептать ей на ухо.              Ещё одна тайна. Только для них.              — Просто пить хочу, — отвечает она автоматически и морщится, делая глоток тёплого огневиски. Щёки заливает жар.              Он смотрит на неё медленно, оценивающе, с ленивым удовольствием.              — Я тоже, Грейнджер. Очень даже тоже.        ________       Прогресс совершается по одному стежку за раз. Один стежок — для Живоглота, который составляет ей компанию в уютной квартире. Один — для Гарри, для Тео, для Джинни и для Малфоя.              Обратный стежок — для родителей.              Ещё один — для одиночества.        ________              Гермиона берёт в руки уже третью попытку связать шарф для Малфоя, твёрдо решив: этот будет лучше предыдущих. Как и он, шарф должен быть идеальным.              Впрочем, надеяться на совершенство, пожалуй, было слишком смело.              Слишком занятая мыслями о том, понравится ли Малфою подарок и как он будет смотреться на его шее, Гермиона вдруг осознаёт, что не может вспомнить разницу между «зернистым» и «моховым» узором.              Пряжа путается. Гермиона дёргает за нить и видит, как последняя связанная полоса распускается быстрее, чем она успевает понять, что происходит.              Ну что ж.              Она тяжело вздыхает — и берётся за четвёртую попытку.        ________              Изменения.              Ей нужно что-то, что встряхнёт её, вырвет из этого застоя — из бесконечного цикла проснуться, поработать, поужинать, умереть внутри, заснуть. Когда она была моложе, а мир казался огромным и непостижимым, у неё была цель. Г.А.В.Н.Э. вдохновляла её, давала ощущение смысла. А хождение по натянутому канату бюрократии Министерства — не то, ради чего стоит жить.              Устав от застоя, Гермиона подаёт заявку на новую должность — директора Отдела по делам магических существ. Она взволнованно рассказывает об этом друзьям за ужином. Те поддерживают её, и мысль о том, что рядом есть люди, которые останутся на её стороне, даже если всё пойдёт не так, наполняет её уверенностью. Безопасная сеть, готовая поймать, когда она неизбежно упадёт.              Малфой наклоняется к её уху и шепчет:              — Они будут глупцами, если не возьмут тебя.              Эти слова будто поджигают её кровь. Его бедро прижато к её, и он, похоже, не спешит отодвинуться. В баре, среди друзей, поглощённых разговорами, они будто окружены завесой тишины — отдельной реальностью, где существуют только они двое.              В этот момент ей кажется, что она могла бы взобраться даже на Эверест.              Потом они отворачиваются, погружаются в другие разговоры — не обмениваясь ни словом, кроме едва ощутимого касания бёдер под столом.              Но этого достаточно.              Один стежок за раз. Один — лучше, чем ни одного.        ________              Если шарфы — это симфонии, как говорила её бабушка, то её шарф — это фальшивая какофония хаотично переплетённых нот, которые едва напоминают музыку. Её шарф — это визг поезда на крутом повороте, пронзительный свисток на матче по квиддичу, гул автомобильных сигналов и разговоров, когда она идёт по улицам центра Лондона.              Она опускается над спутанным клубком и распускает работу стежок за стежком. Начинает заново. Её пальцы в крови — но это того стоит.        ________              Ноябрь приносит с собой пронизывающий холод — и ещё более жестокую реальность.              Гермиону вызывают в кабинет начальника Отдела, и она едва сдерживает улыбку, усаживаясь на стул напротив стола. Сейчас ей предложат работу, и она чувствует это каждой клеточкой.              Но…              Её лицо бледнеет, когда он сообщает новости.              Гермиона возвращается к своему столу, подаёт заявление на больничный и плетётся домой.              Там, укрывшись одеялом, она заваривает чай — и добавляет в него что-то покрепче.              — При всём уважении, мы опасались, что ваши методы будут… неправильно восприняты. Мы решили выбрать кого-то, кто лучше подходит для управленческой роли, — сказал он. Имелось в виду кого-то мужского пола. Кого-то более популярного. Кого-то менее напористого.              Ещё одна дверь закрылась. Ещё одна возможность упущена.              Разве это справедливо? Гарри — глава аврората, Тео — старший Невыразимец, Джинни — капитан «Гарпий», а Малфой руководит целым инвестиционным подразделением «Flint Securities». Он всегда оказывается на вершине.              Что у них есть такого, чего нет у неё? Куда подевалась та блестящая, неудержимая, обречённая на успех Гермиона Грейнджер?              Её тело готово рухнуть под тяжестью собственных неудач.              И вдруг все стежки начинают распускаться. ________              Работа больше ничего не значит. Гермиона приходит, пишет служебные записки, делает вид, что слушает на совещаниях — ровно настолько, чтобы не допустить ошибки, — и ровно в пять вечера уходит домой через каминную сеть.              Встречи с друзьями тоже не радуют. У них и без неё жизнь бьёт ключом. А она предпочитает тонуть в своём унынии.              По квартире тихо звучат старые пластинки отца — The Smiths, Joy Division, Fleetwood Mac — путешествие по миру утрат и меланхолии.              Живоглот устраивается рядом, тёплый и пушистый. Гермиона сжимает его длинную рыжую шерсть, наслаждаясь её мягкостью, и задумывается, чем сейчас занят Малфой.        ________              Три недели проходят без происшествий. А потом её вызывают.              Однажды вечером, после работы, она заходит в квартиру Малфоя. Он сказал, что они должны обменяться рождественскими подарками.              — Я не смогу прийти на вечеринку к Тео и Гарри в этом году — рабочая поездка в Брюссель, — объяснил он. — Но хотел бы вручить тебе подарок, если найдёшь для меня пару минут.              Конечно найдёт. Для него она всегда найдёт время.              Гермиона появляется по указанному адресу через камин и оказывается в уютной, обжитой гостиной — куда более тёплой, чем она ожидала.              Они проходят через привычный ритуал: напитки, короткая экскурсия, попытка притвориться непринуждёнными.              — Твой подарок, — говорит Малфой, протягивая ей свёрток в серебристой бумаге с аккуратным красным бантом.              Он подарил ей кожаную папку с её инициалами.              — Для твоей новой работы, — поясняет он.              Гермиона смотрит на него с недоумением.              — Но я же не получила должность.              — Может, не эту, — отвечает он. Его взгляд задерживается на ней, словно серебристый снег, начинающий таять при первых признаках весны. — Но следующую.              Странное, тёплое чувство расползается у неё в груди. Похоже на искупление. На надежду.              Её шарф и рядом не стоит с подарком Малфоя. Его подарок — такой же безупречный и уместный, как он сам. А она — нет.              — Твой подарок немного задерживается, — говорит Гермиона, отворачиваясь. — Но я надеюсь, он будет готов к Новому году.              — Неважно, — произносит он. Ей кажется, или Малфой придвигается ближе? — Мне ничего от тебя не нужно. Ты же это знаешь?              И она знает. Слишком хорошо.              — Мне пора, — шепчет девушка и поднимается с дивана.              Чья-то рука обвивает её запястье, останавливая движение.              — Останься.              Её сердце вырывается из груди. Один короткий вдох — и за эти полсекунды она проживает целую вселенную возможностей: он хочет, чтобы я осталась; он любит меня; я дура; ничего хорошего из этого не выйдет.              Гермиона смотрит на его пальцы, охватывающие её запястье, такие тёплые, будто целебные. Стоит ему лишь сжать сильнее — и у неё останутся синяки в форме его ладони.              — Зачем? — спрашивает она хрипло, едва слышно.              — Ты знаешь зачем.              И все её стены рушатся, осыпаясь пылью. Если она останется — пути назад не будет. Если останется — он разобьёт её.              Гермиона поворачивается к нему и шепчет:              — Да.              А затем он притягивает её к себе, и она оказывается у него на коленях, в безопасности в его объятиях. Его руки скользят по изгибам её спины, словно изучая карту, удерживая её так, будто она хрупка и может ускользнуть.              Их дыхание сливается в одно. Его губы слегка приоткрываются. Столько всего можно сказать и сделать — и ни минуты, чтобы успеть. Гермиона наклоняется к нему.              Они встречаются взглядом и губами.              Его поцелуй звучит как мелодия — сначала мягкая и лёгкая, словно вступление к чему-то великому. Симфония.              Леггьеро.       Больше нот вливается в мелодию — его успокаивающая рука на её подбородке, тихие, напряжённые звуки, вырывающиеся из его груди. Музыка нарастает, становясь всё более напряжённой с каждым задержанным вдохом. Его губы пахнут Эрл Греем и духовыми инструментами.              — Драко, — вздыхает она, цепляясь за его плечи, словно они — сама жизнь.              Малфой стонет и притягивает её ближе. Гермиона наклоняется вперёд — на его грудь, прижимаясь к его бёдрам. От доказательства его желания у неё перехватывает дыхание, и девушка задаётся вопросом, хотел ли он этого так же сильно, как она.              Вторая часть симфонии начинается с того, что он кладёт руки ей на бёдра, удерживая её на месте, пока несёт через порог в свою спальню. Музыка замедляется, когда Малфой аккуратно укладывает её на кровать и смотрит на неё с таким благоговением, что это грозит полностью лишить её самообладания.              — Чёрт, — шепчет он снова и снова, снимая с неё одежду и пожирая её взглядом.               — Чёрт, — шепчет он, проводя руками по её животу.              Чёрт, он нежно целует её в ключицу.              Чёрт, он спускается ниже и оказывается между её бёдер.              А потом наступает её очередь.              — Чёрт, — выдыхает она, когда его губы скользят по внутренней стороне её бедра.              Чёрт, он прижимается к ней губами и проводит языком по её клитору.              Чёрт, его пальцы впиваются в её бёдра и удерживают на месте.              Чёрт, она кончает, насаживаясь на его язык, и этот звук повторяется бесконечно, словно хор хриплых мольб.              Она притягивает его к себе и с дрожью расстёгивает пуговицы на его рубашке. Малфой снимает её, не отводя взгляда, и Гермиона едва может перевести дыхание. Тревога сдавливает её; она не может слишком глубоко размышлять о том, что это значит. Не может спросить его, что это значит для него. Является ли это случайной интрижкой или его желание тоже рвётся наружу.              Гермиона не может думать ни о чём из этого, потому что он был ей слишком нужен.              Мазохизм ли это?              Возможно.              Неизбежно?              Определённо.              — Боги, ты потрясающая. Можно?.. — Малфой делает жест в сторону края кровати, где она лежит, и Гермиона жадно кивает.              Он полностью раздевается, опускает руку к своему члену и поглаживает его. Гермиона не может отвести взгляд.              Её ноги дрожат, а в животе всё сжимается от отчаяния.              — Ты мне нужен.              Она прижимается к изголовью кровати и тянет его к себе. Малфой опускается сверху, едва удерживаясь на руках.              Жар разливается по её венам. Пустые уголки её разума заполняются напряжением, стирая все мысли, кроме Драко.              Он прячет лицо в изгибе её шеи и оставляет след из нежных поцелуев по её коже.              — Знаешь, — шепчет он, — сколько раз я это представлял?              Она примерно догадывается.              — Каждая часть тебя совершенна. Настоящее произведение искусства. Я теряю рассудок, когда ты рядом.              Гермиона уже много лет не думала так ясно.              — Иногда я скучаю по тебе даже когда мы вместе, и это пугает меня.              Гермиона уже не помнит, каково это — существовать и не скучать по Драко. Она притягивает его к себе, их груди соприкасаются, и она целует его во второй раз — и, будем надеяться, не в последний.              Начинается третья часть симфонии. Тысячи желаний сливаются воедино, когда Драко находит правильное положение и едва входит в неё. Она сжимает его, желая большего, всего, что он готов ей дать. Малфой владеет её разумом и телом, сам того не подозревая, стремясь к её неминуемому разрушению.              Драко вздрагивает. Прижимается лбом к её лбу. Выдыхает её имя, словно молитву, и глубже погружается в неё, словно заявляет на неё права.              Она перестаёт существовать. Перестаёт принадлежать самой себе. Сколько раз Гермиона лежала в постели, в ванне, в полудрёме — и представляла, как Драко её трахает?              Гермиона запрокидывает голову, и их губы встречаются. Их руки сплетаются над её головой, когда Драко входит в неё полностью — один, два, три коротких вдоха, — и вот их бёдра соприкасаются, и она на пути к маленькой смерти.              Неудивительно, что его так называют. Потому что Гермиона умирает и возрождается под прикосновениями Драко снова, и снова, и снова.              Он наклоняет голову и слегка кусает её мочку уха, зацепив её зубами и игриво касаясь языком, словно говорит маленькое «привет». Гермиона тихо стонет.              Всё её тело напряжено, готово сойти с ума, словно провод под напряжением, готовый разорваться. Она жаждет его, даже когда он наполняет её так глубоко — он окутан в ней, и этого всё равно недостаточно, никогда не достаточно.              — Драко, пожалуйста… — Её шёпот звучит как признание.              Его ответный стон — тоже признание. Ещё больше признаний вырывается наружу без остановки.              — Боги, ты чувствуешь…              — Невероятно.              — Как ты можешь быть настоящим?              Шепчущий вздох возвращает её в этот мир, спуская с небес, что зовутся Драко между её бёдер.              Их имена, срывающиеся с губ, словно секреты, пропитанные вином, звучат как сонет для её ушей. Их многослойные стоны создают мелодию желания, хор нужды, пока она становится единым целым с огнём, наполненным жаром, танцующим по её венам.              Фортиссимо.       Драко проникает глубже, его толчки жёсткие, но нежные — невероятный контраст. Он быстро доводит её до предела. Она чувствует каждое движение, каждый толчок. Чувствует, как он глубоко проникает в неё.              Её ногти оставляют красные полумесяцы на его спине. Они поднимаются выше, вместе, шаг за шагом. Опора здесь, захват там.              И как только симфония готова достичь пика, Гермиона притягивает Драко к себе и наслаждается его твёрдым теплом и весом, прижимающим её к кровати.              Она впивается в него поцелуем и прижимает к себе. Стонет ему в рот и дрожит вокруг него, пока поднимается на волне наслаждения.              Всё, что она видит — это Драко.              Всё, что она ощущает — это Драко.              Всё, чем она дышит — это Драко.              Он в её мыслях, между её ног, в каждом атоме, из которых состоит физическая оболочка Гермионы Грейнджер.              Драко кончает несколько раз подряд: его руки сжимают её затылок, запутываясь в густых кудрях, а бёдра двигаются вперёд в ритме стаккато, замедляясь, замедляясь, замедляясь, пока он не иссякает.              Лентаменто.              Они отдыхают, наслаждаясь близостью. Позволяя телам переплестись, пока они не сливаются воедино.              Его пальцы танцуют вдоль её бока, рассказывая историю по талии и бедру. Она в ответ ласково скользит руками по линиям его спины.              — Это было… — Он замолкает, и ему не нужно заканчивать фразу, потому что он словно считывает чувства Гермионы.               Они расстаются. Приводят себя в порядок.              Она опустошена.              Она не знает, что делать дальше. Её сердце всё ещё бьётся где-то между бёдер, реагируя на каждое движение. Драко видит её насквозь — он всегда так мог? — и притягивает обратно в постель.              — Останься, — он шепчет ей в волосы, и она не в силах возразить. ________              Утро приносит с собой дождевые капли и туман в голове. Гермиона нежится в слишком большой постели Малфоя, укутанная в толстое пуховое одеяло. Всю ночь они оба лежали неподвижно, лицом друг к другу.              Гермиона пользуется тем, что Малфой ещё не до конца проснулся, и разглядывает его. Во сне черты его лица смягчаются: линия подбородка напоминает травянистый склон, а не скалистый горный хребет; губы похожи на пышные кучевые облака, а не на жёсткие линзы. Его ресницы мягко трепещут при каждом выдохе. Ей интересно, видит ли он сны.              Как бы Гермионе ни хотелось прижаться к его груди и наслаждаться возможностью его касаться, она не может расслабиться. Это не её реальность. Она не может позволить себе привязаться, подниматься всё выше и выше, чтобы неизбежное падение было ещё болезненнее.              Поэтому она тихо выскальзывает из постели и на цыпочках идёт в ванную, чтобы освежиться. Затем, с неизменным любопытством, исследует примыкающую гардеробную.              Она проводит пальцами по его шкафу с нарастающим ощущением тревоги. Пальцы скользят по тонкому шёлку, шерсти и льну — мягчайшим трикотажным изделиям из альпаки и самым гладким классическим рубашкам. Ей здесь не место. Мир Малфоя — это богатство, власть и утончённость, а её мир — это кривые, колючие шарфы и горький, передержанный чай.              — Надень это, — появляется Малфой позади и срывает с полки мягкий чёрный джемпер.              Она вздрагивает и отступает, врезаясь в его грудь.              — Ох…              — Осторожнее, — усмехается он. — Я держу тебя.              Одной рукой он обхватывает её за грудь, чтобы она не упала. Малфой касается носом её макушки и замирает. Гермиона поворачивается, а затем он поднимает её руки и аккуратно надевает джемпер через голову — и он такой нежный, такой чертовски осторожный…              Она отступает.              — Мне, наверное, пора идти.              Малфой фыркает.              — Что?              — Останься. — Он проводит рукой по её руке, и она с раздражением чувствует дрожь, которую это вызывает. Гермиона вспоминает, как прошлой ночью он говорил ей то же самое.       Останься.              — Я приготовлю чай.              Перспектива выпить чаю с Малфоем — и всё, что за этим последует, — манит. Но ей стоит лишь закрыть глаза и вспомнить натёртые пальцы, мозоли от вязальных спиц, порванные, кривые стежки её жалкой попытки подарка.              Остаться на чай с Малфоем — значит искушать судьбу, чего она себе позволить не может. Пытаться соединить их разные миры, принять незнакомый облик, чтобы спрятаться в трещинах его идеального мира.              — Я не могу.              — Почему?              — Потому что… это…              — Грейнджер, не делай… не делай этого. — Он проводит рукой по её телу.              — Чего «этого»?              — Бегство. Ты боишься. Я вижу это.              — Ты ничего не знаешь…              Он прерывает её и страстно целует, заглушая все дальнейшие протесты. Его руки зарываются в её волосы, и это так же правильно, как и прошлой ночью, — так же страстно и успокаивающе. Она прижимается к нему и стонет, несмотря на здравый смысл.              Малфой отступает. Они оба задыхаются.              — Хватит всё обдумывать, и скажи, что не так.              Её разум затуманен после поцелуя. И только поэтому она отвечает:              — Ты — это слишком для меня. Или я — это слишком для тебя. Я не…              Малфой хмурится.              — Слишком?              Как объяснить? Что он не может видеть её и хотеть её такой, какая она есть? Что он слишком безупречен, недосягаем, как статуэтка на самой высокой полке у её бабушки? Что на него можно смотреть, но нельзя трогать?              — Ты… вот такой, — Она выбирает эти слова, проводя рукой по тонким шелкам и аккуратно развешанным жакетам в его шкафу. — А я…              Возможно, он догадывается о её смысле, потому что лицо его смягчается.              — Я год работала над твоим рождественским подарком, — бормочет Гермиона. — И он ужасен. Отвратителен. Я просто… не могу ничего сделать правильно. — Она топает ногой, как капризный ребёнок.              — Какой подарок?              — Шарф. Или это должно было быть шарфом. Но он… у тебя уже есть такие, так зачем тебе моя жалкая попытка? Это было так самонадеянно с моей стороны.              Малфой хмурится. Уголки его губ опускаются.              — Ты закончила?              Щёки Гермионы пылают, она кивает.              — Я хочу тебе кое-что показать.              Он обходит её и тянется к коробке на верхней полке шкафа. Снимает крышку и достаёт до боли знакомую серую ткань.              Она тянется к нему. Дешёвая, колючая шерсть возвращает её на четвёртый курс, когда она вязала у камина, пока пальцы не покрылись кровью. И сейчас, так нелогично видеть этот шарф в доме Малфоя. Вены пронизывает диссонанс.              — Почему он у тебя?              — Не знаю, — говорит он. — Я забрал его, чтобы подшутить над тобой. Чтобы испортить то, над чем ты так усердно трудилась, ради удовольствия увидеть твою неудачу. Но получилось… что-то другое. Я злился на тебя за то, что ты могла просто делать что-то, вкладывать душу во что-то, даже если не получала вознаграждения. Ты была невыносимой.              — Спасибо, — сухо отвечает Гермиона.              — Но этот шарф… тут есть маленькое пятно крови, видишь? — Он проводит большим пальцем по ржавому пятнышку у неровного края шарфа. — У тебя шла кровь, но ты продолжала вязать его, потому что тебе это было важно. А мне тогда ничего не было важно.              — Ты уже не тот человек, что тогда.              — Я знаю. — Его взгляд встречается с её, в глазах что-то сверкает. — Вот почему я сохранил его.              — Драко… — Она прерывисто вздыхает, смеясь, и, к своему огорчению, чувствует, как в уголках глаз скапливаются слёзы. Гермиона не может и не будет плакать.              — Эй. Прости. Я не хотел…              На этот раз пришла её очередь заставить его замолчать. Её поцелуй был быстрым, но настойчивым, он обещал нечто большее.              Увертюра, начатая заново.              — Спасибо, — шепчет она у его губ.               Может быть, у них всё получится. Может быть, они подходят друг другу, несмотря на все различия. Он хранил её шарф больше десяти лет, и неважно почему. Важно лишь то, что он это сделал.              — Останься, — повторяет он, и на этот раз Гермиона кивает. Улыбается. Расцветает.              Драко обвязывает её шею запятнанным кровью шарфом и притягивает к себе для ещё одного поцелуя.               И вот так просто она снова стала целой.