Пламя свободы

Тропа начиналась сразу за деревней и тут же ныряла в сырой еловый лес, где даже в полдень царил полумрак. Старый торговый тракт, когда-то вымощенный камнем, теперь зарос мхом и папоротником; плиты провалились, корни вывернули их наизнанку. Много лет никто не чистил и не ездил, только следы кабанов да редкие отпечатки сапог охотников. Амен шёл первым. Полный рыцарский доспех: потемневшая, почти чёрная сталь, вмятины от клинков и булав, наплечники с выщербленными краями. При каждом шаге железо скрипело и лязгало, будто старый котёл, который забыли снять с огня. Эвтида следовала в пяти шагах позади, в шерстяном плаще с глубоким капюшоном. Лицо почти полностью скрыто тенью, видны только кончик носа да губы, сжатые в тонкую линию. Тишина держалась ровно до первого поворота. — Тяжело, наверное, таскать на себе целую кузницу? — бросила она, голос приглушённый за капюшоном, но с явной насмешкой. Амен не обернулся, только плечи чуть дёрнулись. — Лучше кузница, чем пустая голова, — отрезал он хрипло, бросая недвусмысленный намёк. — Идёшь медленно, знахарка. Ноги вросли в землю, что ли? — Ноги у меня лёгкие. Просто не хочу спотыкаться о твои железные гробы. Он фыркнул, и звук был похож на ржавый дверной крюк. Через час небо прорвало. Дождь пришёл сразу стеной: холодный, злой, с ветром, что хлестал по лицу ледяными иглами. Капли застучали по доспехам Амена, будто кто-то сыпал горох на железный лист. Через минуту сталь покрылась сплошной плёнкой воды; из-под наплечников потекло ржавое, бурое нечто. Он вдруг поскользнулся на мокром камне, нога уехала в грязь по щиколотку, доспехи взревели, как раненый зверь. — Твою ж мать… — вырвалось у него сквозь зубы. Эвтида, шедшая сзади, не удержалась: короткий, отрывистый смешок вырвался из-под капюшона. Амен замер, потом медленно повернул голову. Глаза красноватые, злые. — Чего смеешься, знахарка? — Ничего, — она пожала плечами, не скрывая улыбки. — Просто красиво падаешь. Как железная башня, которую ветром качает. Он выдернул ногу из грязи с чавкающим звуком и пошёл дальше, не отвечая. Только доспехи теперь скрипели громче, будто в такт его раздражению. Дождь лил и лил. Эвтида подняла капюшон выше, пряча лицо, и пошла следом. Ржавчина, молчанки и холод — вот и всё их первое утро вместе. Пока что этого хватало. К полудню тропа превратилась в узкую полку, вырубленную в скале века назад и с тех пор забытую всеми, кроме ветра. Слева отвесная стена, а справа — пустота. Внизу, метрах в двухстах, клубился туман, будто кто-то разлил молоко по дну ущелья. Наверху были низкие, рваные тучи, готовые в любой момент обрушиться новым дождём. Ветер бил в лицо, выл в расщелинах, рвал плащ с плеч, выдавливал слёзы из глаз. Эвтида шла, прижимаясь к скале, пальцы вцеплялись в мокрый камень, каждый шаг был борьбой. Ветер поймал её на повороте, ударил в грудь, и она качнулась к краю. Один ботинок соскользнул с мокрой плиты, щебень посыпался вниз, исчезая в тумане без звука. В следующее мгновение железная рука схватила её за локоть: хватка Амена была такой, что кости хрустнули. — Шагай, — прорычал он сквозь ветер, голос глухой из-под шлема. Не отпуская, он буквально протащил её следующие десять метров, пока тропа не расширилась и не дала опоры. Эвтида вырвалась, только когда они вышли на вершину перевала. Дышала тяжело, щёки горели от ветра. Амен отпустил её и пошёл дальше, будто ничего не случилось. На самой вершине стоял древний каменный столб — выше человеческого роста, весь в лишайнике и трещинах. На нём, едва различимый под слоем времени, был вырезан дракон: крылья расправлены, хвост обвивает колонну, глаза — пустые впадины. Эвтида замерла. Потом подошла ближе, подняла руку и провела кончиками пальцев по чешуе, по когтям, по выщербленной пасти. Камень был холодным, мокрым, но под ладонью будто пульсировал. Она не заметила, как задержала дыхание. Амен остановился в трёх шагах позади. Он видел. Видел, как её пальцы дрожат. Видел, как она на секунду закрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то, чего он не слышал. Но ничего не спросил, только отвернулся и пошёл дальше, а доспехи снова заскрипели под ветром. Эвтида опустила руку. На ладони остался серый след лишайника и крошечные чешуйки старого камня. Она сжала кулак и пошла следом. Только ветер выл им в спину, будто старый дракон всё ещё помнил, кто прошёл мимо его знака. К вечеру небо просто раскололось. Ливень хлестал так, будто кто-то наверху вывернул на них целое озеро. Вода лилась сплошной стеной, молния била где-то рядом, гром отдавался в зубах. Через полчаса пути уже не было видно тропы. Грязь чавкала под ногами, доспехи Амена гремели, как кузница в аду: каждая капля била по стали и отскакивала с металлическим звоном. Вода стекала по наплечникам, по латным рукавицам, собиралась в лужи внутри сапог. Он шёл, не сбавляя шага, и тихо, но грязно ругался сквозь зубы. Эвтида промокла мгновенно. Шерстяной плащ стал тяжелее вдвое, капюшон прилип к лицу. Она уже не пыталась отжать подол — всё бесполезно. И тут впереди, в серой пелене дождя, выросла башня. Старая пограничная сторожевая, из тех, что строили ещё при её прадеде. Круглая, из серого камня, с выбитыми зубцами наверху. Крыша обвалилась наполовину, но стены стояли крепко, а узкая дверь зияла чёрным провалом. Амен первым шагнул к ней, толкнул плечом, и дверь скрипнула и поддалась. Они ввалились внутрь одновременно, оба задыхаясь от бега и дождя. Внутри было темно, пахло сыростью, плесенью и старым сеном. Единственное окно-бойница пропускало тонкий серый свет. В углу лежала куча прелого сена, когда-то, видимо, для лошадей. Теперь оно было серо-зелёным от плесени и шевелилось мышами. Амен стянул шлем, бросил его на камень и звон пошёл по всей башне. Вода хлынула с волос, белых, как снег, прилипших ко лбу. Он стоял, тяжело дыша, пар поднимался от доспехов. Эвтида прислонилась спиной к стене, отжала косу — вода потекла по полу ручьём. Минуту они просто стояли, слушая, как ливень барабанит по остаткам крыши. Потом Амен хрипло выругался и начал расстёгивать ремни наплечников. — Разводи огонь, знахарка, — бросил он, не глядя. — Или сдохнем тут от холода, как собаки. Эвтида посмотрела на кучу сена, потом на него. — Сухих дров нет. Сено мокрое. И кремня у меня тоже нет. Он молча полез в поясной кошель, достал огниво и кусок трута, швырнул ей под ноги. — Тогда шевелись. У меня железа на себе — пуд, а ты уже синяя. Она подняла огниво, усмехнулась сквозь дрожь: — А я-то думала, ты вообще не чувствуешь холода. Железный человек. — Железо ржавеет, — буркнул он, стаскивая мокрый поддоспешник. — И мерзнет, как всё живое. Эвтида опустилась на колени рядом с кучей сена, начала выгребать из середины самое сухое. Пальцы дрожали, но работали быстро. Костёрок получился маленький, почти жалкий: несколько сухих щепок из середины сена и кусок трута. Пламя дрожало, но всё-таки грело. Амен присел на корточки, подул в угли, добавил ещё прутик. Эвтида сидела напротив, скрестив ноги, ладони тянула к огню. Мокрое платье прилипло к телу, волосы падали на лицо тёмными прядями. Он ворчал себе под нос: — Долго ты с огнивом возишься… ещё немного, и пальцы бы отвалились. — Могла бы и дальше сидеть, — ответила она спокойно. — Ты же всё равно не дал бы замёрзнуть своему золоту. Амен фыркнул, но без прежней злости. Просто звук, будто пар из котла вышел. Минуту было тихо. Только дождь за стеной да треск костра. Эвтида первой нарушила молчание: — Почему ты до сих пор в доспехах? Прошёл год, как тебя выгнали. Никто не заставляет. Он долго смотрел в огонь. Стеклянные глаза отражали пламя. — Потому что без них я голый, — сказал наконец. — А голым в этом мире долго не ходят. Эвтида подняла взгляд. Вопрос был простой, но в нём не было насмешки. — И… тяжело? Амен пожал плечами. Железо скрипнуло. — Тяжело. Двадцать пять фунтов стали на плечах. Ржавчина жрёт, ремни трут до крови. Но когда-то я дал клятву носить их, пока не искуплю… — он осёкся, сжал челюсти. — Пока не искуплю долг. Эвтида смотрела в огонь. — А если долг никогда не искупить? Он медленно выдохнул сквозь зубы. — Тогда носишь до смерти. Тишина повисла тяжёлая, но уже не враждебная. Эвтида тихо спросила: — И кому ты пообещал? Амен подбросил в костёр ещё щепку. Искры взлетели вверх и тут же исчезли в темноте. — Слишком много откровений для одного вечера, знахарка. Она кивнула. Больше не спрашивала. Только подвинулась чуть ближе к огню, так, что их колени почти касались друг друга. Эвтида порылась в мешке, достала тёмный, жёсткий кусок вяленого мяса, с усилием разломила пополам. Протянула одну часть через костёр. Амен взял без слов, откусил сразу, жевал медленно, будто пробовал не мясо, а собственные воспоминания. Тишина длилась, пока он не проглотил. — Ты ведь не просто проводник, правда? — спросила она тихо, не поднимая глаз от огня. Амен вытер губы тыльной стороной перчатки. — А ты не просто знахарь. — Я спросила первой. Он криво усмехнулся, впервые за всё время улыбка дошла до глаз, хоть и горькая. — Я убил человека, которого не должен был убивать, — сказал он в огонь. Голос ровный, будто рассказывал чужую историю. — Приказ был: деревня Лунного Излива, двадцать дворов. Подозрение в укрывательстве «драконьего отродья». Я должен был поджечь первый дом. Не поджёг. Командир поднял меч… я поднял свой быстрее. Потом ещё двоих, пока меня не скрутили. Выжгли клеймо перевёрнутым, бросили в огонь. Я выбрался. Теперь я «предатель Ордена». Он пожал плечами, будто это всё объясняло. — А ты? Эвтида смотрела в пламя так долго, что казалось, она не ответит. — У меня тоже есть клеймо, — сказала она еле слышно. — Только его не видно. Дождь всё ещё стучал по обломкам крыши, ровно, монотонно, будто кто-то наверху перебирал костяшки огромных чёток. Иногда капля прорывалась сквозь щели и шипела в углях. Амен сидел спиной к холодному камню, меч лежал поперёк коленей, ладонь на рукояти. Глаза полузакрыты, но сон к нему не шёл. Он просто смотрел в темноту, как привык смотреть в неё годами. Эвтида свернулась калачиком у костра, подтянув колени к груди, укрывшись плащом, как одеялом. Волосы разметались по прелому сену, лицо почти скрыто тенью капюшона. Огонь уже почти угас, оставались только красные угольки, от которых поднималось слабое тепло. Совсем тихо, так, что он едва расслышал, она прошептала в темноту: — Спасибо, что не дал упасть. Амен не ответил, только чуть сильнее сжал рукоять меча. Костёр догорел последним язычком и рассыпался серым пеплом. За стенами ветер выл протяжно, одиноко, будто старый зверь, потерявший стаю. Они оба не спали ещё долго.