Дворецкий АР

До вечера ещё было прейти дню, и день не начался, и время было утреннее, хотя и не раннее, но и непозднее, а в ту пору, когда свету довольно. Было видно, что ночью ветер снял почти все листья с деревьев, и только отдельные виднелись на иве за окном врозь и подалёку друг от друга, точно узкие и жёлтые аквариумные рыбки клюнули и прикрепились склеившимся губками к тёмным от вод ветвям. Это время дороги, время торопиться — люди едут на свою работу. Клариссе можно было не спешить. За окном слабый осенний дождь. Воздух тихий. Казалось, что ветви теперь разошлись дальше друг от друга и сделались тоньше. Капли гирляндами на нижней стороне ветвей, блики в каплях, редкий шорох в воздухе, журчание в водосточных трубах. В домашней работе есть нечто, роднящее её со временем: как время движется подобно солнцу, по кругу, чтобы вернуться на место своё, к источнику своему, и начать ход заново, так и домашняя работа от самого начала обещает продолжение, которое вернёт к своему началу, и окончание её вечером обещает начало утром другого дня и это успокаивает, и это хорошо. Кларисса зашла на кухню и могла бы заметить, что на стекло окна с внешней стороны налип мокрый маленький и жёлтый листочек вяза, чуть тронутый крошечными пятнами чёрной прели, и с краями в зубчик, по которым словно прошлись крохотной пилочкой. Наверное, ветер ночью принёс его и ветер унесёт его и в хрупкости этого события может тоже были законы времени. Кларисса уже прибралась в просторной ванной, наполненной ярким и по-хирургически чистым светом, словно в операционной, где, среди бликов на никеле и кафеле, пока протирала зеркало и полочки, переставляла его мужскую косметику: золотистые ампулы японской на плаценте, для втирания в кожу головы для роста волос, корейский крем в серебристом тюбике со столовыми клетками для лица, крем-масло в гранатовой шайбе для тела и ещё много другого. Сейчас надо было испечь на вечер печенье. Тесто следовало сделать, взяв жёлтое сливочное масло и много сахару, и настоящей ванили с Мадагаскара, и пропечь его в жаркой духовке, и как оно прокалится, а после остынет и отдохнёт к вечеру. Сладость должна была выйти рассыпчатой и крепкой одновременно, как он любил, ароматной прикуской к коньяку. Он полюбил и стал покупать, как появились деньги, дорогой и многолетний Леро. Французский коньяк, потемневший от старости, и печенье, словно скрывающее в себе радость, свойственную новогодним праздникам, и всё это после ужина. У Клариссы были маленькие изящные ладони и узкие, и если бы кто-то сейчас смотрел, как она мнёт тесто, вряд-ли отметил бы это, но если взять её ладонь в свою, то волнение подскажет: это настоящая женская ладонь, она теряется в мужской, и всё же она такая слабая. Кларисса поставила плотное тесто в холодильник и вышла с кухни. Свет на кухне она не включала и оставила её в том же приятном полусумраке. Листок на окне – пока Кларисса занималась тестом, у него отлип от стекла носик и задрался как у корабля – теперь отпал. Кажется, она этого не заметила. Она пошла в спальню, сменить шёлковое постельное бельё. Сама она была невысокая, стройная, и бёдра широкие и молодая грудь высокая. Чёрные велосипедки и топик того же цвета подчёркивали прелестные изгибы, объёмы, округлости. Если бы кто-то смотрел ей в спину, когда она выходила с кухни, то мог бы оценить прелесть сложения. Со стороны можно было дать и 18, и 17 лет. Глаза у Клариссы были зелёные, но радужка была светлая, точно акварельная, разведённая водой. Она, брюнетка, поднимала глаза и взгляд у неё был прямой, когда она смотрела через упавшие пряди волос – Митя, вернувшись с работы, вечером ставил её на колени и бил по щекам. * Митя Рождественский, недавно исполнилось 35 лет, подсовывал по четыре пальца под мышки, а большие ставил наверх. Поворачиваясь перед фотографом и скрещивая руки на груди, он думал, хорошо-ли видно надпись на его чёрной короткорукавной футболке: АЙТИ в БИЗНЕСЕ! Прямоугольник, надпись жёлтым. Динамично и демократично. Перед этим он целых десять минут растолковывал фотографу, как важно, чтобы принт был виден. Сейчас он прикидывал: в подписи к фотографии на корпоративном сайте лучше употребить слово диджитализация или цифровизация? Он ещё раз повернулся, следуя указаниям фотографа, приехавшего быстро-летучим поездом для съёмки из Питера в Москву. — Цифровизация! — решил он — время сейчас такое! Слово диджитализация не пойдёт! Пощёлкивал фотоаппарат. В цифровом не было шторки, которая издавала этот звук в прежних плёночных, и звук был фальшивкой. Худенький фотограф был в маленьких квадратных очках и тоже был одет демократично и динамично в тёмное и синее разных тонов: джинсы, пиджак, футболка. И лицо у него было маленькое, и в нём как будто было что-то гладкое, будто схожее с Митиным. Теперь Митя надел синий шерстяной пиджак, на тон темнее его голубых джинс, и снова встал у короткой белой стены длинной и большой переговорной, дальней от громадного, поблёскивающего чёрным и плоского телевизора для видеоконференц связи. С утра перед фотосессией он в этой переговорной говорил сотрудникам, глядевшим на него с экрана, что они семья и команда, а потом пустился в воспоминания, как он в первый раз должен был уволить программиста, KPI которого не был достаточным согласно программе, отслеживающей частоту движений мыши: команда, все восемь человек, взбунтовались и он взялся за дело по-менеджерски горячо. Он собрал всех на онлайн-колл и в следующие изматывающие девять часов и без перерыва объяснял, что они одна семья и все без исключения должны этому соответствовать, и не отпускал их, и не прерывал звонка, пока, кажется, они согласились с этим — или сдались. Митя не замечал разрывов в логике ни в том, что говорил, ни в том, что делал, как это свойственно людям преувеличенного мнения о своих достоинствах, а равно тем, кто боится за себя. Впрочем, и в окружающих его, и в подчиненных, проскальзывало такое же гладко-похожее на детей, потерявшихся в кукурузном поле и сплывшихся там в кровавую секту. Переговорная находилась на третьем этаже. Одной длинной прозрачной и стеклянной стороной переговорная выходила в закрытый стеклянной крышей внутренний дворик офисного здания, другой — в коридор, за которым были опять стеклянные перегородки, а за ними за столами сидели работники и головы их были повернуты к ноутбучным экранам. По коридору изредка кто-то проходил. Когда Митя и фотограф выходили из переговорной, Митя погасил в ней свет и она погрузилась в пасмурк, напоминавший о чём-то далёком: осени, мелких каплях дождя, жёлтых палых листьях, сыром вольном воздухе. На той стороне дворика за стеклом простёрся большой и ярко освещённый опен-спейс. Все в нём согласно повернули головы к экранам и застыли, в точь как замершие стрелки часов вечно указывают на одно и то же. В обед Митя не стал есть в офисном центре, а вышел в город. В ресторан на уценёнку бизнес-ланча сбежались офисные сотрудники. Осень осталась за деревянной дверью с застекленной верхней половиной. Стекло имитировало зелёные донышки пивных бутылок, сплавленные друг с другом. Рестораны на самом деле не для офисных сотрудников, как и сладкая жизнь буржуазии. Но истину жизни от них прикрывают разнообразные ширмочки, например, сниженная цена столовского набора в обед, который не имеет отношения к ресторанному выбору à la carte, или же такое тонкое и коварное изобретение раздражения, как скроллящаяся лента в телефоне — цветная ширмочка за тонким стеклом электроники, на которую они смотрят часами каждый день. Помещение ресторана было в подвале и выдавало себя за английский паб, зашитый в тёмное постарелое дерево. Маленькие настенные бра светили у столов латунно-жёлтым. Только было в этом нечто ненастоящее: за столами сидели не мордатые посетители такого паба, которые разговаривали бы так, будто у них мелкие кубики для игры в слова во рту, а люди, у которых словно было нечто гладко-похожее в лицах, будто почти смылившийся и скользкий кусок мыла. Митя сидел один и в углу, и его заслоняла разделительная перегородка между столами с высоким стеклом на ней, разрисованной белым узором. Причины скрытничать у Мити были: его прихоти жизни обеспечивались отдельными доходами, а не заработной платой, и он сейчас держал в руках телефон и кое-что уточнял с будущим покупателем в секретном чате. То, что делал Митя в остаток рабочего дня, не стоит рассказа. Можно только упомянуть трюк, который проделало время. Под вечер стало казаться, что осень уже почти прошла, и больше не будет её пышных и красочных нарядов, а вскоре наступит зима со всей её неприглядностью голых городских улиц. Но это был обман и впереди ещё были дни, когда наверху в свежем и холодном воздухе будет рисоваться сеточка серых и совершенно безлиственных ветвей, но вот старый тополь – ещё не сбросил крупных листьев, и среди ряда оголившихся берёз будет стоять одна, и ещё одна с листочками, они точно жёлтые монетки, и их масса, и подальше, кажется, каштан сохранил немного коричнево-жёлтых листьев, а под тополем проросли грибы, большой и мясистой кучей, они разноцветные, от светлых и жёлтых до тёмно-масляных и коричневых, а дальше ещё один тополь, и ива с глубокими бороздами на коре и тоже сохранившая немного жёлтых листьев. Мите же вечером, когда он надевал приталенное серое пальто перед зеркалом в офисной раздевалке, казалось, что всё так и будет, как у него пошло: он продавал базы с персональными данными людей, которые накопила его компания-работодатель, а ставку положил – 100 своих месячных окладов. Покупатели были из соседнего воровского государства. За себя он не боялся: Митя отключал мониторы и его действия по копированию не логгировались, а серьёзного следствия он не ждал. Компания, его работодатель, давно поместила в резервы суммы возможных штрафов, так что акционеры, даже если бы общество наказали, получили бы отчёты о прежних прибылях и не стали бы настаивать на глубоком расследовании. На деньги, вырученные от продаж баз, он позволил себе много чего, включая Клариссу, и был очень доволен. Митя задержался на работе, поэтому в коридоре часть потолочных ламп не горела и когда он уходил, его спина в другом зеркале рядом со входом в раздевалку на этаже как будто утопла в темноте. Даже увидь он это, оно на него не произвело бы впечатления и ничего бы не подсказало. Уже стемнело. Митя шёл по дорожке и всё ещё на офисной территории. Его обогнали две офисные женщины и сзади, кажется, ещё кто-то шёл, несмотря на то, что время было позднее – вытянувшийся сзади комплекс зданий, расчерченный светящимися рядами окон, был большой. В далёком и прошлом один человек был наказан немотой за то, что услышал, но противоречил словам ангела. Сейчас же сердца сделались таковы, что людям не грозит подобное наказание: им не дано уловить никакой ангельской вести. Асфальтированную, расчерченную, освещённую холодным белым от фонарей парковку отделяли от дорожки ряд кустов форзиции, татарского кизильника, калины. Они ещё сохранили плотно сомкнувшуюся листву, а за ней в кусте калины была жизнь, невидимая, но угадываемая по упругим толчкам, которым поддавались олиственные ветви. Внутри куста сидела, пересаживалась и перепрыгивала с ветки на ветку птичья стайка. По шевелящимся возвратно туда и обратно, помавающим розно и неожиданно, то в одном, то в другом месте, осаживающимся вдруг и сразу поднимающимся на прежнее место кончикам веток с листьями, пожалуй, нельзя было представить, как пушиночно лёгок воробей, если взять его на руку, так определённо и ясно чувствовалась в этих толчках живая жизнь. Не то чтобы Митя не увидел этих провозвестников жизни – движений, он не обратил внимания на них, как и на немолодую уже женщину в тёмной куртке дальше, она ходила взад-вперёд позади ряда автомобилей, курила и срывающимся голосом повторяла в телефон: — Я не могу уже так — и плакала. * Прабхат захотел выругаться. Человеческого времени до конца рассказа осталось ровно две с половиною секунды, но с нашими способностями это не помешает – мы вернёмся на эту же точку. Конечно же Прабхат поел бы и густого пряного супа, и лепёшек, и куриного бирьяни — время было позднее, ибо окрестностях Дели солнце уходит раньше Москвы на целых два с половиной часа, так что после долгого трудового дня, когда ему только удавалось в коротких перерывах погрызть плитку чикки из бельгийского грама, да запить водой из пластиковой бутылки, водителю Клариссы хотелось есть. Грязное стекло на окне треснуло и запах в комнате стоял неприятный, как будто через широкую трещину в стекле проник нечистый дух с замусоренной улицы. Однако, источником отвратительного запаха, наверное, всё же были пластмассовые бутылки с мочой, которые Прабхат сложил в угол. Отлучаться в туалет ему не давала не только занятость Клариссы, но и искусственный интеллект, который был плёткой от корпорации Теста и следил, чтобы перерыва в оплаченной работе не было. Корпорация разработала и стала продавать домашнего андроида. Модель называлась «Дворецкий АР». Митя купил такого в женском исполнении и дал ему имя Кларисса. Сокращение «АР» — «Андроид Разумный» — было маркетинговым ходом. На самом деле искусственный интеллект хорошо имитировал голос и речь, правдоподобно мимику — выручал отвлекающий яркий мейкап на лице, и мог связно реагировать репликами на обращения к нему, но корпорации не удавалось создать такой, который мог бы выполнять реальные физические движения и работу — андроиды то входили в зеркала, путая их с дверями и посеребрённое стекло треугольниками разлеталось, то делали нечто, что послужило поводом для смутных, но неприятных слухов — их корпорация отрицала. Поэтому за разговор с Митей и мимику Клариссы отвечал искусственный интеллект, а за движения — водитель андроида, который одевал облегающий всё тело и довольно тяжёлый чёрный костюм с множеством датчиков и покрытый плотной массой сервомоторчиков. Датчики снимали положение тела водителя в пространстве и передавали его на андроида — и андроид двигался, а по-сути, Прабхат месил тесто, вытирал пыль, пылесосил и безошибочно открывал холодильник. Сервомоторчики передавали на костюм сигналы от андроида, чтобы водитель мог верно и точно представлять, что он делает. Для имитации реальности одних очков виртуальной реальности не хватало — нужны были ощущения. От покупателей наличие у андроидов водителей скрывали, и только глубоко в тексте соглашения значилась оговорка, что к исполнению движений андроида «может привлекаться человек». Продавцы были проинструктированы отвечать дорывшимся до замаскированной оговорки, что лицо покупателя водитель видеть не будет — оно окажется заблюренным, да и то, подключаться будет изредка. Однако, правда состояла и в том что подключение было постоянно, и в том что если бы блюр был, то водителю андроида не видно было бы, что следует сделать, включая некоторые деликатные ситуации. Прабхат работал дома — корпорация поскупилась на какие-либо общие рабочие места для водителей андроидов — а времени хотя бы поужинать у него, похоже не оставалось: скоро придёт Митя, а надо ещё переодеть Клариссу. Прабхат захотел выругаться, но не стал — он помнил, что искусственный интеллект записывает все его действия и за ругань его бы точно оштрафовали, а то и снизили бы ставку подённой оплаты. Ругаться было от чего: Кларисса справится с репликами сама, но Митя вскоре захочет поставить Клариссу на колени, а после развернёт к себе задом – и затем на четвереньки, и навалится. Прабхату придётся конечно, становиться на колени, и поворачиваться, и вставать на четвереньки, чтобы Кларисса повторила, точно в странном зеркале, только безстеклянном и способном передать отражение без ограничения расстояния. А от толчков сзади, которые передают сервомоторчики, у него уже болела поясница. @helloyauthor