Тридцать шесть осеней

Сколько ты себя помнишь, всегда плохо спал. Памяти этой, впрочем… Пффф. Не так уж и много. Раннее детство поблекло, истёрлось по швам. Сжечь бы и выбросить — смысл такое хранить? Продали ли тебя родители за мешок лежалого риса — умерли от болезни, оставив тебя сиротой, одним из десятков, сотен, тысяч отчаявшихся и беспризорных — выменяли отсрочкой игорному долгу — попытались спасти от голода, отправив к каким-нибудь дальним родичам… Итог один — рабство. Не имя, а номер — Цзю, Девять. Все вы здесь были — Семь, Девять, Десять и дальше, дальше… А остальные? Что ж. Этого б тоже — лучше не помнить. Ты хорошо управлялся с тем, что хозяева тебе поручали. Щуплый и большеглазый, с приятной мордашкой, ты мог по команде плакать и знал, когда дожимать, а когда — изображать смирение. Поэтому ты рыдал, заламывая руки, подлавливая добросердечных кумушек; смотрел снизу вверх — влажными от слёз глазами — на гордых господ в чиновничьих платьях; грустно, будто бы через силу, улыбался молоденьким барышням и украдкой смахивал влагу с ресниц, взглядом встречаясь с их старшими спутницами Словно даосский алхимик, ты превращал в настоящие медь, в серебро — их жалость, перемешанную с гадливостью, и собственный стыд; выплавлял в жаре внутреннего котла — а грезил, грезил, конечно же, о другом, но что толку? Было — только такое, горькое, липкое, и каждый раз, каждый проклятый раз хотелось содрать это с кожей, хотелось выскоблить себе внутренности, сломать в себе каждую кость и заново пересобрать, лишь бы — только — от всего до последней капли избавиться!.. А утром ты снова — вставал, брал чашу для подаяния, натягивал скорбное выражение на лицо и к вечеру собирал больше всех милостыни. Младшие завидовали тебе; шипели, кучкуясь, что скоро тебя продадут в бордель, но старательно держались подальше — знали, что не побоишься ни тыкнуть в глаз, ни укусить, ни засветить по яйцами. Выродки, черепашьи дети!.. Чему только было завидовать? Как будто ты видел хотя бы монетку из тех, что с таким трудом зарабатывал! А всё равно… Однажды Шиэр подкрался к тебе среди ночи с заточенным обломком подковы в руке. Хотел изрезать тебе лицо, наверное, — так ведь и не признался! — но ты всегда плохо спал, и в этот раз тоже. Какая удача! Ци-гэ, конечно, расстроился. Зато Шиэру, лишившемуся глаза, и подавать стали — больше! Раньше, когда не спать было невмоготу, ты приползал к У-цзе. От неё всегда так приятно пахло! Чем-то спокойным и тёплым; ярким, как листья по осени… Ты подлезал ей под бок, она — приобнимала тебя в ответ, прижимала к себе, спокойная, тёплая, мягкая, и ты знал, что никто никогда не осмелился бы… что здесь, сейчас — никто не осмелится!.. А потом ты проснулся однажды, а её уже не было. Только запах остался, и то — к вечеру весь истаял. Позже Юэ Ци узнал, что её продали как наложницу — какому-то богатому старику, падкому до едва созревших девчонок. Ци-гэ не хотел говорить — не хотел делить ношу, — всё строил из себя старшего, но в итоге… Ха. Не осталось секретов. Ничего не осталось. Ни тени, ни звука, ни запаха. Ты тогда спрятал пару медяшек, весь холодея внутри, понимая прекрасно: да что там глаз! за такое отхватят руку, если узнают!.. спрятал, и ускользнул ненадолго, и купил шпильку — самую дешёвую, просто — кусок деревяшки, кое-как обтёсанный… и сунул её Юэ Ци. Соврал, что нашёл на дороге, и пусть, мол, у него лучше будет. Всё равно — слишком страшная, для чего тебе её сохранять?.. А у него — пусть будет. В доме семейства Цю тебе спалось ещё хуже. Цю Цзяньло, выкупив тебя, на четыре дня запер в какой-то каморке. Отхожего места там было не предусмотрено; от еды отказаться ты… сначала не догадался, а потом — и смысла особо не было. После молодой господин милостиво повелел слугам отмыть “это” дочиста — каков благодетель! Перед сестрой строил праведника, но слуги, рабы — всё знали. Днём Цю Цзяньло бил тебя, изобличая богатый опыт: не оставлял следов, видимых из-под одежды. Ночью? Лучше бы тоже, и здесь — просто бил. Но Цю Цзяньло не хотел, чтобы тебе было просто. Иногда — он приходил, не зажигая свечи, и молча смотрел на тебя, сжавшегося под одеялом. Его дыхание становилось частым, прерывистым… Иногда он приказывал повернуться — и заставлял смотреть на него самого. А иногда — да, сдёргивал вниз, на пол, и безыскусно лупил ногами в живот… Но временами — просто не приходил: день, два, неделю… и ты никогда не знал, что тебя ждёт в этот раз. Заглянет ли? Обойдёт стороной? Что будет делать? А что — не делать? Когда становилось невмоготу, когда не-спать не хватало сил, ты приползал к Цю Хайтан. В её покоях пахло цветами и пудрой, и свежими, чуть кисловатыми яблоками-хайтан — как она сама объясняла, хихикая; здесь не было места боли и грязи, здесь даже время как будто бы не текло, и ты пробирался в переднюю, точно вор — украсть себе эти часы покоя, — и думал: когда-нибудь всё закончится! Ци-гэ, Юэ Ци, он станет настоящим заклинателем и будет переплавлять во внутреннем котле… что там должно быть, свою первородную ци?.. и сформирует себе киноварную завязь, и сделает… всё, что надо! а после — вернётся и освободит тебя. Он обещал! Тебе надо тоже — взять всё, что можно!.. Ты — взял. Выучил, как писать не только ваши с Ци-гэ “семь” и “девять”. Читал, занимался каллиграфией, играл с Хайтан в облавные шашки. Смотрел и слушал, как она упражняется на гуцине. Терпел. Не огрызался. Терпел. Терпел и не спорил с безумной идеей молодого хозяина: выдать сестру за “воспитанника” — раба, — чтобы ей не пришлось покидать семью Цю. Терпел и учил: “Цю” — как “осень”, с ключами “хлеб” и “огонь”... Терпел и молчал, когда Цю Цзяньло распинался, что ждёт не дождётся, как они трое проведут первую брачную ночь. Молчал и против воли гадал: что он захочет делать? будет смотреть? или… Нет, нет, нет! Этого никогда не случится!.. И не случилось. Ты обо всём позаботился. Сам, потому что Ци-гэ — не пришёл. Ни тени, ни звука, ни запаха… Взявший тебя в ученики — подельники — У Яньцзы тоже пытался играть с тобой в те же игры, что и скоропостижно скончавшийся молодой хозяин. Но в твоей жизни хватило и одного Цю Цзяньло — и ты научился не ждать и вовремя огрызаться. А Юэ Ци? Лучше бы он и правда сдох, чем появился вот так, как был — в сиянии славы, в одеждах старшего ученика пика Цюньдин… А в волосах — не шпилька, грубо обтёсанная, какая была в тот день, когда вы прощались — а роскошный гуань. Как высоко ты поднялся, Ци-гэ! Поблекли, истёрлись по швам твои обещания? Лучше бы — сдох, а не бросил. Лучше бы ты и с ним… ничего не знал. Зачем тебе эта правда, если итог один, и ты — один? Только ты, и кровь на руках, и новое преступление… Зато теперь — чего бояться? Юэ Цинъюань, прославленный Меч Сюаньсу, не будет рассказывать о своём рабском прошлом — кишка тонка! А значит, и ты — в безопасности. Хребет Цанцюн, пик Цинцзин… Выскочку-поздноцвета со странными техниками и злым языком соученики не любили — побаивались, — но ты обыграл горного лорда в облавные шашки и тем купил его с потрохами. На остальное было плевать. Никому из них — чистоплюев-адептов из внутреннего круга — не хватило бы духу засунуть тебе лезвия в сапоги или налить крысиного яду в ухо. А шепотки и мелкие козни? Ты не боялся их, нет, но всё равно… Ты всё равно дурно спал, как и всю жизнь, и если терпеть становилось невмоготу — спускался с горы, и находил подходящий цветочный дом, и покупал девчонку. Снимал покои, пахнущие цветами и пудрой, растягивался на кушетке и закрывал глаза — а та играла тебе на пипе или на сяо — гучжэне — на чём придётся!.. Ты закрывал глаза — старший адепт пика Цинзин, которому было даровано имя “Цинцю”, “ясная осень”... какая великая честь, ты ведь смеёшься откуда-нибудь из нараки, да, Цю Цзяньло?.. — и мог отдохнуть, а слухи, несмотря на старания твоего шисюна, всё множились, разрастались… Пусть так! Не всё ли равно, за что почитают тварью? Играть — улыбаться — плакать, вымаливая осколки чужого счастья — ты уж давно пересытился. Так и текло — год за годом, осень за осенью… Ты вызываешь к себе Инъин и говоришь взять гуцинь, и ты уверен, совершенно точно уверен: старейшины пика Цинцзин будут между собой шептаться, делиться страшными подозрениями. Зачем глава опять зовёт к себе младшую ученицу? Понятное дело, зачем! Всё-то им ясно. Ха! Пусть лучше так… Ты просишь Инъин сыграть “Пограничную песнь” и закрываешь глаза. Может, сегодня тебе удастся поспать.