Конспект по деструктивным отношениям

Последний звонок прозвенел, как освобождение. По коридорам школы понеслась гулкая толпа, но в кабинете литературы на третьем этаже было тихо и пусто. Оставались только они. Федя Достоевский, бледный и худой, в надвинутом на глаза капюшоне, сидел у окна и смотрел на осенний ливень. Он мрачно конспектировал «Преступление и наказание» для своего же собственного реферата, чувствуя странное родство с Раскольниковым. Вся школа была его жалким Петербургом, а он – отвергнутым гением. Дверь с треском распахнулась. «Феденька! Сидишь, как сыч одинокий! Весь мир промокает, а ты киснешь!» Коля Гоголь, в мятой школьной форме и с развязанным галстуком, влетел в кабинет, как ураган. Его волосы были взъерошены, а в глазах стоял тот самый знакомый Феде огонёк безумия, который обычно предвещал либо гениальную идею, либо полный разгром. «Уйди, Гоголь. Я занят. Мне твои клоунады не нужны», – буркнул Федя, не отрываясь от тетради. Но Коля уже подскочил к нему, мокрый и пахнущий дождём и дешёвыми духами. Он выхватил у Феди ручку. «Занят! Вечно ты занят саморазрушением! Слушай, я придумал гениальный перформансс! Мы идём на заброшенную котельную, я буду читать «Вий» вслух, а ты – стоять со свечой и делать вид, что тебе скучно! Это будет шедевр абсурда!» «Это будет повод для вызова наших родителей», – вздохнул Федя, пытаясь отобрать ручку. Их пальцы столкнулись, и он отдернул руку, будто обжёгшись. Коля вдруг замолк. Он пристально посмотрел на Федю, и его ухмылка сменилась странной серьёзностью. «Ты опять не ел сегодня? И не спал?» – его голос стал тише. «Что тебе до того?» – Федя отвернулся к окну, чувствуя, как предательская теплота подступает к глазам. Он ненавидел это. Ненавидел, когда Коля видел его насквозь, словно он – открытая книга с самыми постыдными пометками на полях. Вместо ответа Коля порылся в своём рваном рюкзаке и с торжествующим видом достал помятую шоколадку «Алёнка». «На! – он бросил её на конспект Феди. – Подкрепись, страдалец всея Руси». Федя хотел отшвырнуть её, но рука не поднялась. Он молча развернул шоколадку и отломил кусок. Он был невероятно вкусным. Коля уселся на парту рядом, болтая ногами. «Слушай, а ведь мы как Рогожин и Мышкин. Только я, конечно, Мышкин – невинная душа, а ты – мой фатальный демон». «Ты идиот, – беззлобно сказал Федя, чувствуя, как сквозь его вечный внутренний холод начинает пробиваться какое-то раздражающее тепло. – Ты – это ты. Нелепый, невыносимый и...» Он запнулся. «И что?» – Коля наклонился к нему так близко, что Федя почувствовал его дыхание. «И единственный, кто лезет ко мне со своим дурацким вниманием», – выдохнул Федя, отводя взгляд. Дождь за окном усиливался, заливая мир серой пеленой. В пустом классе было слышно только их дыхание и барабанящие по стеклу капли. Коля вдруг спрыгнул с парты и протянул ему руку. «Пошли». «Куда? На твой дурацкий перформанс?» «Нет. Просто пошли. В дождь. Пока все сидят по домам, как трусы. Побудем одни в целом мире. Хочешь?» Это было безумие. Глупо, ребячески и нелепо. Федя болел ангиной, у него завтра была контрольная по математике, и он терпеть не мог мокнуть под дождём. Но он посмотрел на горящие глаза Колю, на его протянутую руку – вызов и приглашение одновременно. И он взял её. Они выбежали на улицу, под ледяные струи. Дождь моментально промочил их насквозь. Коля закинул голову и засмеялся, крича что-то стихами, а Федя, мокрый и несчастный, вдруг почувствовал, что тоже смеётся. По-настоящему. Они остановились под раскидистым дубом, всё ещё держась за руки, запыхавшиеся. «Видишь? – кричал Коля над шумом ливня. – Жизнь – это не твои конспекты! Это – вот это! Дождь, безумие, свобода!» Федя смотрел на него – мокрый, дикий, прекрасный в своём сумасшествии. И что-то в нём дрогнуло. Он потянул Колю за руку, притянул ближе и, закрыв глаза, поцеловал его в мокрые от дождя губы. Это длилось всего секунду. Федя тут же отпрянул, ожидая насмешки, отвращения. Но Коля просто смотрел на него широко раскрытыми глазами, а потом его лицо расплылось в самой светлой, самой не дурацкой улыбке, которую Федя когда-либо видел. «Наконец-то, – прошептал Коля. – А я уже думал, тебе понадобится ещё год, чтобы законспектировать свои собственные чувства». И они снова засмеялись, стоя под дождём, два странных, одиноких мальчика, нашедших друг в друге самое нелепое и самое настоящее спасение.