花吐

Стойкий запах телесно-цветочного разложения в комнате спирает дыхание, словно ядовитые цветы уже добрались до измученных лёгких. Феликс, дрожащий от холода и ощущения безнадёги, мысленно кружит в танце с самой смертью, чьё присутствие ощущалось здесь в каждом уголке, хотя на самом деле просто лежит на холодном полу, сверля потолок мутным взглядом. Растекается лужей уже вязкой, холодной крови, надеясь, что сегодня его персональный Ад обретёт свой конец. Пачка новых, совсем недавно вскрытых лезвий, валяется где-то сбоку, пока на руках поштучно распускаются ядовитые, как сама любовь, ликорисы. Красные, жгучие, острые. Феликс их ненавидел. И себя он ненавидел ни чуть не меньше, но больше всего ненависти в нём просыпалось к человеку, который никогда бы не смог по-настоящему полюбить такого, как Ли. Феликс ненавидел Хёнджина. Самообманчиво, глупо. Так по-детски, что из тяжело вздымающейся груди вырвался лёгкий смешок, скрывающий в себе кучу боли и любви к этому блядскому отродью. Разбитый вдребезги телефон без конца вибрирует — чьи-то звонки не унимаются вот уже весь вечер, но Феликсу едва хватает сил моргать и дышать. Он просто хотел избавиться от них. От этих чёртовых цветов, но любовь к нему была сильнее всякого желания. Ли мог бесконечно наносить себе глубокие порезы и даже неважно, на какую часть тела, лишь бы только высвободить из-под кожи окровавленные ликорисы. Они ужасно мучали его. Феликса ужасно мучала любовь. И, стоило ему только лишь нажать на кнопку ответа, крик человека по ту сторону пронзил, кажется, до мозга костей. — Что, чёрт возьми, с тобой происходит?! — Прозвучало так грубо и холодно, но не без явного волнения в голосе. — Всё хорошо. Ложь — его второе имя. Но никто в эту ложь уже не верил. — Ты губишь себя, совсем не понимаешь этого? Голос Чана дрожал, словно он вот-вот расплачется, и чувство стыда вдруг сдавило горло Ли мёртвой хваткой. Или это всё таки любовь цветы? Глотку изнутри словно на живую царапали острыми когтями. Забавно, ведь Феликс всегда сравнивал Хвана с котом. А кошачьего в нём правда хоть отбавляй, эгоизма — особенно. — Феликс? — Всё не унимался голос в трубке. — Я в порядке, слышишь? В порядке. Мне не нужна помощь. — Голос уже осип, а боль с каждой секундой становилась всё более невыносимой. — Я с самого начала тебе говорил: любить его — гиблое дело, ну почему ты никогда меня не слушаешь?.. Феликс ему в ответ лишь тихо усмехнулся. Разве сердцу прикажешь? — Пусть будет так. Глупый, ну какой же Ли глупый человек… Добровольно отдать своё сердце на растерзание — ради чего? Ради выдуманной им любви? Ради надежды получить в ответ хоть что-то кроме безразличия в глубоких карих глазах и колючего холода в и так редких, но столь метких по хрупкому сердцу словах? Ну чего ради?.. — Я скоро приеду. Только, прошу, открой мне дверь. — После этих слов друг сбросил звонок, а Феликс и вовсе не был уверен, доживёт ли вообще до его приезда. Настольная лампа мигала, действуя на нервы и освещая лежащую на столе кучу всякого мусора: пустые пластинки таблеток, поблескивающие под холодным светом, окровавленные салфетки, грязные кружки, разорванный в клочья портрет. И цветы. Засохшие, блядские цветы. Они были повсюду, но самое ужасное то, что ещё больше их было внутри него самого. Они словно обвивали все органы изнутри, пуская свой яд по всему организму. Ощутимо пробирались в каждый уголок, намекая, что конец близок. И Феликс был спокоен. Смерть была его единственной и, пожалуй, последней надеждой наконец избавиться от того, что его так давно мучает. Ли прекрасно знал, чем в это время занят Хёнджин. Просмотр всех его социальных сетей с анонимного аккаунта дело наравне с принятием того же душа — уже обыденно, но болезнетворно. Каждые несколько месяцев у него новый предмет воздыхания, любовь в стиле "на этот раз точно последняя, всё по-настоящему и навсегда". Оттого Хван был в его глазах не менее глупым, но чувства всё равно не утихали, а желание хоть раз оказаться на месте кого-то из его возлюбленных становилось только сильнее. С рациональной точки зрения это всё казалось сущим бредом, ведь Хван не тот, с кем можно было бы построить действительно долгие, здоровые отношения, но чувственность в Феликсе всегда превалировала над рациональностью. Это стало его кармой. Причиной, по которой он умрёт в свои восемнадцать, не то, что даже не увидев жизни, но и прожив этот короткий отрезок так позорно, так мерзко. Феликс был мерзок себе самому. Феликс очень устал, и терпеть всё это уже не имело никакого смысла — он обречён. Цветы уже обвивали его глотку изнутри, прорастая из самих лёгких, желая поскорее выбраться на волю. Освободить хозяина от той печали, что так долго над ним глумилась. Ведь даже им было его жаль, но Хёнджину — никогда. Он и не узнает. И когда громкие стуки в дверь его квартиры так и останутся без ответа, Чан осознает, что конец не близко. Конец уже наступил.