Inveniens salutem in mundo insaniae

«Между долгом и дрожью в пальцах,

Между выстрелом и тишиной —

Есть лишь шаг, что отчаяньем дышит,

И краткий миг, что переполнен тобой…»

© заметки неизвестного солдата

***

      Воздух на складе был густым от запаха бензина, дыма сигарет и выполненного дела. Очередная операция "Меча" прошла без сучка без задоринки, но привычного кайфа не было — только свинцовая усталость во всех костях.       Оторвавшись от пристального разглядывания стены напротив, Максим поднялся на ноги и дошёл до выхода. Порывшись в куртке Антона, висевшей на гвозде возле входной группы, он вытащил пачку сигарет с зажигалкой.       — Пойду подышу, — бросил Макс куда-то в пространство и вышел, не оглядываясь.       Прохладный ночной воздух обжег легкие. Капитан прислонился к прохладной стене склада, с наслаждением затягиваясь сигаретой, хотя вкус был горьким и чужим. Уже ведь как несколько лет бросил, черт побери. Но сегодня почему-то невыносимо хотелось.       Через мгновение дверь скрипнула еще раз, и наружу выскользнул Костя. Он молча встал рядом, прислонившись к стене плечом, и уставился куда-то в темноту. Макс кожей спины чувствовал его взгляд — пристальный, неотрывный, будто Костя пытался прочесть некую тайнопись на его щеке и в напряженных плечах.       Небо было ясным, усыпанным звездами. Макс смотрел на них, медленно потягивая сигарету, пытаясь унять неприятное дрожание в кончиках пальцев. В голове стучало: все получилось, все живы, можно ненадолго расслабиться. Но расслабления не было. Была только тяжесть и странная, щемящая пустота. «Танюха…» — пронеслось в голове внезапно и ясно. Таня. Сюда бы её смех, ее спокойные руки, разминающие ему плечи. Но ее не было и не могло здесь быть. Рядом был только Костя. Тот, кто всегда рядом, даже когда его не просят. — Что ты? — тихо спросил Макс, так и не отрывая взгляда от звезд. Голос прозвучал хрипло и устало. Костя вздрогнул, словно пойманный на чем-то. Он открыл рот, чтобы сказать что-то привычное, дурацкое, но слова застряли в горле. Почему? Потому что не мог остаться внутри, зная, что капитан один? Потому что видел, как тот сжался от невидимой тяжести? Сформулировать было невозможно. Макс докурил, бросил окурок под ноги и раздавил его подошвой с непривычной жестокостью. Наконец он повернулся к Косте. Лунный свет делал его голубые глаза блеклыми, почти серыми, выцветшими от напряжения. — Ну? — повторил капитан, глядя прямо на него. И вдруг Костя осознал. Осознал с такой ясностью, что перехватило дыхание. Ему не нужны были слова. Ему нужно было подойти и обнять его. Просто обнять, вцепиться в эту широкую спину, прижаться лбом к его плечу и стоять так, пока эта чертова дрожь не уйдет из них обоих. Мысль была безумной, странной, пугающе неправильной. Но она заполнила все его существо, вытеснив все остальное. Макс, не дождавшись ответа, резко встряхнул его за плечо. —Орлов! Ты тут вообще? Костя поднял на него глаза. И Макс вздрогнул, отшатнувшись. Он увидел в этом взгляде что-то настоящее, лишенное всякой бравады или шутки. Что-то испуганное и бесконечно жаждущее, чего он никогда раньше у Кости не видел. Капитан резко отвернулся, снова ощущая, как земля уходит из-под ног. — Ладно. Пойдем выпьем. Стоять тут — только зря мерзнуть. В гараже было тихо и пусто. Чижик, Антон, Лена и Оля уже уехали. Макс достал из закромов почти полную бутылку дорогого виски, оставшуюся у него ещё с работы. Налил по большому пальцу в два граненых стакана. Чокнулись молча. Выпили. Горячая струйка жидкого огня растеклась по телу, но внутренний лед не таял. — Ладно, — Макс поставил свой стакан на стол с глухим стуком. — Иди спать, Костян. Завтра рано вставать. От этих слов Костю пробило током. Внутри все сжалось и перевернулось. Нет. Он не хочет идти спать. Не хочет оставаться один в тишине, наедине с этим новым, жутким и невыносимо прекрасным знанием. Не думая, не помня себя, он отставил свой стакан на стол. Поднялся. Сделал шаг. Еще один. Сердце колотилось где-то в горле, закладывая уши. — Костян? — Макс нахмурился, видя его странное выражение лица. Но Костя уже не слышал. Он подошел вплотную, схватил капитана за щеки, чувствуя под пальцами колючую щетину, и в отчаянном, нетерпеливом порыве резко притянул к себе, прижавшись губами к его губам. Это было чувственно, грубо и неумело. И на мгновение мир остановился. Но лишь на мгновение. Макс вздрогнул так, будто его ударило током. Он резко, с силой, оттолкнул Костю от себя. —Ты что, охренел?! — его голос прозвучал как выстрел, хриплый и оглушительный в тишине гаража. Он смотрел на Орлова с широко раскрытыми глазами, в которых плескались ужас, гнев и полное непонимание. — Орлов! Ты в своем уме? Что это, черт возьми, было?! Костя стоял, опустошенный, с пылающими щеками. Слова капитана били по нему больнее любого кулака. Он видел отвращение в его глазах. Тот самый взгляд, которого он боялся больше всего на свете. — Орлов! Я тебя спрашиваю! Но Костя уже не слышал. Словно сорвавшись с цепи, он рванулся к двери, дернул ее на себя и выбежал в ночь. Просто в никуда. Лишь бы бежать. Лишь бы не видеть этого ужаса в глазах своего капитана. *** Костя бежал, не разбирая дороги. Асфальт под ногами сменялся щебнем, потом мокрой травой. Ночь, ветреная и холодная, обжигала разгоряченную кожу, но внутри пылал пожар. На губах, казалось, навсегда отпечаталось прикосновение — шершавое, неуместное, пьяное и от этого еще более желанное. Он чувствовал его вкус — табак, виски и что-то неуловимо знакомое, что было просто… Максом. Он добежал до выезда со складской территории, до самого края их маленького, милитаризованного мирка. Дальше была лишь темнота леса и бесконечная дорога в никуда. Словно в забытьи, он наклонился, поднял с земли увесистый камень и что есть силы швырнул его в сторону чащи. Тот с глухим, бессмысленным шорохом пропал в темноте. Было бы хорошо, если бы так же можно было избавиться от всего, что творилось у него внутри. В кармане завибрировал телефон. Костя замер, сердце тут же ушло в пятки. Он знал, кто звонит. Он боялся этого больше, чем прицельного огня противника на войне. Звонок стих. Затем пришло сообщение. Он все-таки вынул телефон, ослепленный ярким экраном. «Где ты? Вернись. Нам надо поговорить.» От этих простых, сухих слов его затошнило. Он схватился за голову, сжав виски так, что в глазах потемнело. Ему хотелось вышвырнуть этот кусок пластика, закричать, исчезнуть, сгореть на месте от всепоглощающего стыда. Он понимал теперь с пугающей ясностью: он хочет капитана. Не в пошлом, упрощенном смысле. Он хочет быть ему нужным. Не как винтику в механизме, не как солдату. А как человеку. Тому, кого захотят обнять, кому позволят быть слабым, чье присутствие будет важно само по себе. Шаги послышались прежде, чем он их осознал. Тяжелые, мерные, знакомые до боли. Костя не поднял головы. Он знал, что это Макс, чувствовал его приближение кожей, но поднять взгляд и увидеть в его глазах отвращение или, что хуже, жалость — было выше его сил. Максим подошел вплотную. Не говоря ни слова, он обхватил Костину голову большими, сильными руками и прижал к своей груди. Костя уткнулся лбом в прохладную кожанку, слыша, как громко бьется чужое сердце. Потом капитан коротко, как будто бы по-отцовски, поцеловал его в макушку. — Я не злюсь, — тихо сказал Макс. — И не держу зла. — Кэп, я… — Костик замялся. — Я не х-хотел… — попытался соврать Костик, но Макс в ответ на это только тихо усмехнулся. — Пойдем обратно, — затем кивнул он. — Ночь, октябрь, ты в одной футболке. Простудишься, дурак. Костя позволил себя поднять и повести. Они молча вернулись в гараж. Макс усадил его на койку, затем разжег маленькую походную горелку, чтобы вскипятить воду для чая. Местный чайник сгорел, а купить новый все как-то не было времени. Костя сидел, сгорбившись, ему стало чуть легче, но внутри по-прежнему пылал костер стыда и желания. Губы горели, в груди все сжималось, и ему отчаянно хотелось просто прижаться к плечу капитана, что теперь для него было новым, еще более изощренным унижением. Когда Макс протянул ему кружку с ромашковым чаем, Костя послушно сделал несколько глотков, поставил ее на стол и поднял на капитана взгляд, полный немой мольбы. — Спасибо, — прошептал он. Калинин ничего не понимал. Не понимал, почему отшатнулся тогда, и не понимал, почему сейчас ему так хочется провести рукой по его взъерошенным волосам. Он не понимал, почему воспоминание о том пьяном, нелепом поцелуе заставляет сжиматься не только желудок, но и что-то глубоко в груди. И когда Костя, глядя в пол, робко попросил: «Макс… можно я… можно я тебя обниму?», — у него не осталось выбора. Он кивнул. Они обнялись, сначала неуклюже, сидя на краю койки, потом как-то так, что оказались лежащими рядом. Они прекрасно понимали, как это выглядит со стороны. Но в этих объятиях не было места для обыденных категорий. Это не было чувством в привычном смысле. Это была месть — миру, войне, боли, одиночеству. Это был их молчаливый бунт против всего, что отняло у них нормальную жизнь. Костя спрятал лицо в шее капитана, боясь дышать, боясь пошевелиться. Потом, набравшись смелости, он поднял голову. Они лежали лицом к лицу. И Костя снова увидел его губы. Недоступные. Запретные. Это была пытка. Он знал и помнил про его Таню. Помнил, что Макс «не по мальчикам». Он бесконечно стыдил себя, но сейчас был не в силах идти против своей природы, против этого всепоглощающего голода. — Если хочешь, — тихо, срывающимся шепотом начал Костя, — можешь убить меня после этого, но… — Костян… — Макс обрезал его, глядя прямо в глаза. Он видел, как они горят лихорадочным блеском. Он словно слышал, как громко стучит Костино сердце. Впрочем, как и его собственное. Макс тоже этого хотел, но боялся себе в этом признаться даже в самом темном уголке сознания. — Кэп! — вырвалось у Кости, в голосе слышалась уже почти мольба. — Ты нужен мне! Прямо сейчас… Максим еще секунду смотрел на его приоткрытые губы, на его потерянное лицо. Сердце колотилось в висках, оглушая внутренний голос. — Кэп… — Костя едва ощутимо провел кончиками пальцев по его щетинистой щеке. — Я тебя умоляю… Убей меня потом… Убей… Но только… Он прижался носом к его шее, шепча эти безумные слова, вдыхая его запах — кожи, слабого парфюма, безопасности и дома. Им было так тепло и спокойно, как не было уже очень давно. И Костя не хотел терять это мгновение, он хотел застыть в нем навсегда. — Убью… — Макс выдохнул это прямо в его губы, его голос был низким и хриплым. — Думаешь, ещё стану думать?.. И Макс первый поцеловал его. Не так, как он тогда, в шокированной неловкости. А так, как не целовал, пожалуй, ни одну женщину в своей жизни — страстно, отчаянно, желанно, сжигая все мосты одним этим прикосновением. Костя издал победный, сдавленный вздох, впился пальцами в его волосы и шею, притягивая еще ближе, боясь отпустить хотя бы на миллиметр. Это был его капитан. Не чей-то. Только его. И пусть завтра наступит расплата, пусть его убьют за это — сейчас ему принадлежала вся вселенная, заключенная в объятиях одного человека. *** Время потеряло смысл. Они целовались полтора часа, но будто всего пять минут — для Кости это был один сплошной, непрерывный миг, растянутый в бесконечность. Мир сузился до тихого скрипа койки, прерывистого дыхания и влажного тепла от поцелуев, которые не кончались. Они были то нежными, почти робкими, то жадными, до боли, до синяков на губах. Костя целовал Макса, как утопающий целует глоток воздуха, пытаясь вобрать в себя всего — его запах, его тепло, самую его суть. Он чувствовал, как все его тело горит, как пульсирует в такт их бешено колотящимся сердцам. Игнорировать собственное возбуждение было все труднее, особенно когда Макс, прервав на секунду поцелуй, провел ладонью по его напряженным штанам. — И что ты собираешься с этим делать? — хрипло спросил капитан, его голос был низким и густым, как мед. Костя лишь сбивчиво дышал, прижимаясь лбом к его плечу, и снова находил его губы, словно боялся, что если остановится, то этот хрупкий миг рассыплется, как дым. Он понимал, что Макс в таком же состоянии, и это знание сводило с ума. — Кэп… — выдохнул он, едва отрываясь от его губ, которые уже онемели и распухли. — Если бы я был девчонкой… Ты бы…? Макс тихо усмехнулся, прижимаясь лбом к его лбу. — Да, — признался он просто. — Хотя, как я вижу, тебя абсолютно не смущает то, что ты не девчонка… — Тебя смущает… — Костя перевел поцелуи на его шею, чувствуя под губами пульсацию, и прикусил кожу. Макс вздрогнул и покачал головой, издав неожиданный, сладкий стон. Костя дернулся от этого звука и повторил свой укус, уже мягче, оставляя на смуглой коже небольшие розовые отметины, обещавшие превратиться в синяки. — Боже, Костик… — кэп чуть прогнулся, предоставляя ему всю шею и прижимая его за затылок. — Мне стыдно. Это признание задело в Кости что-то глубокое и болезненное. Он не выдержал, приподнялся и уселся сверху на бедра капитана, так что теперь они касались друг друга через ткань штанов, оба твердые, возбужденные до невозможности. — Мне тоже, — Костя закрыл глаза. — Но ты… обещал… — шептал он, когда Макс осмелился провести ладонями по его упругим ягодицам. От этого прикосновения он прерывисто выдохнул, и это сломило его окончательно. — Ты обещал убить меня за это… И убей… Остальным скажешь, что… что я напал на тебя… И ты… Кэп… К-кэп… Макс вздрогнул, взял его за щеки и снова поцеловал, глубоко и влажно, заставляя замолчать. — Ты такой дурак, Орлов… Какой же ты дурак… — бормотал он прямо в его губы. Костя слабо улыбнулся сквозь поцелуй. А потом вздрогнул, когда Макс сильным движением перевернул их, прижав Костю спиной к матрасу. Упершись руками в грудь капитана, Костя тихо, по-звериному рыкнул. — Я дурак… Кэп… — он посмотрел в его глаза, когда тот ненадолго отстранился. — Ты же знаешь, как сильно завтра будут болеть наши яйца?.. — Не я в этом виноват, пернатый… — быстрыми, решительными движениями Макс стаскивал с него футболку. — Не я… Костя глубоко вздохнул от его прикосновений и, обняв его ногами за талию, задал главный вопрос, выдохнув его прямо в губы: — Кэп… Ты сделаешь это?.. То есть… хочешь это сделать? — А надо?.. — Макс нахмурился, когда Костя притянул его к себе ногами еще ближе. — Тогда я точно тебя пристрелю… — Пристрели! — закивал Костя, его пальцы дрожали, расстегивая ремень. — Только… пожалуйста… --- С каждым новым, все более уверенным толчком стоны Кости становились громче, а низкие рыки Макса — протяжнее и хриплее. Это был не просто секс. Это было слияние, уничтожение границ, отчаянная попытка двух искалеченных войной душ найти друг в друге опору и забвение. — Кэп… А-ах!.. — закричал Костя, когда рука капитана обхватила его член, двигаясь в такт его толчкам. — Кэп, кэп!.. А-ах… Ты можешь… этого не делать… — Замолчи… — приказал тот и заглушил его протест новым, глубоким поцелуем. Максу тоже было невероятно хорошо — так, как не было никогда. Пусть им пришлось потратить время на подготовку, глядя на вазелин на тумбочке, он понимал — оно того стоило. Он снова целовал его — в губы, в шею, в ключицы, чувствуя, как Костя теряет контроль. Тот царапал ему спину короткими ногтями, закатывал глаза, кричал его имя, умолял, извинялся, просил еще и еще. И когда Костя, с протяжным, почти рыдающим криком, достиг пика, оглушив его, Макс зажмурился, заткнул его рот последним, горьковатым поцелуем и кончил сам, вслед за ним, прежде чем тяжело рухнуть рядом, уткнувшись лицом в его потное плечо. Сознание возвращалось медленно, нехотя. Они лежали, пытаясь отдышаться, не в силах поверить в случившееся. Костя молча вытер живот и, движимый внезапным порывом саморазрушения, достал со стены заряженный ПМ. Передернул затвор и протянул его Максу, приставив дуло к собственному виску. — Стреляй, кэп. Ты обещал. Все равно все из-за меня… — он провел ладонью по его груди, жесткий парадокс нежности и готовности к смерти. — Стреляй… Кэп… — Какой же ты идиот… — Макс вырвал пистолет и отшвырнул его в угол. Он посмотрел на этого безумного, прекрасного мальчишку, на его глаза, полные слез, стыда и какой-то исступленной преданности. Затем он мягко поцеловал его в лоб, а потом крепко, почти до хруста, обнял, прижав к себе, как самое ценное и хрупкое, что у него осталось.