Sous la lune cramoisie / Под багровой луной

***

      Ольга мчится по городу, как будто сама ночь сговорилась с её душой – тёмная, бездонная, бешеная. Каждый поворот руля – как рваный выдох; каждый рывок вперёд – попытка вырваться из петли, которую она сама накрутила в голове с самого утра.       Москвина одета в чёрное бархатное платье, обтягивающее тело, будто вторая кожа; высокие каблуки стучат по педали газа в такт сердцу – быстро, жарко, без остановки. Макияж безупречен: стрелки чёткие, как нож, губы – тёмно-вишнёвые.       Но глаза… глаза выдают всё. Они горят – не от страсти, а от огня, который пожирает изнутри.       Ольга сжимает руль так, что пальцы немеют, костяшки белеют, вены на руках вздуваются.       Она не видит дороги. Перед её глазами – утро сегодняшнего дня: Вадим в своём кабинете, за широким столом, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, волосы слегка растрепаны, как всегда после кофе и утренних дел. Он сидит, чуть откинувшись, и смотрит – на неё.       На новую секретаршу.       Ольга видит это снова и снова, как кадр из проклятого фильма, который невозможно остановить. Девушка вошла – лёгкая, почти невесомая, в облегающем бежевом платье, с открытыми плечами, с улыбкой. Она подошла к столу, положила папку, намеренно наклонилась – медленно, плавно, как кошка, которая знает, что за ней наблюдают.       И Вадим… не отвёл взгляд. Он смотрел. Не оттолкнул. Не сказал: «Не надо так». Не встал. Не проводил. Просто принял. Принял её смех, её «ой, я так неловко», её игривый взгляд, её волосы, которые она будто случайно поправила, касаясь шеи.       Москвина резко бьёт по рулю ладонью; звук гулко отдаётся в салоне. Глаза щиплет, но слёз нет. Это не слабость.       Это чистая ярость и необузданная ревность.       Она чувствует, как злость поднимается из живота, как пожар, который разгорается с каждым вдохом. Затем сжимает зубы. Её трясёт – не от холода, а от напряжения, от того, что внутри всё кипит. Каждая мышца напряжена; даже шея болит от того, как она сжимает подбородок.       – Он мог остановить… – шепчет она, но голос дрожит. – Он мог встать. Но сидел. Сидел и смотрел! Как будто… как будто ему нравилось!       Ольга вспоминает, как стояла у двери, как видела их сквозь матовое стекло – силуэты, движение, этот фальшивый танец вежливости и соблазна. Как Вадим не поправил воротник, не отодвинулся, не сказал: «Вы мне не нравитесь». Он просто допустил. А для неё – это уже измена. Не телом. Душой.       Потому что любовь – это не только ложе, это границы.       Она вжимает педаль газа. Машина рвётся вперёд, будто пытается убежать от этой мысли. Но мысль – быстрее. Женщина вспоминает, как вчера вечером он целовал её шею, как шептал: «Ты – моя», как держал за талию, как смеялся.       И теперь – она. Эта девчонка, с идеальной улыбкой и пустыми глазами, которая, может, и не думает о нём серьёзно, но играет.       А он – не останавливает.       Слёзы, наконец, прорываются – горячие, солёные, но она не вытирает их. Пусть текут. Она не хочет быть разумной, спокойной, взрослой. Она хочет, чтобы он крикнул. Чтобы сказал: «Ты – единственная».       Москвина не знает, куда едет. Не домой; не к подруге, чтобы выслушивать: «ну успокойся, ты же красивая, он тебя любит».       Ольга едет сквозь это. Сквозь боль. Сквозь любовь, которая больше не греет, а жжёт, как кислота. Женщина едет, чтобы решить: либо он скажет всё, либо она уйдёт.       Потому что нельзя жить в ожидании следующего наклона, следующего смеха, следующего молчания, которое станет последним.       Любовь не терпит полутонов.       А она – не терпит предательства. Даже если оно только в её голове. Особенно если оно только в её голове. Потому что тогда – хуже. Тогда она не с кем сражается. Только с ним. И с собой.

***

      Ольга поднимается в лифте, как на эшафот. Кабина медленно скользит вверх; отражение в зеркальной стене выдаёт её – бледная, сжатая, будто из стали. Пальцы сжимают ручку сумки так, что кожа на костяшках натянута, как барабан. Сердце бьётся где-то в горле, в висках, в ладонях – везде. Дыхание кажется коротким, поверхностным.       Она смотрит на цифры этажей: 12… 13… 14…        В голове – тишина: ни слов, ни мыслей. Только пульс. Только ярость.       Только боль, которая уже не помещается внутри.       Двери раздвигаются. Ольга выходит не шагом, а рывком, как будто её вытолкнуло изнутри. Коридор пуст; ковёр глушит звук каблук, но она идёт так, будто топчет что-то под собой – его равнодушие, её сомнения, его молчание.       Подходит к двери. Номер – 368. Знакомый. Проклятый. Звонит – звук кажется короткий, резким, как выстрел.       Спустя пару секунд слышит медленные, спокойные шаги. Как будто он не знает, что сейчас произойдёт. Как будто он ничего не знает.       Дверь открывается.       Вадим стоит в джинсах и футболке; волосы слегка растрепаны, в руке – чашка чая. Глаза удивлённые, но не встревоженные. Улыбка начинает появляться на губах: привычное «Привет, милая!» почти срывается шёпотом, но она не даёт ему её закончить.       Резко, как молния, Ольга бьёт его по щеке – ладонью, всей силой, с размаху. Звук хлопка отдаётся в пустом коридоре свистом. Голова Вадима резко мотается в сторону, чай выплёскивается на пол. Он не успевает даже вскрикнуть – женщина уже бьёт снова: кулаком – в грудь, прямо в сердце – коротко, толчком, как будто хочет пробить.       – Ты… – шепчет она, но голос ломается. Он хватает её за запястья – не грубо, но крепко.       – Оля, что с тобой!? Что случилось!?       Она не отвечает, только смотрит. Глаза – чёрные, горящие, полные слёз, которые уже не сдерживаются. Они льются по щекам; женщина пытается вырваться, но он держит. Она бьёт коленом, но он отводит ногу. Ольга толкает его, и тогда Вадим до боли сжимает её тонкое запястье.       – Ты видел её… – наконец выдыхает она, и голос рвётся. – Ты видел, как она к тебе прикасалась! Как смотрела! Как играла! А ты… ты не сказал ни слова…       Женщина пытается ударить снова, но он прижимает её руки к стене.       – Ольга, остановись! Я не понимаю! Что ты имеешь в виду!?       – Ты знаешь! – кричит она, и голос уже не её – он чужой, разорванный. – Ты знаешь, что она хотела! Ты знаешь, что ты допустил! Как будто… как будто тебе нравилось!       Ольга падает на колени, но он всё ещё держит её за руки. Слёзы льются ручьями, капают на пол, на джинсы, на его босые ноги.       Она поднимает на него глаза – и в них не только злость. В них – предательство. Боль и любовь – безумная, всепоглощающая, разрушенная.       – Ты не любишь меня… – выдыхает женщина. – Или любишь – но не так.       Вадим опускается перед ней на колени, пытается обнять, но она не даёт.       – Оль… Я не понимал… Я не думал, что ты… Да я просто не обращал внимания, потому что она мне неинтересна!       – А ты должен был понимать! – кричит она, и голос рвётся в последний раз. – Потому что я – твоя. А ты… ты позволил ей встать между нами.       Тишина. Только её прерывистое дыхание. Только слёзы, которые не прекращаются. Ольга сидит на полу, в своём платье, с размазанным макияжем, с разбитым сердцем. И знает: если он сейчас не скажет правильные слова, не поклянётся – она уйдёт. Навсегда.       Она замахивается снова – не кулаком, а ладонью, снизу вверх, как будто хочет ударить его по подбородку, вырвать себя из этого кошмара. Но Вадим ловит её руку в воздухе – резко, уверенно, без колебаний. Его тёплые, сильные пальцы сжимают её запястье.       Ольга пытается вырваться, но он не даёт. Казанцев смотрит на неё – не с гневом, не с испугом, а с чем-то глубоким, почти болезненным.       – Слушай меня, – говорит он, тихо, но так, что голос вибрирует в тишине. – Слушай. Ты всё не так поняла. Когда она вошла, я… я просто не реагировал, потому что ничего не чувствовал. Ни интереса. Ни влечения. Ни любопытства. Она – пустое место. А ты… ты – всё.       Женщина пытается отвернуться, но он не даёт. Его хватка крепчает. Вадим притягивает её к себе – резко, почти грубо. Она сопротивляется, упирается коленом в пол, но он уже наступает, прижимая её спиной к стене. Их лица – в сантиметре. Она чувствует его дыхание – тёплое, прерывистое; видит, как дрожат его губы.       – Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь? – шепчет мужчина. – Ты думаешь, я не вижу, как ты сгораешь? Но ты не даёшь мне сказать. Ты бьёшь, кричишь, уходишь… А я не умею догонять. Я стою и жду. Жду, пока ты поймёшь, что я только твой. Что я никого не хочу. Что я без тебя – как мёртвый.       Ольга пытается что-то сказать, но голос застревает. Глаза полны слёз, но в них – всё ещё гнев. Она не верит. Не может.       И тогда он действует.       Не словами.       Казанцев резко, почти жестоко, прижимает её к себе – одной рукой обхватывает за талию, второй – за шею. Ольга пытается оттолкнуть, но он сильнее. Его губы накрывают её губы – не нежно, не просительно, а грубо, как приговор.       Поцелуй – не ласка, а доказательство.       Он целует её так, будто хочет вырвать сомнения из её души, будто хочет вдохнуть в неё себя, свою правду, свою боль.       Москвина сначала сопротивляется: зубы цепляются за его губу, пальцы впиваются в его плечи, как когти. Но он не отпускает. Вадим целует её, пока она не перестаёт бороться. Пока её тело не начинает поддаваться. Пока её руки не падают вдоль тела, а потом – сами тянутся к нему, впиваясь в его футболку, сминая ткань в кулаках.       Поцелуй становится другим. Не грубым. А отчаянным.       Как последний шанс.       Он отстраняется на миг – только чтобы прошептать, прямо в её влажные от слёз губы:       – Я не позволю тебе уйти. Ни сегодня. Ни завтра. Ни когда бы то ни было. Ты – моя. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если бьёшь. Даже если не веришь. Я не отпущу.       Ольга не отвечает, только смотрит. Слёзы текут; в её глазах – не ярость, а глубокая, живая боль.       Он снова целует женщину – уже мягче. Но не нежно. Вадим не отпускает её: даже когда поцелуй заканчивается, его руки остаются на ней – одна крепко обнимает за талию, другая лежит на шее, пальцы в её волосах, будто боятся, что она исчезнет, стоит только ослабить хватку.       Он смотрит на неё – в глазах не только страсть, но и решимость, почти отчаяние. Казанцев видит, как она дрожит, как слёзы всё ещё стекают по щекам, как её губы дрожат, будто Ольга хочет что-то сказать, но не может.       – Хватит, – шепчет он, низко, хрипло, как будто из самого сердца. – Хватит бороться.       Она пытается отстраниться, но он уже действует. Резко, но не грубо, он подхватывает её под колени и за спину – одним движением, с силой, от которой у неё перехватывает дыхание. Ольга коротко вскрикивает от неожиданности – и её тело моментально оказывается в воздухе, прижатое к нему, как хрупкая драгоценность.       Она инстинктивно хватается за его плечи – пальцы впиваются в ткань футболки. Глаза широко раскрыты.       – Что ты делаешь!? – выдыхает женщина, но неуверенный голос дрожит.       – Ты – моя, – повторяет он, не останавливаясь. – И я не позволю тебе уйти. Ни сейчас. Ни когда бы то ни было.       Вадим идёт по коридору – уверенно, твёрдо, как будто несёт что-то святое. Его шаги глухо отдаются в тишине квартиры. Она – лёгкая в его руках; Вадим чувствует, как её сердце бьётся у него на груди – быстро, испуганно, как птица в клетке.       Дверь спальни открыта. Оттуда льётся тусклый свет: только ночник на тумбочке, бросающий мягкие тени на стены. Он подходит к кровати – широкой, застеленной серым бельём, с разбросанными подушками. Опускается на колени, не выпуская её, и медленно, осторожно, как будто боится повредить, кладёт женщину на постель.       Она лежит, не двигаясь. Глаза всё ещё открыты, смотрят на него – с вызовом, с болью, с надеждой.       Он не отстраняется. Остаётся на коленях у края кровати, его руки по обе стороны от её тела, его лицо – в сантиметре от её лица. Вадим смотрит на неё, как будто впервые видит.       – Я не играл, – говорит он тихо. – Я не смотрел на неё. Я не хотел смотреть. Потому что ты – в моих глазах. Всегда. Даже когда ты злишься. Даже когда бьёшь. Даже когда не веришь.       Она не отвечает. Только медленно, почти незаметно, поднимает руку и дрожащими пальцами касается его щеки – там, где остался след от пощёчины. Мужчина закрывает глаза.       – Прости меня, милая, – шепчет он, прижимаясь лбом к её животу. Его руки играют с завязками платья, а большие пальцы натирают круги на нежной коже ноги.       – В следующий раз, Казанцев, я убью тебя, – рычит она, обдавая его ухо горячим воздухом.       – Если тебе там будет спокойнее, – улыбается Вадим, слыша в её голосе игривые нотки.       – Ты – мой, понял?       – Какие мы властные, Ольга Сергеевна, – он ухмыльнулся, чувствуя, как её ноготки царапают щеку.       – Казанцев.       – Понял, понял, милая…       Вадим оставил нежный поцелуй на её запястье, поднимая голову.       – Я не хотел причинять тебе боль, – пробормотал он, заглядывая в бездонные голубые глаза. – Но и не думал, что ты у меня такая ревнивица, дорогая. Очень льстит, – подмигнул, ловя её кривую улыбку.       – Очень, когда дело касается тебя…       – Да, иногда ты бываешь той ещё стервочкой.       Ольга не успевает выдохнуть после его слов, как воздух вокруг будто сгущается. Не от слов – от взгляда. От того, как он смотрит на неё – будто не верит, что она всё ещё здесь.       Она приподнимается на локтях – медленно и грациозно, будто пантера, нашедшая долгожданную добычу. Вадим словно замирает, цепляясь глазами за линию её ключиц, поднимаясь к пульсирующей шее, находя заметную вспышку не угасшей боли в глазах.       – Вадим, – железно отчеканено произносит она.       Не вопрос. Не просьба. Приказ.       Его плечи сразу опускаются, он поднимает голову, а она перехватывает мужское запястье, проводя пальцами по торсу уверенно, как будто проверяет степень готовности и нарастающего желания.              После чего произносит тихим, режущим интимность движений голосом:       – Ты боишься меня потерять… – она приближается, опаляя дыханием мочку его уха. – Ты боишься, что я перестану гореть тобой, но знаешь, что этого не случится.       Затем женщина хватает его за футболку, потянув на кровать. Вадим поддаётся, ложась спиной о подушки.       Ольга садится между, раздвигая его колени своими, заставляя его остаться на месте. Мужчина даже не пытается пошевелиться – словно каждый её жест держит его прикованным к быльцу кровати лучше любых цепей.       Она касается его груди – мягко проводит ногтем, надавливая в нужных местах сквозь мешающую ткань и пощипывает кожу – так, что он судорожно втягивает воздух.       – Я не безбашенно ревнива, – шепчет она, стягивая ненужную сейчас мужскую футболку. – Всего-то не намереваюсь делиться своим. А ты – мой.       Казанцев не выдерживает – рывком притягивает возлюбленную к себе, пальцами впиваясь в кожу, выводя хаотичные узоры на спине. Вадим крепче сжимает хрупкий силуэт в своих объятиях, и в этот раз она не сопротивляется.       Ольга сама садится к нему на бёдра, обхватывая мужскую талию ногами, прижимая так можно ближе к себе – настолько плотно, что он сдавленно стонет – глухо и неожиданно для обоих, будто звук рвётся из груди.       Его руки скользят выше – к лопаткам, обхватывая плечи, поднимаясь к затылку, после чего подушечками пальцев аккуратно надавливает и наклоняется к ней, притягивая, чтобы слиться в долгожданном поцелуе, но на удивление для мужчины, Москвина перехватывает пальцы, вплетая свои.       Не даёт вести.       Сегодня контроль, как и мужчина целиком и полностью в её власти.       Она целует его первой. Не мягко и не грубо – властно, присваивая себе его дыхание, память, мысли – всё, что у него осталось. Мужчина отвечает с жадностью, граничащей с отчаянием, лишь вжимая без остатка ближе, будто боится, что она растворится в воздухе, если ослабить хватку хоть на секунду.       Поцелуй становится глубже. Жарче. Страстнее.       Её пальцы запутываются в его волосах, тянутся к шее, к плечам, спускаясь ниже, оставляя отметины, выступающие красными полосами на коже. Женщина на мгновение отстраняется, после чего впивается губами в пульсирующую венку на его шее, зная о том, что именно эта зона – его слабое место, и Вадим выгибается навстречу, как будто каждое её касание способно лишить рассудка.       Ольга поднимается выше, оставляя пару коротких поцелуев на его щеках, после чего прикусывает губу, сразу же зализывая истерзанное место и закрепляя результат мокрым громким чмоком.       Он лишь выдыхает её имя, когда Ольга смотрит на него сверху вниз – дыхание у обоих сбито, а женские глаза блестят, предвкушая последующие действия.       – Вот так, – произносит она, спуская пальцы вдоль его груди. – У тебя так сердце колотится, что я боюсь, сейчас вырвется.       Его голос хриплый, до жути сексуальный, подходящий происходящему:       – Оль… я…       – Тише, – она прикладывает палец к его губам. – Сейчас говорю я, милый.       Он замирает. Послушно. Покорно. Отдает всего себя ей без остатка.       – Ты хотел, чтобы я тебе поверила? – она склоняется так, чтобы видеть потемневшие от возбуждения любимые глаза. – Тогда докажи и выдержи.       Её губы снова накрывают его – на этот раз без пауз, не давая отстраниться. Они – пламя. Глубокое, беспощадное, прожигающее изнутри.       Ольга глухо смеётся ему в губы:       – Вот так, Казанцев… – она шепчет сквозь поцелуй, пытаясь на мгновение заполучить малость кислорода, проводя языком по его нижней губе. – Теперь ты точно никуда не уйдёшь и ни на кого так, как на меня, ни разу не посмотришь.       Мужчина, рвано хватая воздух, твердо отвечает:       – Никогда.       Ольга чувствует, как под ней дрожит его дыхание – горячее, неровное, почти срывающееся на стон. Она медленно, нарочно медленно скользит бёдрами вперёд чувствуя его возбуждение, опираясь ладонями ему на грудь.       Женщина толкает его – лёгким усилием, но так уверенно, что тот послушно падает на спину. Его затылок касается подушки, руки инстинктивно тянутся к её талии, вновь усаживая на бедра, но Ольга перехватывает его запястья и прижимает их к матрасу по обе стороны от его головы.       – Не смей шевелиться.       Вадим только кивает. В тусклом свете ламп виднеются его глаза – потемневшие захваченные её линией силуэта.       Она медленно стягивает оставшуюся одежду, наслаждаясь его желанием и оседает на него – сначала едва касаясь, распределяя выступившую собственную влагу по его плоти, а после медленно привстает и неспешно насаживаясь несколько раз – дразня, принимает его всего до основания.       От одного этого движения мужчина судорожно втягивает воздух, а пальцы сжимают простыню.       Ольга наклоняется ближе, опираясь руками о его грудную клетку, когда решает ускорить темп. Вадим бьёт кулаками по матрасу, лишенный возможности взять контроль в свои руки и, сдавливает зубы, чтобы не сорваться на стон.       Женщина выгибается на его бёдрах, закрывает глаза и громко стонет. Он смотрит на неё снизу вверх, пока женщина плавно, уверенно выбирает свой ритм.       Но он не выдерживает.       Его руки в мгновение оказываются на её талии – знает, что ей это нужно; хочет удержать, хочет притянуть, хочет просто касаться и тем самым помогает найти точный угол.       Ольга перехватывает его кисти и расслабленно кладёт их себе на бёдра:       – Вот. Так, – она медленно проводит его большими пальцами по своей коже – изводя, позволяя и запрещая одновременно. – Можешь держать… – вновь наклоняется и почти касается его губ. – Но не вести.       Он задыхается. Сдаётся. Полностью.       Ольга принимает его всего глубже, насаживаясь резче и рваней. Сильнее – ровно настолько, чтобы слышать, как оба без стеснений срываются на полустоны, как напрягается каждая мышца в попытке получить долгожданную разрядку. Как сильно она сжимает его в себе.       Она прижимает его плечи к подушке, давая мужчине сменить угол входа и привстает, чтобы толчки чувствовались ярче, и уже не скрывая дрожи в голосе, произносит:       – Да. Пожалуйста, вот так… – её ногти скользят по его груди, оставляя новые царапины. – Смотри на меня. В глаза смотри, сволочь.       На мгновение Ольга привстала, чувствуя непривычную пустоту, зная, как подействует на них эта выходка, и так же резко опустилась.       Мужчина яро помогал бедрами, намереваясь сохранить полюбившийся ритм. Его лоб покрылся испариной, когда Ольга ускорилась. Движения были грубыми и резкими, как они и любили.       Отвратительная ссора и головокружительное примирение.       Не впервой.       После нескольких неравных, сбивчивых махинаций их дыхания смешались воедино, становясь жарким, нетерпеливым и долгожданным. Вадим почувствовал, как её стенки сжимаются, а ритм меняется – становится более уверенным, более требовательным, но изредка обманчиво замедляется, сопровождая хриплыми от сорванного голоса жадными стонами.       Ольга наклоняется ближе, и её волосы падают ему на плечи, слегка щекоча кожу. Она ловит его взгляд – затуманенный, но властный. Он пытается удержаться, сильнее сжимая женские бедра и насаживая её на себя, но каждый её назло плавный, точный толчок вышибает из него остатки контроля.       Женщина едва заметно улыбается, когда напряжение достигает вершины, и они навсегда растворяются друг в друге: одновременно, в унисон, в одном дыхании на двоих.       Ольга легла на спину; её дыхание ещё не успокоилось – оно глубокое, тёплое, с лёгкой дрожью, будто после бури.       Простыни спутаны, пахнут ими двоими – потом, кожей, страстью, слезами, которые уже высохли, но остались в памяти тела.       Вадим лежит рядом, на боку, его рука тяжёлая, но нежная, обвивает её талию, пальцы лежат на изгибе бедра, будто боясь, что она исчезнет. Его грудь медленно поднимается и опускается. Глаза полузакрыты, но он не спит. Он смотрит на неё.       Она поворачивается к нему. Медленно. Не спеша. Как будто впервые видит. Её волосы – тёмные с карамельным отливом, рассыпанные по подушке, – скользят по простыне, цепляются за его руку. Она приближается, ближе, пока её лоб не касается его плеча. Потом – медленно, как будто рисуя что-то невидимое, – она опускает голову ему на грудь.       Её щека ложится на его кожу – тёплую, влажную, пахнущую ими. Его сердце бьётся под её ухом – сильное, ровное, но всё ещё быстрее, чем нужно. Она слышит каждый удар.       Каждый – как признание.       Ольга наклоняется ближе. Её волосы падают ему на плечи, на шею, на спину – мягкие, тяжёлые, как шёлк. Несколько прядей цепляются за кожу, слегка щекочут, будто прикосновение памяти.       Они лежат, не разъединяясь. Женщина закрывает глаза, он же целует её в макушку. И постепенно – их дыхание сливается – становится ровным и глубоким.       Они засыпают вместе.       Потому что любовь, которая прошла через ревность, через боль, через пощёчины и слёзы – не умирает.       Она становится вечной.