Нейрохимия ненависти

Бутчер стоял у окна и бездумно вглядывался в силуэты зданий. Сегодняшний день был другим. Не было изматывающего озноба, не свербело под кожей. Вместо этого внутри поселилась странная, сосущая пустота. Она была не в желудке, а где-то за грудиной – глубокая, ноющая, как незаживающая рана. Дойдя до бара, Бутчер раскрыл дверцу, но, представив обжигающую гортань жидкость, льющуюся в пищевод, скривился. Потом он зашёл на кухню. Заглянув в холодильник и вдохнув ненавязчивые ароматы еды, Билли ощутил тошноту. После мужчина потеряно бродил по квартире. Его внутренний компас будто сломался, а стрелка бешено крутилась, не находя север. А севером, к ужасу Бутчера, всё чаще оказывались двери лифта, за которыми должен был появиться он. «Что за дерьмо творится?» - мысль билась в голове, тупая и навязчивая. «Как будто щенок, которого на хуй бросили. Блядь, надо собраться. Соберись, тряпка!». Но тело не слушалось. Оно было вялым и тревожным одновременно. Билли поймал себя на том, что уже час слоняется из угла в угол, прислушиваясь к гулу лифта. Руки сами потянулись к горлу и груди, бессознательно пытаясь унять тоску и это отвратительное физическое ощущение брошенности. «Где этот ёбаный ублюдок? Опять снимается в своей долбаной студии? Или раздаёт автографы тупым фанатикам? Шлюха в трико!» Мысль о том, что Джон может быть где-то ещё, с кем-то другим, вызывала не ярость, а приступ той самой мучительной пустоты, от которой сводило челюсть. Это было гораздо хуже «ломки». Её он понимал. А этот пиздец был похож на самое настоящее сумасшествие. Всё тело Бутчера напряглось, когда он услышал, как вернулся Хоумлендер. Замерев посреди гостиной в неестественной позе, Билли почувствовал себя пойманным на месте преступления. Джон вошёл, внешне никак не отличаясь от себя обычного. Может, лицо выражало чуть больше усталости. Взгляд супера скользнул по Бутчеру. - Что, Уильям, соскучился по мне? Бутчер не ответил. Он почувствовал, как по его спине бегут мурашки от мучительного осознания. Потребность, эта чёртова дыра внутри зашипела и закричала, учуяв того, кто способен заткнуть её к чертям собачьим. И позволить организму успокоиться. Супер пошёл на кухню. Ноги Бутчера сами понесли его вслед за Хоумлендером. Джон полез в холодильник, вытащил бутылку молока и достал стеклянный стакан. На этом моменте Билли не выдержал. Тело понесло его вперёд против воли и против разума. Он подошёл к Джону сзади, его дыхание сбилось. Бутчер несколько секунд просто стоял, почти не касаясь спины Хоумлендера. - Что ты… - начал Джон, оборачиваясь. Он не успел договорить. Бутчер, всем своим видом излучавший ненависть и отчаяние, резко, почти грубо, подался вперёд и навалился на супера, обхватив руками торс Хоумлендера и прижавшись лбом к его шее. Действие вышло жёстким, угловатым, лишённым всякой нежности, но его смысл был кричаще очевиден – это было объятие. Отчаянное, голодное, необходимое. Джон застыл. Стакан с молоком в его руке так и остался висеть в воздухе, не достигнув рта. Мозг супера, всегда готовый к насмешке, агрессии или отторжению, на секунду отключился. Хоумлендер чувствовал, как крупное, сильное тело Бутчера прижимается к его спине, слышал его прерывистое, хриплое дыхание у своего уха. И тогда по телу супера разлилась волна такого шокирующего и всепоглощающего тепла и удовлетворения, по сравнению с которыми все предыдущие «подзарядки» казались детскими хлопушками. Это была не энергия, а жажда и необходимость. Принятие. Та самая, невозможная близость, о которой Джон всегда мечтал, но никогда не мог получить по-настоящему. Хоумлендер медленно, очень осторожно, будто боясь спугнуть, поставил стакан. Затем его руки поднялись и легли на руки Бутчера, сомкнутые на его торсе, почти на груди. Он не стал сразу разворачиваться к Билли, а просто стоял, позволяя этому моменту длиться, впитывая каждое мгновение. - Уильям, - голос Джона прозвучал непривычно изумлённо. В нём не было злобы. Только потрясённое, бездонное блаженство. Через минуту Бутчер попытался отстраниться, рыча, как раненый зверь: - Всё, дай отойти! Блядь! Но Хоумлендер, не применяя силы, развернулся и, не отпуская запястья Билли, потянул мужчину за собой к большому дивану в гостиной. Билли тормозил, ругался, но его сопротивление было слабым и сломленным собственным поступком. - Молчи, - мягко попросил Джон, укладывая мужчину на диван и сам ложась рядом, прижимая Билли спиной к своей груди. - Просто молчи. Бутчер лежал, окаменевший. Его спина чувствовала тепло другого тела, тяжёлую руку, лежащую на его боку. Он ненавидел это. Ненавидел себя. Но... «Сука... Сука... Сука...» - билось в голове Билли. Но его чёртово тело постепенно расслаблялось. Напряжение, копившееся весь день, стало медленно отпускать, сменяясь глубоким покоем. Пустота внутри наполнялась. Не энергией, а чем-то гораздо более опасным – ощущением безопасности. Принадлежности. Билли начал бормотать, будто в полубреду: - Ты доволен, ублюдок? Доволен, что я стал таким же больным, как ты? Сука, ненавижу тебя! - Да, - тихо, с неподдельным, почти детским счастьем прошептал Джон ему в волосы. – О, да, Уильям. Я очень доволен. Хоумлендер прижался губами к затылку Бутчера, вдыхая его запах. Почти победа. Он приобрёл не просто послушное тело. Джон получил то, в чём нуждался всегда – кого-то, кто, зная всю его гниль изнутри, всё равно остаётся в его объятиях. И суперу было неважно, что это «всё равно» было выстрадано и вымучено. Оно было. И оно было реальным. Сквозь молчаливую катастрофу Бутчер слушал сердцебиение заклятого врага. И это биение, ровное и мощное, почему-то усыпляло его собственную боль. Джон не просто лежал. Он впитывал. Каждую деталь. Тяжесть тела Бутчера, расслабленного вопреки его воле. Ритм его дыхания, которое из прерывистого и злого постепенно выравнивалось, становясь глубже, медленнее. Запах его кожи – смесь пота, бытовой химии и чего-то неуловимого, что было уникальным отпечатком Уильяма Бутчера. Рука Хоумлендера всё ещё лежала на Билли, большой палец бессознательно совершал мелкие, почти невесомые движения, поглаживая дугу ребра сквозь тонкую ткань цветастой рубашки. Действие супера не имело сексуального подтекста. Это был жест обладания, успокоения, граничащий с благоговением. Так гладят редкую, ценную вещь, которую боишься повредить. - Перестань делать… это, - потребовал Бутчер, пряча лицо в подушку, его голос был приглушённым и хриплым. – Дрочишь, как будто у тебя первая живая игрушка. В его словах уже не было прежней ярости. Это было усталое, почти родное ворчание. Обязательная отмашка, чтобы сохранить лицо. Он не пытался отодвинуться. Джон тихо рассмеялся, и смех его был непривычно мягким, беззвучным, лишь вибрацией в груди, которую Бутчер чувствовал спиной. - Ты и есть живой, - прошептал Хоумлендер в затылок своего врага. – Самый живой из всего, что у меня когда-либо было. Супер замолчал, и тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Не напряжённой, а почти приятной. За окном давно стемнело, и лишь отблески городских огней рисовали на стенах и потолке призрачные узоры. В этой полутьме исчезли границы между тюремщиком и пленником, между супером и человеком. Остались лишь два тела, насильно сшитые в одно целое невидимыми нейронными нитями, и на время перемирие, купленное ценой душевной капитуляции. Бутчер прикрыл глаза. Мужчина ненавидел навязанный покой. Он был страшнее боли. Боль можно перетерпеть, сделать своим оружием или топливом. А чёртова хоумлендеровская благодать размягчала изнутри, как ржавчина. Она напоминала Билли давно забытые ощущения – спокойствие семейной жизни, тепло в постели после тяжёлого дня, простую человеческую близость, в которой не нужно быть настороже. «Предатель, - беззвучно прошипел он сам себе. – Слабая, жалкая тварь. Ему только этого и надо. Видеть тебя сломленным». Но тело Бутчера, эта биологическая машина, созданная «проклятием», не слушалось. Оно благодарно цеплялось за источник облегчения. Мышцы, которые Билли годами держал в готовности к бою, наконец-то обрели покой. И тут Уильям почувствовал, как губы Джона снова коснулись его затылка. Не поцелуй. Просто прикосновение. И тихий, срывающийся шёпот: - Никто не уйдёт. Бутчер не ответил. Он сделал вид, что уже засыпает. Но его сердце на секунду сжалось не от ярости, а от леденящего ужаса. Потому что в этих трёх словах не было угрозы. В них была обречённая, почти детская надежда. И это было по-настоящему страшно. «Оттолкни его! Сейчас! Резко дернись, бей локтем, сбрось с себя. Он же не держит. Сделай это!» Но тело Билли, зажатое между диваном и Хоумлендером, лежало парализованным. Не приказом, а этой чудовищной, губительной расслабленностью. «Он дышит мне в затылок. Ебучий ад, я чувствую его!» Тепло дыхания на коже, тяжесть руки на боку, жар, исходящий от тела, которое Бутчер ненавидел больше всего на свете. Тела, которое он помнил подавляющим, ломающим, настойчивым. А сейчас это же тело обволакивало, и каждая мышца Бутчера, каждое нервное окончание откликалось на это не спазмом отвращения, а умиротворением. «Конченый ублюдок! Он был внутри тебя! А ты лежишь и получаешь удовольствие! Хорошо, да? Тебе хорошо! Ты понимаешь, что тебе хорошо с Хоумлендером?!» И это была самая чудовищная правда. За все годы войны, ярости и боли – это был первый момент подлинного, выворачивающего наизнанку покоя. Как будто его душу, стянутую в вечный боевой узел, кто-то вдруг отпустил. Глоток воздуха застрял в горле, сдавленный и резкий. Бутчер сглотнул, чувствуя, как по лицу разливается жар. Его челюсти свело так, что заныли виски. «Сбрось его! Сбрось!!!» Но вместо этого спина Билли непроизвольно выгнулась, прижимаясь к Джону еще плотнее, в поисках большего контакта. Бутчер снова горел изнутри, но теперь от молчаливой, саморазрушительной ярости. Он был крематорием, в котором сгорало его прежнее «я». «Вот оно» Мысль была простой и ясной, как божественное откровение. Весь шум мира растворился. Осталась только эта реальность: его грудь, прижатая к спине Бутчера, его рука, чувствующая под ладонью живое, теплое напряжение. Хоумлендер чувствовал каждую мышцу спины Уильяма. Напряженные, как струны, готовые лопнуть, а под этим - глубокая, предательская податливость. И он знал, что в этой борьбе он победил. Не приказом. Чем-то гораздо более честным. «Уильям ненавидит наше "проклятие". Ненавидит меня. Ненавидит себя. Но он подошел сам». И в этом был весь смысл. Бутчер, воплощенный вызов и живая совесть, лежал в его объятиях, побежденный не силой, а необходимостью. Их необходимостью. «Он мой. По-настоящему. Он не притворяется» И самый сладкий кайф: Бутчер не мог соврать. Их связь выжигала всю ложь. Ненависть Уильяма была настоящей. Его отвращение – подлинным. И потребность Бутчера в нем, в Хоумлендере, была самой честной вещью на свете. Когда спина Билли выгнулась, вжимаясь в него в немом, отчаянном поиске облегчения, Джон не засмеялся. Не стал злорадствовать. Вместо этого по его телу пробежала странная волна чего-то тёплого и полного. «Он сдается. Не мне. Нам» Прекрасный итог их противостояния. Он, Джон Гиллман, дошел до самой сути Уильяма Бутчера. До той животной, одинокой сущности, которую тот скрывал за стеной сарказма и насилия. И Хоумлендер оказался единственным, кто смог заполнить пустоту. Болезнь и лекарство в одном существе. Они были двумя полюсами одной батареи. Бесполезные по отдельности. Но вместе... вместе они были целыми. И пока Бутчер горел заживо от ненависти в его объятиях, Джон впервые за долгие годы чувствовал себя по-настоящему цельным. Он обрёл не раба, а свое недостающее звено. И это звено было прекрасно в своём отчаянном, яростном сопротивлении и неизбежном подчинении. Бутчер пытался не думать о том, что произошло. Ему становилось физически хреново и морально невыносимо вспоминать, как он нежился в лапах супера. Поэтому мужчина выбрал тактику «Отъебись, козлина, тебе это привиделось!» Джон молчаливо принял правила игры. Он загадочно улыбался и наслаждался тем, как страх Бутчера принял другую ипостась. Теперь Билли панически страшился позволить телу взять над собой верх, и полностью подчиниться Хоумлендеру, как своему источнику мира и стабильности. Чёртов мозг взял и подтёр практически все те неприятные воспоминания, которые испытал Бутчер в момент своего изнасилования. Он знал о такой особенности психики. Не зря очень многие люди ностальгируют о детстве и молодости, даже если в них по факту творился сущий кошмар. Но его, Билли, прошлое произошло недавно! Как? Почему? Зачем? Ему нужны эти дрова ненависти! А если он, в конце концов, забудет Бекку? И зачем он воюет с Хоумлендером? Что тогда? От Билли Бутчера хоть что-то останется? Или он станет ебучей куклой для супера? Которую можно не только трахать, но и красиво ставить, наряжать, украшать, ломать и после за ненадобностью сжечь в костре? С такими мыслями Билли стоял за спиной Хоумлендера и пил чай с молоком. Джон приглашал его сесть рядом, но Бутчер послал его и продолжил подглядывать в чужой телефон с высоты своего роста. Супер не настаивал. Его пока что устраивали попытки человека цепляться за привычные вещи. Надолго ли его хватит? Вопрос риторический. Но благодаря омоложению Хоумлендер мог позволить гораздо больше. Так он и скролил ленту новостей, лайкая понравившиеся посты фанатов, пока тишину квартиры не нарушил резкий, настойчивый звонок с линии службы безопасности. Джон недовольно нахмурился и ответил. - Сэр, - донёсся голос охраны. – К вам Виктория Ньюман. Говорит, что по поручению сенатора и настаивает на срочной встрече. Касается Уильяма Бутчера. Имя Билли заставило Джона насторожиться. С раздражённым вздохом он дистанционно разблокировал лифт. Открыто конфликтовать с политиками ему не хотелось. Пока он не мог себе позволить подобные вольности. Но только пока. Когда лифт открылся, Виктория вошла с каменным лицом, её поза излучала холодную официальность. Она даже не поздоровалась. - Сенатору доложили о возможном похищении агента по надзору над суперами, — заявила она, её взгляд сразу упал на Уильяма, стоявшего позади Хоумлендера. – Его исчезновение создаёт политические риски. Мне поручено лично убедиться, что он жив, здоров и находится здесь по своей воле. Я должна с ним поговорить. Один на один. Бутчер ни на секунду не поверил этой прагматичной пизде. Но для Джона слова Ньюман могли прозвучать убедительно. Под маской официальности Билли уловил настоящую цель Виктории – проверить его. Возможно, это была инициатива Хьюи. Хоумлендер медленно поднялся, его лицо выражало презрительное раздражение. - Сенатору нечем заняться, кроме как проверять моих гостей? – он фыркнул, но сделал небрежный жест рукой. – Пять минут. И я буду присутствовать. Ньюман кивнула и, игнорируя Джона, направилась к Бутчеру. Она подошла вплотную, делая вид, что изучает его состояние. - Вы в порядке, Уильям? – спросила она тихо, но достаточно громко для суперслуха Хоумлендера. Джон отошёл на несколько метров, демонстративно пялясь в экран телефона. Но это совершенно не мешало ему улавливать каждый шорох в складках одежды неприятной гостьи. -  Не жалуюсь, - сухо ответил Бутчер, но позволил ей взять себя за запястье, будто для проверки кожных покровов. В эту секунду Билли настигло осознание. Он почувствовал Викторию, как недозаполненный сосуд. В её крови, в самой её сути, зияла нехватка, маленькая трещина, жаждавшая восполнения. Его собственная, мутировавшая энергия дрогнула и влилась в эту брешь тонким ручейком. Инстинктивно, чтобы заполнить пробел. Глаза Ньюман чуть расширились. Рука на запястье Бутчера непроизвольно сжалась. Это был не просто прилив сил. Это было всеведение. Женщина вдруг с абсолютной ясностью увидела клеточную структуру Хоумлендера, его уязвимость. Она, наконец, могла не бояться чудовища, которое своим давящим присутствием обращало на себя всё внимание возросших способностей. И одновременно силы Виктории сработали на самом Бутчере. Она привычно просканировала предполагаемого супера, но ничего не обнаружила: ни Ви-частиц, ни их следов. Кровь Уильяма была чистой и в то же время – чужой. Это испугало Ньюман больше всего. Она сосредоточила взгляд на лице Бутчера, и в её глазах читался безмолвный вопрос, смешанный с изумлением и страхом. Билли уловил её реакцию и едва заметно покачал головой. «Не сейчас. Не здесь». В тот же миг Ньюман почувствовала отток. Сила ушла, оставив после себя оглушительную опустошённость и щемящее чувство потери. Бутчер не просто предупредил. Он продемонстрировал контроль. Этот немой диалог длился не более двух секунд. Но его заметил Хоумлендер. Джон не знал про их энергетический обмен, но он увидел взгляды. Этот интенсивный, исключающий его зрительный контакт. Ревность, острая и иррациональная, ударила в самый мозг капитана Семёрки. - Кончили свои секретные шептания? – голос Хоумлендера прозвучал громко, заставив Викторию вздрогнуть и отступить. - Я всего лишь убедилась, что Бутчер в себе, - парировала женщина, но её уверенность дала трещину. -  Я вижу, как ты «убедилась»! – Джон сделал шаг вперёд, его тело напряглось. – Ты смотришь на него, как... Он не закончил. Вместо слов его рука взметнулась, чтобы отшвырнуть Ньюман. Бутчер, движимый расчётом, резко шагнул между ними. Удар пришёлся ему в грудь. Билли отбросило в стену. Он осел, сдавленно кашляя, и провёл рукой по рту – на пальцах осталась смазанная алая полоса. Хоумлендер застыл. Ярость на его лице сменилась мгновенной настороженностью. Он увидел кровь Бутчера. И его мозг, помимо страха за «источник», выдал странную, новую мысль: «Уильям пострадал». - Идиот, - выдохнул Джон, но в его голосе уже не было прежней ярости. Скорее раздражённая досада. – Зачем влез? – Взгляд супера скользнул по телу человека, выискивая не только признаки «травм», но и чего-то ещё. Джон снова посмотрел на кровь. «Он не такой крепкий, как я. Его можно убить. По-настоящему». Эта мысль была неприятной и чужой. Бутчер поднялся, опираясь на стену. - Прикончишь её – и что? – голос Билли был хриплым от боли. – На её место придёт другой проверяющий. Начнутся слушания в сенате. Нахуй тебе этот геморрой? Ньюман та ещё сука, но она удобное прикрытие. Бутчер смотрел прямо на Хоумлендера, его взгляд был тяжёлым. Он не защищал Ньюман. Он предлагал логичное решение. Джон тяжело дышал. Он посмотрел на перепуганную Викторию, потом на Бутчера. Ревность никуда не делась, но её перекрыл холодный расчёт и смутная тревога за стабильность Уильяма. - Вон, - прошипел Хоумлендер, указывая на лифт. – И передай сенатору, что его интерес исчерпан. Виктория, не говоря ни слова, бросилась к лифту. Когда двери закрылись, Хоумлендер повернулся к Бутчеру. Его глаза сузились. - Ты побледнел, - констатировал он голосом, лишённым эмоций. – Твоя регенерация всё ещё работает? - От твоего гостеприимства кости сводит, — процедил Бутчер. – И мозги выворачивает. Билли позволил суперу осмотреть себя. - Я в норме, супер-мудак. Целый. Но было бы славно, если бы ты не швырял меня в стены, как сраного котёнка. - Сам виноват, - кажется, Джон опять злился. То ли на человека, то ли на то, что супера волновало состояние самого Бутчера, а не целостность «личной батарейки». - Жестокая блядина. Отвлекаться на пререкания с Хоумлендером было привычно и почти успокаивающе. Но Бутчер никак не мог перестать думать о ситуации с Ньюман. О том, что его личная тюрьма, возможно, только что обрела ещё более прочные решётки. Потому что теперь у Билли появилась причина в ней оставаться. Не только из-за зависимости. Очевидно он стал тем, кто может дать силу другим для уничтожения ненавистного тюремщика. - Нет Ви? – Стэн гладил свою неродную внучку по голове, пока Зои мерно посапывала на его коленях. – Ты уверена? Виктория нахмурилась. - Я не могла ошибиться. - Это всё меняет, - взгляд темнокожего мужчины изменился за считанные секунды. Перспективы природного аналога синтетического Ви, это то самое, что могло или уничтожить Воут, или сделать компанию ещё могущественнее. – Нужно забрать Бутчера у Хоумлендера. Ньюман замешкалась. - Он не отдаст его. Это… это похоже на помешательство. Представляешь, что сделает Гиллман, если у него отобрать то, на чём он зациклился? Мы даже вздохнуть не успеем… - Вики, ты умная девочка, - Стэн посмотрел на приёмную дочь с несвойственным ему нетерпением. – А Джон глупый. Мы с ним справимся. Слова генерального директора Воут ещё долго резонировали в голове Ньюман. Всегда ли интеллект лучше физической силы? А если физическая сила не совсем глупая? Что тогда? Но ощущения, которые всего на миг подарил Бутчер, это нечто. Виктория и сама задумалась о таком неожиданно приятном усилителе, как Уильям. Ради такого, возможно, стоит рискнуть.