Сломать Дазая Осаму

      Комната в квартире Накахары тонула в густом, тягучем мраке, том самом, что застилает глаза и укутывает сознание, как плотное пуховое одеяло. Чуя лежал на боку, и свинцовая усталость растекалась по его телу медленным, вязким сиропом. Двигаться было лень. Дышать — лень. Хотелось хорошенько затянуться, до тумана в голове. Весь этот чокнутый мир мог бы спокойно провалиться в небытие вместе с отчётами Мори за прошедший квартал, а он бы наконец вздохнул с облегчением. Бумажная волокита вытягивала из него все соки.       Рядом ворочался Дазай. Чуя сквозь дремоту чувствовал его небрежное дыхание и, тот самый, буравящий его голову, взгляд. Закрыв глаза, Чуя с лёгкостью мог представить этот хитрый прищур с ядовито — насмешливой улыбочкой, такой же мерзкой, как и сам Дазай. Этот идиот всегда выискивал брешь в его обороне, выжидал, когда треснет лёд, чтобы пустить по нему ядовитую трещинку. Развлекается, гнида. — Чуя-кун, — пропел Дазай, и его голос, приторно — тягучий, просочился сквозь тишину. — Солнышко уже заглядывает в окно! Не пора ли покинуть царство Морфея и вернуться в наш бренный мир?       Чуя потёр глаза, чувствуя, как знакомое, усталое раздражение медленно поднимается и застревает где — то в горле. Дазай никогда не использовал суффиксы, когда звал его, поэтому это было ничем другим, как очередным издевательством, подъёбкой. Ему хотелось закричать, швырнуть в него чем-то тяжёлым. Но после долгих бессонных ночей и не менее тяжёлых дней, даже это казалось неподъёмной ношей. Чуе оставалось лишь втянуть воздух сквозь крепко сжатые зубы и не поворачиваясь к Дазаю, процедить: — Кис, не еби мне мозги с утра пораньше.       Воздух в комнате словно застыл, стал густым и тяжёлым, как мед. Дазай замолчал так внезапно, словно ему перекрыли кислород. Его наглая, игривая аура испарилась, оставив после себя звенящую, оглушительную пустоту.       Ленивое, почти сонное любопытство заставило Чую медленно, будто в замедленной съёмке, перевернуться на другой бок и взглянуть на напарника.       Дазай лежал, подперев щеку рукой, но с его губ бесследно слетела привычная насмешливая ухмылка. Его глаза, потеряв свой извечный прищур, округлились от неподдельного изумления. Его растерянный вид заставил Чую удовлетворённо прикрыть веки. Он почувствовал как в груди потянуло от удовольствия. Ему редко удавалось выбить Дазая из колеи. «Интересно», — проплыла в сознании Чуи цепкая мысль. — Побудь котиком, Дазай, — повторил он уже бархатным, обволакивающим тоном, открыв глаза и глядя Дазаю прямо в зрачки, расширенные в полумраке. — Угомонись.       Чуя с восторгом наблюдал за эффектом своей небольшой шалости. О-о, а эффект был сногсшибательным. Дазай аж отшатнулся, его длинные пальцы судорожно впились в простыню. Он приоткрыл рот, чтобы извергнуть очередной пассаж, но губы лишь беззвучно дрогнули. Этот гений словесных игр и дуэлей оказался повержен кротким и нежным словом. И до Чуи наконец дошло, медленно и сладко, как стекающая по лезвию капля патоки. Это не случайность. Это — ахиллесова пята Дазая. И он планирует бить в неё постоянно.

***

      За завтраком в столовой Дазай вовсю пытался вернуть утраченные позиции, его голос звенел, как фальшивая монета: — О, малыш Чу, твоя порция риса сегодня выглядит особенно тоскливо! Прямо как твоё будущее!       Чуя, методично пережевывая пищу, даже бровью не повел. Он поднял на того взгляд, тяжелый и томный: — Солнце, — лениво бросил он, и слово повисло в воздухе, сладкое и липкое. — Просил же тебя. Заткнись, а то рискуешь остаться без своих белоснежных зубок. Дазай поперхнулся глотком кофе, и горьковатый напиток брызнул на стол. Любая колкость потонула в спазме кашля. Проходящий рядом Хироцу подавился воздухом, а Акутагава смотрел на них с круглыми от ужаса глазами. Впрочем, реакция Дазая стоила всех этих маленьких неудобств.

***

      «Наконец — то можно было размяться», подумал Чуя, сладко потянувшись. После долгого сидения в кабинете и заполнения всех отчетов, которые свалил на него Мори, в том числе и долю кучерявого придурка, он был рад любому заданию, главное, что не бумажки заполнять. Хотя выданное задание и не отличалось особой оригинальностью. Сходить туда — то, разузнать то — то, выбить чужие зубы и вернуться с добычей. Все было скучно и предсказуемо, пока Дазай не решил «развеять тоску», превратив их извечную жестокую рутину в спектакль одного актера. — Смотри, Чу — Чу, как грациозно он падает! — весело воскликнул он, поигрывая береттой, пока очередной бандит отлетал в стену от «Смутной печали». — Прямо как ты в тот раз, когда пьяный пытался петь в караоке и в итоге сверзился со сцены!       Чуя, уворачиваясь от выстрела, почувствовал, как знакомая ярость закипает в жилах, горячая и резкая. Он развернулся, поймал запястье нападавшего и, не меняясь в лице, сломал его одним точным движением. Потом медленно повернулся к Дазаю. Его голос был холодным и резким: — Зай, если не прекратишь нести эту милую хуйню, следующим полетишь ты. Обещаю.       «Зая». Слово прозвучало так нежно, так ласково, что повисло в пыльном воздухе склада, словно ядовитая пыльца.       Дазай замер посреди хаоса с глупейшим, потерянным выражением лица. Но все же, это не помешало ему выстрелить в подкравшегося уёбка. Дазай даже не обратил на это особого внимания, настолько он привык подобному. Он просто смотрел на Чую широко раскрытыми глазами, полностью сбитый с толку, опьянённый этой неожиданной нежностью.       Чуя фыркнул, развернулся и пошёл дальше, оставляя за собой поле боя и абсолютно сломанного партнёра, чей мозг был способен придумать гениальный план по развалу чужой организации, но вынужден судорожно обрабатывать милые словечки, которыми одаривает его Накахара. В кармане брюк Чуи тускло звякнули ключи от машины.       Он уже сидел за рулём, вдыхая знакомый запах кожи, сигарет и бензина, когда к пассажирской двери подошёл Дазай. Все ещё с видом человека, пережившего лоботомию. — Зайчик, что же ты, — безразлично бросил Чуя, заводя мотор. Рычание двигателя заполнило салон. — Давай тащи сюда свою задницу, не задерживай.       Дазай молча, послушно сел и пристегнулся, уставившись в стекло, за которым медленно гас вечер. Он был неестественно, зловеще тих.       Чуя смотрел на дорогу, убегающую под колеса, и уголок его губ упрямо дрожал в ухмылке, полной тёмного удовлетворения. Дазай был все таким же мерзким придурком, причиной всех его срывов, но теперь в его арсенале против вселенской тоски и скуки назойливого напарника появилось новое, ранее неиспробованное, неизученное, но тем не менее изысканное оружие. Не грубая сила, не «Смутная печаль», не крики и не мат. Нечто куда более утончённое, сладкое и липкое, как мёд.       И Чуя вовсе не против продолжить сладко мучить Дазая, если это приносит такие результаты.