Прости меня, салл.

Я шел с Саллом после школы, попросил его купить мне сигареты — мы были лучшими друзьями. Он усмехнулся под маской, чуть качнув головой: — Ларри, ты же знаешь, я не буду тебе покупать эту дрянь. — Да ладно тебе, Сал, — сказал я, пнув камень на тротуаре. — Это всего одна пачка, не конец света. Он не ответил. Только поправил лямку рюкзака и продолжил идти. Ветер подхватил его волосы, выбившиеся из-под капюшона, и на секунду я поймал себя на мысли, что смотрю слишком долго. Слишком… внимательно. Мы молчали до самой остановки. Людей вокруг почти не было, солнце уже садилось, окрасив улицы оранжевым светом. — Знаешь, — наконец сказал он тихо, — иногда мне кажется, что ты специально просишь меня о таких вещах. Чтобы проверить. — Проверить? Что? — Меня. — Он посмотрел прямо на меня, и в этих голубых глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Нас. Я не знал, что ответить. Просто стоял и слушал, как шумит ветер, как бьётся моё сердце, будто старается вырваться наружу. С того дня между нами будто что-то изменилось. Незаметно, но навсегда.После того дня всё пошло как-то странно. Не то чтобы мы перестали быть друзьями — нет. Просто появилось что-то невидимое между нами. Что-то, о чём мы оба молчали. Салл стал избегать долгих разговоров. Если раньше он мог часами рассказывать о какой-нибудь ерунде — о старых фильмах, о том, как работает усилитель или как «всё в этом мире связано», — то теперь в его голосе будто появилась трещина. Он всё чаще оставался в школе после уроков, говорил, что помогает учителю по химии или кому-то из младших. Но я знал — он просто не хотел возвращаться домой. Однажды вечером я всё же пошёл за ним. Он не заметил меня сразу — стоял у входа в подъезд, не решаясь войти. В руке — ключи, вторая рука дрожит. Я подошёл ближе, и только тогда он обернулся. Под маской почти не видно было лица, но глаза… Они были красные, будто он не спал двое суток. — Опять он? — спросил я тихо. Салл опустил голову. — Не твоё дело, Ларри. — Да пошёл ты, — выдохнул я, чувствуя, как всё внутри сжимается. — Мне не плевать, ясно? Ты не должен там оставаться, слышишь? Он ничего не сказал. Просто стоял и молчал. И это молчание было хуже любых слов. Я хотел схватить его за руку, увести, спрятать где угодно — хоть у себя, хоть в подвале. Но он отстранился. — Если я уйду, он сорвётся. Ему станет только хуже. — А тебе? Салл посмотрел на меня. — Мне уже всё равно. И ушёл в дом, оставив меня стоять под этим серым небом, где даже звёзды, казалось, боялись заглядывать в окна.