Моя чанушка

Когда Жилин в бою сплоховал и полез на рожон, не рассчитав риски, он почувствовал, как чей-то кулак пришелся по голове, и отключился. Тяжелый удар о землю раздался, когда его лицо с взъерошенными волосами повалилось среди мертвых тел. Жилин не видел, как русские проиграли этот малый бой в двух километрах от крепости и горцы разграбили их тела, отобрав оружие и золотые значки на форме. Жилин был одним из тех лежащих тел, однако когда один из джигитов проверял состояние Ивана и обнаружил, что тот по-прежнему дышит, его начали трясти. Спустя пару секунд человек, поднявший его, что-то прокричал, обернувшись к своим: — ХӀара цхьаъ дийна волчух тера ду! Один из сидящих на лошади, одетый богаче других, окруженный слугами, дал ему сигнал забрать русского и повезти его с собой в качестве пленника. Ваня не чувствовал, как нехристи захватили его тело и подняли на лошадь, как та рванула быстрее английских пород, как поскочила по горам и ущельям. Жилин очнулся только в какой-то пещере. Он находился в углу, прикованный к камню. Потянув на себя несколько раз руку, он понял, что его привязали. Одна из ног была в кандалах, и Жилин сжал зубы, шипя от боли и тяжести. Ваня оглянулся вокруг, выглядел он при этом достаточно потерянно и загнанно — светлые волосы закудрявились и запушились от пота и грязи, лицо было перемазано сажей, военная форма его оборвана и покрыта пылью. Жилин ощущал боль в теле, догадываясь, что на коже возникли многочисленные синяки и ушибы. Вместо того чтобы смущенно отвернуться, Жилин упрямо посмотрел вперед, находя троих горцев — национальностей их он не знал, говорили они на тюркском языке и о чем-то спорили. Один из горцев, в синем костюме и папахе, сидя в середине стола, взглянул на пленника в ответ. Глаза его, черные, злые, но красивые, сверкнули при свете свечи. Иван начал более усиленно стучать привязанной рукой по стене, звеня железяками. — Эй! Выпустите меня! Уже все конечности затекли, — говорил он с ними на русском, возмущенно смотря на свою привязанную руку и обернутую в кандалы ногу. На этот раз все трое горцев оглянулись на него, один из них швырнул в Ивана рукояткой от сабли, которая приземлилась ему на щеку. Хоть там и не было лезвия, удар был сильный и вызвал боль, отчего Ваня покосился и глухо вздохнул, на губах он почувствовал кровь. В комнате горцы начали кричать на него, видимо, призывая заткнуться. Горцы все о чем-то говорили, Ваня догадался, что речь шла про него. Они решали его судьбу — следует ли сразу убить его или оставить, рассчитывая получить выкуп. Тот самый горец в синем костюме, который выглядел как богатый, но молодой местный князь, что-то сказал своим. Сидевший рядом с ним горец в красном, более худом наряде подозвал человека. Тот был тоже чернявый, но видно было, что он был более спокойный и собранный — не местный воин. Когда горцы попросили ему перевести русскому свои условия, Иван понял, что тот был переводчиком. — На совете решили тебя оставить в пленных. Бек Камал решил тебя забрать за выкуп, — сказал он с кавказским акцентом. Иван сморщился, глянув в сторону сидящих горцев. Переводчик, чернявый мужчина с раскосыми глазами и изогнутыми бровями, показал на горца в синем бешмете. Тот заинтересованно смотрел на пленника, смотря на его израненное лицо. Жилина, вероятно, он узнал и видел в бою. В последней драке Жилин вел себя смело и не жалея себя — такое эти дикари очень ценят. Сфокусировав внимание на словах переводчика, Ваня зажмурился. Он прекрасно знал, что выкуп за него сможет прислать только мать, но у нее не было столько денег. Служа на Кавказе, Иван получал жалование и сам перечислял матери деньги. Соответственно, ему не на что рассчитывать. — А сколько он хочет денег? — спросил он чисто ради приличия. Сам он недовольным и слегка деланным взглядом поглядывал на горцев, показывая свое неудовольствие условиями плена. — 3 тысячи рублей, — ответил переводник. Камал кивнул, поглядывая на светловолосого. Иван начал чувствовать себя неуютно под его взглядом, и отвернулся, поерзав на месте. — Столько не могу. Максимум 500 рублей, — сказал он серьезно глядя на горца и состроив нахальное лицо, будто бы он торговался на рынке и выбивал лучшую цену. Он вел себя так, будто бы не от них зависит его жизнь. Но суть была в том, что он нарочно лиховался и строил из себя храбреца, потому что на самом деле ему было страшно. — А откажется, убить решит, так ничего не получит, — приговаривал Ваня, обращаясь к переводчику, но глядя на чернявого князя. Камал вдруг резко приподнялся с места и подошел прямо к пленнику вплотную, отчего Ваня поджал к себе скованную ногу. Молодой князь вгляделся ему в лицо, глядя на раны, покрывающие лоб и на глаза. Своей ногайкой он ощупал его скулу, на которой была кровь, и Ваня вновь ощутил дрожь. Вроде бусурман не касался его своими смуглыми, грязными пальцами, Ваня все равно весь сжался, ощущая рядом его неприятное тепло. — Хорош, урус, — неожиданно проговорил он, разглядывая его. У Вани аж мурашки пошли то ли от опасного тона татарина, то ли от его хриплого голоса и пристального не отпускающего его ни на миг взгляда. Но вместе с тем похвала его больше всего другого смутила. Значит, были верны его предположения о том, что с самого начала тон хозяину понравился — за проявленную смелость ли, или за что-то другое, или просто с первого взгляда он был настроен к нему благодушно. Осмелев внутри и ощутив почти вседозволенность и вместе с тем понимая, что теперь он принадлежит одному человеку и его судьбу будет решать только он, Ваня, едва сдерживая улыбку от его нескольких русских слов, продолжил свой базар. — Только ты скажи ему, чтобы он обеспечил нормальные условия плена. Кормит пусть нормально, да одежду новую отдаст. И колодку пусть снимет! — сказал он переводчику, продолжая выдерживать взгляд молодого князя. Камал внимательно выслушал то, что ему перевел татарин, и вдруг засмеявшись, залихватски поставив руки в боки, сказал что-то переводчику. — Бек Камал говорит, что и так потратился, выкупив тебя в долг, чтобы ты не достался беку Магомеду, — тот показал на сидевшего рядом с ними рыжего татарина с бородой. — Он, чай, в сарай бы тебя кинул, а перед тем ногайкою избил, — убедительно проговорил переводчик. Сам он при этом принял вид снисходительный — будто бы тот сам знал, что этот Магомед прескверно обращается с пленными русскими. Жилин знал, что среди татар есть те, кто просто ненавидят их как врагов, а есть те, которые готовы глотки резать русским и почитают то за священнейший долг перед народом и мусульманством. Этот Магомед, вероятно, был одним из тех. Однако его хозяин Камал сидел с ним как с близким приятелем и, вероятно, уважал его. Жилину была знакома эта двоякость, когда надобно было общаться с человеком или дружить с ним, при том что вы были абсолютно разных характеров и мотивов. Жилин покрутил губами и присел обратно на землю. — Так и что в итоге то? Условия принимает? — спросил он, снова говоря с переводчиком и теперь избегая взгляда Камала. Этот татарин начинал его напрягать своим излишним вниманием. — Бек берет тебя к себе, отныне ты его пленник. Письмо пиши родным, чтобы те прислали 500 рублей, да поскорее, — приговаривал переводчик. — А что касается условий, то бек Камал может лишь обещать, что голодным ты сидеть не будешь и от холода горного не помрешь. Если все тебя устраивает и не хочешь ты иметь горло перерезанное, т опиши письмо тут же, — закончил переводчик, кивнув на стол и письменный принадлежности. Жилин помолчал, а потом, будто бы с видом одолжения, стал писать письмо. Он не рассчитывал, что это письмо ему как-то поможет, поскольку адрес он специально написал неверный. Закончив, он отсел от стола, и его письмо тут же передали гонцу-джигиту, который на коне помчался его доставлять. Князь Камал сразу повеселел, видно тому, что дело было кончено, и тут же вышел из сакли в сопровождении двух татар. Иван видел, как князь уселся на карачаевскую лошадь, ту что была выносливей и выше других, и помчался куда-то по делам, как сказал ему переводчик. Тот остался с Жилиным и повел его в аул, где жил его новый хозяин, а еще представился Адамом. Жилин спросил у него, много ли в окрестностях джигитов, знающих русский язык, и тот ответил, что один такой на пять аулов. Де, владеет им тот же бек Камал, и периодически дает пользоваться другим своих товарищам и жителям деревни. — А что твой господин, какая-то важная фигура здесь? — спросил у него Жилин, сгибаясь и поддерживая кандалы, пока перемещался к лошади Адама. Тот, худой и невысокий, залез на коня и одним движением занес над конем и Жилина, будто тот весил ничего. Иван удивился, но ничего не сказал, все-таки тот был тоже враг и Жилин не хотел хвалить его или отзываться о нем хорошо, сказав ему об этом сам. Одно дело — в уме признавать достоинства противника, отдавать ему честь и относиться к ним с честью — другое дело открыть нахваливать их, до этого Жилин был не охотник. — Бек народа нахче, чечены по-вашему, — пояснил переводчик. Жилин во второй раз отметил, что Адам был умнее обычных татарских языков, наверняка, еще и книжки читал русские, чтобы лучше врагов понимать. — У Камала много слуг, народ преданный в аулах, а еще большая семья. Две жены уже есть, и ребенок. Жилин навострился и сморщил нос. Этого он в этих нехристях никогда не понимал. Одна жена — это уже беда, а две… впрочем, он это говорил как человек, который готовился к женитьбе. Мать уже приискала ему невесту, и Жилин должен был вернуться в Петербург, чтобы помочь матери выздороветь и познакомиться с невестой, которую она ему подыскала. Жилин привык беспрекословно исполнять волю матери, потому не сомневался в намечавшейся женитьбе. Вместе с тем он понимал, что лучше невесты он вряд ли найдет в ближайшее время — слишком давно он тут на Кавказе, а здесь только пули да сабли, да товарищи скучные. Искать жену среди горянок он вообще не хотел и не стремился. Это предвещало борьбу и постоянное сопротивление — потому Жилин не стремился таким способом решить проблему. Слушая Адама, он не преминул возможностью уколоть его любимого хозяина. — А что, одна из жен не рожает? — спросил он, улыбнувшись. Адам недобро посмотрел на него, однако никак не стал его наказывать — Иван засмеялся оттого, что все-таки Адам чувствовал, что был на одном уровне с Жилиным. Знал бы Жилин, что господин Камал строго настрого запретил ему или еще кому-либо трогать пленного. «Его судьбу буду решать я», — сказал он другим, порешав все вопросы с письмом Жилина. — У первой жены погиб ребенок, — отвечал ему Адам. На лошади они приближались к аулу Камала. Он был расположен за горой, где располагалась дивная зеленая поляна. Кавказ летом был красив и цветаст даже вечером. — А что, сколько лет твоему господину? — продолжал спрашивать Жилин скорее от скуки. — Беку 26 уже, молод он для князя. Видный и храбрый джигит, множество боев выиграл. Тут его очень уважают, он знатный — рассказывал Адам. «И вероятно очень богатый», — подумал Жилин, ухмыльнувшись. Наконец, они подъехали к дому бека. Дом его был богаче и больше обычной сакли, но по-прежнему прост и неприхотлив наружностью. Это хорошо, думал Жилин. Не любил он всяких излишков и безвкусицы, которой вдоволь насмотрелся в Петербурге. Адам помог ему спуститься с лошади и повел к двери. Их было несколько в доме — и с Жилиным они заходили через заднюю дверь. Жилин догадался, куда его ведут. — Бек отвел тебе отдельные сени, здесь никто не живет, находятся всякие мешки и вещи, это кладовка. Здесь тебе будет достаточно места. Строго-настрого тебе запрещено заходить в другие комнаты дома — там живет семья Камала и он сам! — переводчик обратил особое внимание на свои слова, в то время как Жилин больше был занят осмотром помещения. Не хоромы конечно, но жить было можно. И реально это было лучше сарая. Сени летом были по-прежнему теплыми. В помещении были огромные мешки, и Жилин уже представлял, как мог использовать их в качестве мягкой кровати и стола и другой мебели. — То есть все время — здесь? — уточнил он. — Да, Иван, никаких придумок, — строго сказал переводчик. — Чем раньше придет письмо, тем быстрее тебя отпустят. — А еда что? А одежда? — спросил Жилин, устаиваясь среди мешков. Адам пристально смотрел на него, но ничего не говорил. — Еду тебе принесут вечером, как и одежду. После похода ночью вернется бек, он может зайти к тебе. Будь начеку, Иван и никогда не дури! Иначе хозяин наш не пощадит тебя! Ага, как же, думал Жилин, улыбаясь на один бок. Кажется хозяину он точно понравился и тот явно не собирался его убивать. Но перед слугой он хвастаться не собирался.