Shadows wielder

***

День начался ровно на том же месте, где завершился предыдущий — на Полосе. Басгиат еще видел последние сны, а Ксейден уже стоял на самом верху, массируя напрочь забившиеся плечи. Грудь широко расправлялась, чтобы до отказа заполниться чистым утренним воздухом, полным ароматов пряных горных трав, ночной влаги и немного серы. Здесь, наверху, он принадлежал только себе и Полосе. Внизу, в каменном чреве крепости, просыпались кадеты. Зевали, переругивались, молились Богам, чтобы пережить этот день. Ксейден не молился. Он дышал. Здесь, на высоте, воздух был другим — разреженным, холодным, настоящим. Он врывался в лёгкие, заставлял сердце биться ровнее, а мысли обретать резкость. Ксейден смотрел на горы, что тянулись до самого горизонта, на облака, которые только-только начинали розоветь на востоке, и чувствовал, как внутри разливается спокойствие. Так необходимое тому, кого ненавидит весь гребанный квадрант. Полоса под ним казалась спящим зверем — опасным, огромным, терпеливым. Она ждала. Она знала, что он вернётся. И он возвращался… чтобы приручить…. обуздать… подчинить. Присев на самом краю, Ксейден медленно провёл ладонью по холодному камню, чувствуя, как шершавая поверхность царапает кожу. Камень помнил всё: шаги, падения, крики, кровь. Он был свидетелем тысячи историй, которые начинались здесь и заканчивались либо победой, либо смертью. Ксейден собирался добавить в эту историю новую главу. Свою. Он закрыл глаза, и мир стал тише. Где-то внизу мир закипал в привычной суете. А Ксейден сидел и слушал тишину внутри себя. Ту, которая появляется только, когда знаешь, что должен сделать, и не сомневаешься. Солнце медленно поднималось из-за гор, окрашивая небо в розовый, золотой, багровый. Свет нехотя полз по камням, по верёвкам, по деревянным балкам, оставляя за собой длинные тени. Полоса оживала. Начинала дышать. «Уже скоро.» — подумал он. Кажется, он прошел ее миллион раз, доведя до автоматизма каждое движение. Теперь Ксейден работал на время. Отрабатывал скорость, точность, превращая каждый рывок в отточенный механизм, где не было места ошибке. Он думал, что это — вершина всего. Его личная вершина. Что, покорив Полосу лучшим, он достигнет максимума. Станет идеальным. Неуязвимым. Достойным. Он тренировал меченых. Каждый день, каждый час, каждую свободную минуту, которую удавалось выкроить между лекциями, матами и дежурствами. И они достигли определённого успеха. По крайней мере, никто не упал во время тренировок. Никто не сломал шею. Никто не умер. Но Ксейден понимал — это их путь. И он не может отвечать за каждое их движение, за каждый вдох и выдох. Как не мог отвечать и за их чувства. … Он видел это… Какими глазами Гаррик смотрел на Оливию. Тепло, растерянно, жадно — вопреки прямому запрету. И как та розовела под этим взглядом, непроизвольно заправляя серебряную прядь за ушко. Как её пальцы задерживались на его руке чуть дольше, чем нужно. Как они оба делали вид, что ничего не происходит, хотя между ними искрило так, что можно было обжечься. О, Малек… Они были в самом сердце цитадели противника. В Басгиате, где на каждом шагу подстерегала опасность и смерть. Где один неверный шаг, одно лишнее слово, один открытый взгляд могли стоить жизни. И чувствам здесь не было места. Не должно было быть. Ксейден запретил себе чувствовать. Он запретил себе даже смотреть на женщин. Чётко усвоил, что любовь — слабость, что открытое сердце — мишень. По крайней мере, одна женщина, его собственная мать, однажды уже разбила его. Разбила так, что осколки вросли в плоть и до сих пор не перестали колоть. Она ушла. Не попрощаясь. Не пояснив даже словом. И он остался — с отцом, который молчал, с болью, которую не мог выговорить, и с вопросом: «Чем я был недостаточно хорош для нее?». Ксейден дал себе ответ. Он был слишком открытым. Слишком доверчивым. Слишком человечным. И это — ошибка. Ошибка, которую он больше не повторит. Он запретил себе чувствовать. Он запретил себе смотреть. Он запретил себе хотеть. И теперь, стоя на вершине Полосы, глядя на розовеющее небо, чувствовал только одно: холодную, чистую, непоколебимую решимость. Ту, что остаётся, когда отсекаешь всё лишнее. Но даже с закрытыми глазами он видел Гаррика и Лив. Видел, как они тянутся друг к другу, не замечая, что это делает их уязвимыми. Видел, что это может разрушить то, что строил он. И внутри, где-то глубоко под грудью, что-то сжималось в неприятный колючий ком. Не от страха за них. От страха за себя. За то, что однажды он тоже может захотеть так же, как они. И тогда он будет потерян.

***

Первым звоночком стало отсутствие завтрака. Ксейден часто не успевал вернуться вовремя, и тогда Лив оставляла для него порцию в тумбе возле постели. Чтобы не бросалось в глаза. Маленький акт заботы, о котором он не просил, но принимал с теплом у сердца. Не от того, что остро нуждался в чем-то вроде напрочь остывшего омлета, девичьих пальчиков, походя коснувшихся его волос, или просьбы накинуть куртку, потому что на улице стало прохладнее. Скорее, в этом нуждалась сама Оливия, а он только позволял. Но сегодня тарелки не было, а постель осталась неряшливой. Сам Ксейден не стремился к идеальной гладкости покрывала. Это за него делала Лив. Он лишь хмыкнул, переодеваясь в свежую одежду, но где-то на уровне сердца поселилось нехорошее предчувствие. Его острые цепкие лапки непрестанно царапали изнутри, заставляя спешить. Сегодня был день вызовов, и опаздывать не хотелось. Сам он не вызывал никого, а после показного издевательства над Мейсоном, его не вызывали тоже. А если бы рискнули, Ксейден повторил бы урок. Он толкнул дверь тренировочного зала — и сразу почувствовал, что что-то не так. … Взгляды… Слишком много взглядов… Сегодня пялились все, хотя последнее время чаще опускали глаза, точно провинившиеся псы. Кадеты расступались перед ним, но не из уважения — из любопытства. Кто-то перешёптывался, кто-то кивал в сторону матов. Ксейден перевёл взгляд. Гаррик стоял у края матов. Один. Без мечей. Без перчаток. Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены, челюсть — камень. Он не смотрел на Ксейдена. Не смотрел ни на кого. Только на Алика. Ксейден перевёл взгляд на скамью. Солейл сидела, сжавшись в комок. Бровь разбита — глубокая, ещё сочащаяся кровью рана. Губа тоже. Она не поднимала глаз. Лив была рядом, бледная, серебряная, с этими своими выцветшими глазами. Бледнее обычного. Гораздо бледнее. Её пальцы теребили край куртки — нервно, мелко, не переставая. — Что случилось? — спросил Ксейден, подходя к ним ближе. Голос звучал спокойно, но внутри уже поднималось что-то тёмное, злое, расчетливое. Он не видел их вечером. Отрубился, едва коснувшись подушки, и теперь корил себя за это. Но, Боги, он не мог контролировать все! — Ничего, — ответила Солейл. Слишком быстро. Слишком резко. — У тебя бровь разбита. — Упала. — Солейл. Она промолчала. Лив отвернулась, пытаясь спрятать глаза, но те сами испуганно притягивались к Гаррику, что стоял всё так же — прямой, напряжённый, невидящий. Огромные кулаки его сжимались и разжимались. Пальцы дрожали. Не от страха. От ярости, которую он едва сдерживал. На другой стороне зала Алик Таури сидел на скамье, закинув ногу на ногу. Его красивое породистое лицо было бесстрастным и даже немного скучающим. Он не знал, что Гаррик только что вызвал его на бой. Или знал и ему было плевать. — День вызовов… — сказал кто-то из толпы. — Кого сегодня порвут? Ксейден шагнул к Гаррику. — Ты в порядке? — спросил тихо. — Да. — Гаррик. — Я сказал, да. Ксейден посмотрел на его глаза. Пустые. Тёмные. Такие бывают у людей, которые уже всё решили. — Что случилось? Гаррик стиснул челюсти, перекатив желваки под кожей, но взгляд сам скользнул в сторону Лив. Та сидела, вжавшись в скамью, обхватив себя руками. Её пальцы не успокаивались, беспокойно теребя край куртки. Ксейден подался ближе, намереваясь добиться правды хоть бы даже и силой. Не успел. Голос профессора Эметтерио прозвучал как раскат грома, заставив весь зал моментально заткнуться. — Тэвис против Таури. Без оружия. Принц закатил глаза. — Ты? — он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Ты весишь вдвое больше меня, Тэвис. Не стыдно? — Нет, — ответил Гаррик. Голос низкий, рычащий. — Не стыдно. — Без оружия? — Мне не нужно оружие, чтобы выбить из тебя дурь. Ксейден схватил Гаррика за локоть. — Что ты делаешь? — прошипел он. — Отмени вызов. — Не могу. — Гаррик, ты не в себе. — Я в себе. Впервые за долгое время. В глазах Гаррика была пустота. Не та, что приходит после боя или от усталости. Другая. Та, что появляется у человека, который уже всё решил и не собирается отступать. Гаррик стоял перед ним с каменным лицом, и в его взгляде не было ни сомнений, ни страха. Только ярость. Глубокая, холодная, выжженная. — Я пыталась его отговорить… — глухо проговорила Лив. Она обращалась к Ксейдену, но смотрела только на Гаррика, и в её глазах — бесцветных, пустых — мелькал тот же страх, который был там только однажды. В Колдире. Перед тем, как Ксейден силой вжал ее в свою грудь. — Блядь. — одними губами произнес Ксейден, ощущая, как накатывает злость. О, он отлично знал это чувство. Оно появлялось, когда он понимал, что от него что-то скрывают. Когда его люди — его люди! — решали, что он не должен знать правду. Что он не справится. Что сломается. И они предпочитали молчать. Гаррик уже шагнул на маты и стоял, опустив руки. Не защищался. Не напрягался. Просто стоял и смотрел на Алика, который неторопливо поднимался со скамьи, поигрывая кинжалом. Гаррик не обращал внимания на его движения. Он был где-то далеко. Там, где боль не имеет значения. — Начали, — скомандовал Эметтерио, и остановить это было уже невозможно.

***

Алик вышел на маты неторопливо, поигрывая кинжалом. Он не собирался освобождать ножны, аккуратно вшитые в форменные брюки, которые успели заполниться до отказа за дни, проведенные в этом зале. Принц не проиграл ни одного боя. Где-то победа была честной, выстраданной потом и кровью, но чаще соперники сдавались сами, опасаясь королевского гнева. Свет магических ламп скользнул по его светлым волосам, по тонким чертам лица, по изящной линии плеч. Он был красив — по-породистому, по-королевски. Каждое его движение было выверенным, текучим, почти танцевальным. Он был создан, чтобы убивать красиво — для зрителей, для истории, для того, чтобы его победы запоминали и передавали из уст в уста. Лицо его было идеально спокойным. Только глаза выдавали. Зелёные, по-кошачьи расчетливые, они горели холодным, злым огнём. — Ты уверен, Тэвис, что имеешь на это право? Гаррик не ответил. Он шагнул в центр матов, и случайный золотой луч осветил его фигуру по контуру. Он был огромен — плечи шире, чем у любого в этом зале, грудь мощная, что у быка, руки, покрытые старыми шрамами, кулаки со сбитыми накануне костяшками. В нём не было ни грации, ни тонкой красоты — только сила. Первобытная, животная, неуклюжая. Он не двигался как танцор, как Алик. Сегодня он был стихией. Бурей, что не выбирает пути, а просто слепо сметает всё. Он нарочито медленно извлекал из ножен кинжалы. Один за одним. Шесть клинков на груди, четыре на животе, еще несколько на бедрах. Металл звенел, и было в этом звоне что-то похоронное. — Если веришь в Богов, молись, — сказал он. В его голосе не было угрозы. Была уверенность. Такая, которая бывает только у людей, которым нечего терять. Алик усмехнулся, поигрывая кинжалом. Его пальцы ловко крутили оружие, и в этом жесте было что-то вызывающее, почти издевательское. Он смотрел на Гаррика, потом перевёл взгляд на Ксейдена, и ухмылка стала шире. — Знаешь, Риорсон, — сказал он, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. — Я думал, ты — лидер. Что держишь своих ублюдков в узде. А они, оказывается, просто сорвались с цепи. Особенно этот. — он небрежно кивнул на Гаррика. — Верный пёс своего хозяина. Неустанно лижущий твои пятки, Риорсон. Готовый рвать глотки по первому твоему слову. Или без. — он усмехнулся. — Ты вообще знаешь, что творится с твоими людьми? Или ты слишком занят, чтобы замечать… Он нарочито медленно обвёл взглядом Лив и Солейл, задерживаясь на каждой дольше, чем нужно. Гаррик напрягся, но Ксейден положил руку ему на плечо, удерживая на месте. Сам он стоял неподвижно. Его лицо было бесстрастным, как у статуи. Только желваки перекатывались под кожей, выдавая напряжение, которое он не позволял себе показать. — Молчишь? — издевательски спросил Алик. — Херовый из тебя лидер, Риорсон. Сын изменника не способен командовать даже горсткой ублюдков. Слова рассекли воздух ударом хлыста. Ксейден не двинулся с места. Его глаза — оникс и золото — остались холодными, пустыми. Он не позволил себе ни одного лишнего движения. Только желваки под скулами напряглись, и пальцы на плече Гаррика сжались сильнее. Пока внутри бушевал шторм, для которого не было выхода. Он хотел прикончить Алика прямо здесь. Сейчас. Своими руками. Но держал себя. Снова. Как всегда. — Ты перешёл все границы, Таури, — сказал он ровно. Алик закатил глаза. — Если ты еще не понял, сын изменника, все границы здесь принадлежат мне. Он демонстративно разжал пальцы, и кинжал с глухим стуком упал на маты. Откатился в сторону, блеснув сталью в свете магических ламп. Принц поднял руки, показывая, что он безоружен. Походя коснувшись пальцами ножен на бёдрах — вшитых, скрытых, почти незаметных. Алик не собирался освобождать их полностью. — Надеюсь, твой пёс не будет кусаться, — ухмыльнулся он. Гаррик рванул вперёд, вырываясь из хватки Ксейдена и, ухватив Алика за шею, силой вытащил на маты. — Ты мой, — прошипел он. — Ты мой, тварь. Алик не сопротивлялся. Он улыбался, даже когда Гаррик швырнул его на маты. Его руки оставались поднятыми, ладони открытыми — жест подчинения, который на самом деле был насмешкой. Он знал, что Гаррик не остановится. Он знал, что Ксейден не сможет его остановить. Он играл, зная, что за ними наблюдает добрая треть квадранта. Алик был здесь не просто кадетом, а олицетворением власти своего отца, всей системы многовековой лжи и доминирования, выстроенной его родом. И он собирался не просто победить. Он хотел, чтобы противники опозорили себя сами в глазах кадетов и преподавателей. — Бесишься из-за бледной сучки? — спросил он, глядя Гаррику прямо в глаза. — Не стоит. Ей всё понравилось. Она даже не сопротивлялась. Лив, сидевшая на скамье, прикусила губы. Её пальцы, всё ещё сжимавшие край куртки, замерли, побелев до костяшек. Она не моргала. Внутри неё, в том самом месте, где жил страх, что-то оборвалось. Тихо. Почти беззвучно. И она не знала, что теперь с этим делать. Солейл сжала её руку. Крепко. До боли. Гаррик замер на мгновение. Потом медленно отступил на шаг, давая Алику подняться. Он не сказал ни слова. Только смотрел. Его глаза — пустые, тёмные — не выражали ничего. Ни ярости. Ни ненависти. Ничего, кроме тихой, выжженной решимости. Алик поднялся, отряхнулся и встал в стойку — отточенную, гибкую, опасную. Его учили лучшие бойцы Наварры. Он был быстр, точен, красив в движениях. Тело его двигалось как хорошо отлаженный механизм, каждое движение выходило выверенным, экономным, смертоносным и невероятно красивым, как он весь. Но все это было ничем против чистого, первобытного гнева Гаррика. Алик атаковал первым — серия быстрых ударов, колющих и рубящих. Красиво. Текуче. Его стиль походил на танец, притягивал взгляды и вызывая восхищение. Его кулаки и ноги двигались с точностью часового механизма, находя бреши в защите Гаррика. Гаррик поднимал руки, блокировал, уходил в сторону, но гнев делал его грубым, неповоротливым. Он пропускал удары, которых мог избежать. Алик пользовался этим, как опытный охотник, загоняющий раненого зверя. Алик бил — в корпус, в голову, в рёбра. Гаррик блокировал, но каждый удар заставлял его отступать. Кровь потекла из разбитой губы, из рассечённой брови, из носа. Он утирал её тыльной стороной ладони, но она продолжала течь, заливая лицо, смешиваясь с потом. — Ты даже не умеешь защищаться, — сказал принц, нанося ещё один удар в корпус. — Как ты собираешься защитить свою бледную шлюху, если не можешь защитить даже себя? Гаррик сжал челюсть. Глаза его вспыхнули. Он перестал отступать — шагнул вперёд, прямо под удар. Схватил Алика, будто тот был большой нелепой игрушкой. Рванул на себя. Принц не ожидал такой грубости и потерял равновесие. Гаррик ударил. Один раз. Снизу, в челюсть. Алика отбросило к краю матов, но он удержался. Сплюнул кровь. Ухмыльнулся — но в глазах мелькнул страх. — Это всё, на что ты способен, пёс? Гаррик молчал, чувствуя как внутри поднимается неконтролируемая ослепляющая ярость. Он знал, что это плохо. Знал, что Алик провоцирует его. Но он не мог остановиться. Алик снова атаковал. Быстрее, острее, точнее. Он бил в открытые места, в те, которые Гаррик не успевал закрыть. Он бил снова и снова, и каждый удар оставлял след — кровь, синяки, ссадины. Гаррик защищался, но плохо. Гнев делал его слепым. Лив встала. Её пальцы вцепились в локоть Ксейдена. Она не помнила, как поднялась, как дошла до него. Только чувствовала, как сжимает его руку, как дыхание становится поверхностным, рваным. — Ксейден, — прошептала она. Голос срывался. — Ксейден, он не останавливается. Прошу… Прошу тебя… Ксейден смотрел на Гаррика. Смотрел, как тот принимает удары, как кровь заливает его лицо, как он снова и снова идёт вперёд. — Ливи, — сказал он тихо. — Он должен сам. Лив сжала его локоть сильнее. — Ксейден, — повторила она. — Пожалуйста. Гаррик ударил. Снова. Алик отлетел к краю матов, но удержался. Его губы были разбиты, из носа текла кровь, но он всё ещё ухмылялся. — Смотри на него, Риорсон, — крикнул Алик, вновь переходя в атаку. — Твой пёс даже не знает, когда надо остановиться. — Ксейден… — шептала Лив, как молитву, как мантру. Гаррик зарычал. Рванул вперёд, схватил Алика за запястье. Вывернул. Хрустнули кости. Алик закричал — коротко, сдавленно, не успев подавить боль. Его лицо исказилось, и в глазах вспыхнула паника. — Ты… не сойдешь… с матов… — прорычал Гаррик прямо в лицо принцу. — Не сегодня… Алик рванулся, выворачиваясь из захвата. Нарушая условия боя, выхватил кинжал из ножен на бедре — тот самый, который не отбросил, припрятанный в тайном кармане. Вонзил в плечо Гаррика. Глубоко. До упора. — Ксейден! — взвизгнула Лив. В глазах ее вспыхнул ужас, какой Риорсон видел только раз. В Колдире. Перед тем, как он вжал ее в свою грудь. Гаррик не охнул. Не остановился. Он посмотрел на торчащий из плеча клинок. Медленно, будто это была не его рука. Потом перевёл взгляд на Алика. Улыбнулся. Кроваво, страшно, без тени человеческого. — Думаешь, это остановит меня? Гаррик схватил Алика за горло. Сжал. Поднял над матами. И швырнул вниз с такой силой, что тот ударился затылком, потеряв дыхание. Гаррик навалился сверху, сжимая пальцы на его шее. Алик захрипел. Его руки били по рукам Гаррика — слабо, беспорядочно, бесполезно. Он судорожно хватал воздух, но не мог вдохнуть. Лицо его багровело, глаза наливались кровью. Эметтерио завопил не своим голосом: — Тэвис! Остановись! Я приказываю! Гаррик не слышал. Его пальцы сжимались всё сильнее. Алик уже не хрипел. Только беззвучно открывал рот, как выброшенная на берег рыба. Эметтерио схватил Ксейдена за плечо, тряся его, точно в припадке: — Риорсон! Останови это! Он убьёт его! Ты слышишь? Он убьёт принца! Ксейден шагнул на маты. Схватил Гаррика за плечи. Дёрнул — не поддался. Гаррик был тяжелее, сильнее, безумнее. Он не чувствовал ничего, кроме ненависти. — Гаррик! Отпусти! Это приказ! Ничего. — Гаррик, мать твою! Голос сорвался. Ксейден наклонился к самому уху друга, чувствуя, как дрожат его собственные руки. — Гаррик, — сказал он тихо. — Пожалуйста. На этом слове Гаррик замер. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Ксейдена. В его глазах не было ничего человеческого, и Ксейден на мгновение испугался не за Алика — за Гаррика. За то, что он мог стать тем, кого сам же ненавидит. — Он касался её, — прошептал Гаррик. — И я не мог… не могу… — Я знаю, — сказал Ксейден. — Отпусти его. Я сам. Обещаю. Ты слышишь меня? Я сам. Гаррик смотрел на него. Долго. Непонимающе. Потом разжал пальцы. Алик рухнул на маты, хватая ртом воздух. Его лицо было багровым, на шее уже проступали синяки в форме пальцев. Вейсс и Дарси подхватили его под руки, оттащили к краю матов. Алик кашлял, хрипел, но даже сейчас, с трудом дыша, не закрыл рта. — Ты… труп, Риорсон… — прохрипел он, сипло, почти беззвучно, но в тишине зала слова прозвучали отчётливо. — И ты, Тэвис… Вы оба сдохнете на Полосе. Вы не переживёте это испытание. Ни ты, ни твоя свора.

***

Ксейден стоял, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Грудь тяжело вздымалась, дыхание выходило рваными, злыми толчками. В глазах плясали молнии, редкие искры, которые появлялись только в моменты, когда он терял контроль. А он терял его. Прямо сейчас. Стремительно и неумолимо. — Вы что творите?! Голос походил на рык. Тихий, напряжённый, вибрирующий первобытной яростью. Он заставлял кожу покрываться мурашками, заставлял сердце биться быстрее, заставлял инстинктивно попятиться назад. Или подчиняться. Он силой впихнул Солейл и Лив в пустующий кабинет поблизости от зала. Гаррик последовал сам — молча, настороженно, ещё не остыв после боя, но уже понимая, что сейчас не время оправдываться. Он кое-как пережал рану, вытащив злополучный кинжал, но это было ненадолго. Дверь захлопнулась, отсекая шум коридора. — Как я должен защищать вас, если вы скрываете ТАКОЕ? Он шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Размах плечей и шесть футов его роста тенью накрыли Лив и Солейл, оттеснив обеих к стене. Камень, холодный и безжалостный, врезался в лопатки. — Я знаю, как это было. — прорычал Ксейден, сверля взглядом Лив. — Солейл сопротивлялась. Боролась. Боролась бы до последнего, даже если бы ей переломали все кости. Я это знаю. — он перевёл взгляд на неё. — А ты — нет. Ты просто стояла. Ты не противилась. Ты позволила им делать с собой все, что они хотели. Лив не отвела глаз. Не дрогнула. Ксейден подался к ней ещё ближе, почти касаясь. Пальцами поднял точеный подбородок, заставляя смотреть прямо на него. Его лицо было в дюйме от ее, дыхание обжигало тонкую кожу, злое, рваное. — Ты физически готова побороть половину квадранта за один раз. Я сам тренировал тебя. — прошипел он. — Ты быстрее, сильнее, хитрее, чем они. А ты стоишь и ждешь, пока я прикажу тебе что-то делать. Пока я скажу, что ты можешь защищать себя. Ты сама делаешь себя слабой, Ливид. Снова и снова. — его пальцы сжались на ее подбородке чуть сильнее. — Почему? Лив смотрела на него на удивление спокойно. Ее лицо было белым, но в глазах не было страха. Только усталость. И странная, глубокая нежность. — Потому что я стерпела бы и больше, — сказала она тихо. — Из-за тебя. Ксейден задохнулся. — Я стерпела бы всё, — повторила Лив. — Если бы это означало, что ты не узнаешь. Что ты не пойдёшь их убивать. Она медленно подняла руку и коснулась его лица кончиками пальцев, легко, почти невесомо. Прошлась по линии челюсти, по скуле. Ксейден не отстранился. Не перехватил её руку. Просто стоял, глядя в ее блеклые глаза, и внутри него все дрожало. Гаррик смотрел на них со стороны, чувствуя как в душе поднимается глухая, тёмная ревность, которую невозможно было контролировать. Он крепче сжал челюсть, но не двинулся с места. — Ты готов рискнуть всем ради нас. — сказала Лив, глядя Ксейдену в глаза. — Своей жизнью, своим будущим, своей свободой. Каждый день. Каждую минуту. — рука соскользнула на его грудь. — Но кто-то должен защитить тебя, Ксейден. И если для этого нужно терпеть — я буду. — Я не просил об этом. — выдохнул он. — Я знаю. Ты никогда не просишь. Она убрала руку. Ксейден не двинулся с места — стоял, глядя на нее, и в его глазах билась та же ярость, что и минуту назад, но теперь в ней было что-то ещё. — Ты не имеешь права делать из себя жертву. — сказал он наконец. Голос был тише, но сталь из него не исчезла. — Я держал тебя на площади, держал на крыше, но больше не буду. Если они посмеют ещё раз — ты ломаешь им кости. Слышишь? Ты не ждёшь моего слова. Не думаешь о том, что будет со мной. Ты выживаешь. Это приказ. Ты должна защищать себя. Не меня. Поняла? — Поняла. — ответила Лив. — Ты поняла, или просто сказала, чтобы я отстал? Она улыбнулась — слабо, едва заметно. — Я поняла. — она помолчала. — Но я всё равно буду тебя защищать. Даже если ты этого не хочешь. Как и Гаррик, и Солейл, и все. Ксейден смотрел на неё, будто не веря своим ушам. Потом перевёл взгляд на Гаррика. Тот стоял с каменным лицом, зажимая рану. Внутри диким ядом клокотала ревность, но он не подавал виду. — А ты… — сказал Ксейден, поворачиваясь к нему. — Ты чуть не убил ебанного принца. — Знаю. — перебил Гаррик. Голос был ровным, но в нём звенело напряжение. — Если бы не ты, он был бы мёртв. И я бы не сожалел. Ксейден сжал челюсть. — Ты идиот. — Знаю. Ксейден усмехнулся — холодно, одними уголками губ — и шагнул к дверям. — Больше никаких секретов. Если что-то случится, говорите мне. Сразу. — он не обернулся. — Даже если я рассержусь. Лучше я буду злым, чем мёртвым по вашей милости. Он вышел. Солейл шмыгнула следом, удивительно тихая для своего неугомонного нрава. Гаррик смотрел ему вслед, пока ревность жгла изнутри. «Она любит его. — невольно подумал он. — И он любит её. Они просто не знают, как это назвать». Он сжал челюсть в попытке отогнать неприятную мысль. Не выходило. Лив стояла рядом, наблюдая за ним. Молчала. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она тихо. — Нет. — ответил он. — Не знаешь. — Знаю. — она шагнула ближе. — Лучше всех. Гаррик хмыкнул. Она подошла вплотную. Медленно подняла руки, вплела пальцы в его волосы на затылке, и потянула вниз, заставив склониться. Их лбы соприкоснулись. Тёплое дыхание коснулось его губ. Ледяные прозрачные пальчики перебирали короткие вьющиеся пряди, касались кожи, оставляя за собой приятные до дрожи мурашки. — Ты… — начал Гаррик. Голос сел. Он сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ты не должна меня благодарить. Я не заслужил… — Я и не благодарю, — ответила она. — Я просто хочу, чтобы ты знал. — Что? Она не ответила. Только коснулась носом его носа — легко, почти невесомо. Гаррик закрыл глаза. Внутри всё трепетало. Он хотел сказать ей. Сейчас. Прямо сейчас. Сказать, что она — его свет, его воздух, его причина дышать. Что он не спит ночами, наблюдая за ней.. Что он будет ждать ее столько, сколько нужно. Что… — Я убью любого, кто причинит тебе вред, — сказал он вместо этого. Лив улыбнулась. Слабо, едва заметно, уголками губ. И снова коснулась его носа своим. Для Гаррика этого оказалось слишком много. Губы почти касались губ. Ужасно хотелось ее обнять, но мешала гребанная рана. — Лив, я… — начал он. Огромная, напрочь перепачканная алым рука отпустила промокшую тряпицу, позволив крови свободно струиться по плечу, легла на шею девушки, пачкая алебастровую кожу, ласково потянула на себя. Это было приятно. Невыносимо, до дрожи в коленях, до пустоты в груди, приятно. Оливия никогда не чувствовала себя настолько необходимой. Слова Гаррика упали в душу горячим признанием, и она тлела от этого жара. Он готов был убивать за нее, легко, без сомнений, без страха. И он не был похож на Ксейдена, вечно занятого проработкой стратегий для них всех. Для Ксейдена Лив была одной из, а Гаррик принадлежал ей полностью. Она чувствовала это так же четко, как его желание, тяжелое, почти осязаемое, как его дыхание, сбившееся от одного лишь ее приближения. Нежность, спрятанная за грубой силой, заставляла сердце биться чаще, а внутри разливалось тепло, новое и опасное. Но позволить ему поцеловать себя было невозможно. Не здесь. Не сейчас. Не тогда, когда кожа еще помнила грязь чужих прикосновений. Не тогда, когда внутри все еще жил страх, притаившийся в тени, готовый проснуться от любого неверного движения. Не тогда, когда Ксейден пылал от ярости, а сам Гаррик остановился в жалком дюйме от того, чтобы стать убийцей. Из-за нее. Лив не хотела быть причиной их несчастья. Она была слишком слаба, чтобы выдержать его любовь, и слишком сильна, чтобы оттолкнуть. Она просто хотела чувствовать это тепло. И ушла. Чтобы сохранить его. Она отступила, мягко и бесшумно, оставив его стоять с бешено колотящимся сердцем. — Позже… Когда я буду готова… — прошептала она, почти беззвучно. — Тебе надо к целителям. Пойдем…

***

Очередной день начался у подножия Полосы. Но теперь всё было иначе. Если раньше Ксейден был один, принадлежа только судьбе и серому камню по пути наверх, то сегодня здесь собралась добрая половина квадранта. Первогодки, второгодки, инструкторы, командиры крыльев. Десятки глаз. Десятки надежд. Десятки страхов. Небо над горами было серым, тяжёлым, готовым пролиться дождём. Ветер рвал знамёна, трепал волосы, приносил запах сырого камня и страха. Казалось, сама погода предвещала что-то недоброе. Где-то вдалеке предупреждением сверкнула молния — далёкая, беззвучная, страшная. Ксейден стоял у стартовой линии, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони до алых лунок. Он должен был идти первым. Так было решено сверху. Так он планировал сам. Первым показать, как надо проходить Полосу. Первым доказать, что меченые не слабое звено. Первым встретить ловушку, которую он чувствовал каждой клеткой своего тела. Он знал, что Алик не остановится. Знал, что Мельгрен не проигрывает. Знал, что Лилит предупреждала его не просто так. И он должен был быть первым, чтобы принять удар на себя. Чтобы никто из его людей не пострадал. Оторвавшись от созерцания препятствия, что могло стоить ему жизни, Ксейден оглянулся на своих. Гаррик стоял рядом. На плече его белела повязка. Упрямец не пожелал восстанавливаться, полагая, что это сделает его слабым в глазах квадранта. Лив застыла позади. Неземное лицо ее было обращено в небо — туда, где на стыке камня и низких дождевых туч заканчивалась Полоса. Солейл сжимала и разжимала кулаки. Сунита выглядела спокойной — слишком спокойной. Эдди побледнел. Киран хмурился. Ксейден знал неутешительную статистику этого дня. Полоса неизменно забирала больше десятка жизней, а если год был неудачным, то и два. Погибнуть мог любой. Сильный или слабый — не имело значения. Решить судьбу могла каждая мелочь: дрожащие руки, спешка или наоборот нерешительность, неверный глазомер. Все, что угодно, могло спихнуть в пропасть. Его люди были лучшими, но он все равно боялся… — Готовность десять минут. — объявил профессор Эметтерио, что, по мнению Ксейдена, откровенно паршиво подготовил кадетов к испытанию, отдав все на откуп существующей физической подготовке. Встряхнув руками, которым предстояло забиться в камень, Ксейден шагнул к стартовой линии, готовясь по сигналу начать подъём. Но в этот момент чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся. Гвардеец, которого он видел пару раз в коридорах, стоял перед ним с бледным лицом. — Кадет Риорсон, — сказал он, и голос его слегка дрожал. — Вас вызывает генерал Сорренгейл. Срочно. В её кабинет. Ксейден нахмурился. Лилит? Сейчас? В день Полосы? Это было странно. Нелогично. Она никогда не вызывала его раньше. Тем более в такой момент. — Зачем? — спросил он. — Не знаю. Мне приказали передать, — ответил парень, отводя взгляд от метки отступника, на которую от таращился несколько мгновений с откровенно гадливым выражением на лице. — Сказали, срочно. Ксейден смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Что-то было не так. Слишком вовремя. Слишком удобно. Но если Лилит вызывала его, он не мог игнорировать это. Она — генерал. И она предупреждала его о Мельгрене. Может быть, она хотела сказать что-то важное. Что-то, что могло спасти его людей. Он перевёл взгляд на Полосу. На своих людей. На Суниту, которая стояла у стартовой линии, готовясь к подъёму. — Я скоро вернусь. — сказал он. — Не идите без меня. Тяните время. Он побежал к крепости. Лестница, ведущая в кабинет Лилит, была бесконечной — каменные ступени, уходящие вверх, виток за витком, виток за витком. Ксейден бежал, не сбавляя темпа, перепрыгивая через две ступени. В коридорах было тихо, пусто, неестественно. Его шаги гулко отдавались от каменных стен. На одном из поворотов он едва не сбил с ног мужчину в длинном балахоне писца. Тот отшатнулся, поправляя очки, и буркнул: — Осторожнее, молодой человек! Ксейден не остановился. Даже не извинился. Только мельком взглянул на мужчину — слишком крепкого для того, кто предпочитает тишь библиотек гомону живого мира, с очками на кончике носа — и побежал дальше. Писец проводил его пристальным взглядом и кивнул головой в такт собственныи мыслям, но Ксейден уже не видел этого. Он влетел в приёмную, где под дверью маялся от безделья охранник. Тот же, что и в первый день. — Генерал Сорренгейл в лечебнице. — сухо оповестил он, поджав при виде Ксейдена губы. — Она меня вызвала. — Этого не может быть. Ее дочь вывихнула руку. Она с ней. Ксейден замер. Секунду он стоял неподвижно, переваривая услышанное. Потом — понял. … Ложь... Это была ложь. Его вызвали, чтобы вытащить с Полосы. Чтобы кто-то другой пошёл первым. Чтобы ловушка, предназначенная для него, убила кого-то другого. Он развернулся и побежал обратно. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели, мысли путались. Он бежал быстрее, чем когда-либо. Быстрее, чем бегут от смерти. Когда он влетел на площадку позади толпы кадетов, ожидающих своего часа, то увидел, как Сунита поднимается по первому препятствию — огромному вращающемуся бревну. Она двигалась уверенно, быстро. Её руки были широко раскинуты, ноги держали равновесие. Ксейден остановился. Горло перехватило. Он не мог кричать. Не мог дышать. Только смотрел. В этот момент бревно ускорилось. Сунита сорвалась. Её руки скользнули по камню, тело пролетело вниз, в пропасть. И лишь звук — глухой, мокрый, окончательный — долетел до него снизу. Она не закричала. Ее темные, широко распахнутые глаза удивленно смотрели в небо. Она так и не поняла что же произошло. Ксейден стоял неподвижно. Его лицо было бесстрастным, как каменная маска. Только желваки перекатывались под кожей, и пальцы сжимались в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Внутри ничего не было. Ни боли, ни ярости, ни крика. Только холод. И мысль о том, что его выманили. Что его обманули. Что она могла жить. Толпа взорвалась гулом. Сотня голосов — шепот, крики, проклятия, молитвы — слились в единый гул, который бил по ушам сильнее внезапного порыва низового ветра, обещающего скорую бурю. Кто-то ахнул. Кто-то отвернулся. Кто-то смотрел вниз, где лежала Сунита, и не мог отвести взгляд. — Она упала… — прошептал кто-то из первогодок. — Первая же… и упала… — Это была ловушка, — сказал другой, но голос его дрожал. — Бревно ускорилось. Я видел. — Да какая ловушка! — перебил третий, и в голосе его послышалась злорадная усмешка. — Она просто не удержалась. Отступница. Там ей самое место. — Жаль, что не Риорсон, — сказал кто-то из первого крыла, и слова эти острее любого ножа вонзились в Ксейдена. Он был согласен. На ее месте должен был быть он. Живой или мертвый. Он не позволил себе чувствовать. Не сейчас. Не здесь. Сейчас нужно было идти дальше. Пройти гребанную Полосу. За нее и за тех, чьи имена были начертаны у него на спине. Ксейден шагнул вперёд, пробиваясь сквозь толпу. Кадеты расступались перед ним, разглядывали, любопытно, с жадностью, стараясь отыскать страх на его лице. Он смотрел сквозь них, сосредоточившись на следующем шаге. — Я иду следующим, — сказал он, подходя к Эметтерио. — Я готов. Эметтерио повернулся к нему с красным от ярости лицом, глаза метали молнии. Он был готов запускать второго кадета — Кирана — когда всё пошло не по плану. — Ты?! — заорал он, и голос его дрожал от злости. — Ты нарушил процедуру, Риорсон! Ты вынудил искать тебя, менять первого кандидата, задерживать начало! Из-за спешки девушка разбилась! Ты обязан был быть на месте, а не бегать по крепости! Стоять вот здесь! Ксейден смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается тёмная, горячая волна. Он не позволил себе сорваться лишь чудом. Он сжал челюсть, сглотнул — и ответил: — Она разбилась не поэтому. В глазах Эметтерио мелькнуло что-то — не то страх, не то замешательство. Но он тут же взял себя в руки. — Ты пойдёшь последним! — рявкнул он. — Это моё слово! Ксейден хотел возразить, а лучше — сгрести Эметтерио за ворот и швырнуть вниз. Но пришлось прикусить язык и шагнуть назад. Гаррик подошёл первым. Хлопнул по плечу. — Ты как? Ксейден не посмотрел на него. Плечи его были сведены судорогой, а взгляд направлен на Кирана, который собирался сделать первый шаг в неизвестность. — В норме. — сказал он. Гаррик не поверил. Он знал Ксейдена слишком хорошо, чтобы поверить. Но промолчал, понимая что сейчас не время. Ксейден смотрел на Полосу и думал что будет делать, если они убьют их одного за одним. У него на глазах. Как убивали на глазах отца тех, кто поверил его идеям.

***

Ксейден стоял у края площадки, глядя вверх, туда, где Полоса оконечностью своей встречалась с облаками, и внутри него было пусто до вакуума. Должно быть, такая пустота бывает после драконьего огня, когда не останется ничего. Только чернота и пепел. Он не чувствовал рук, да и вообще всего тела, словно оно принадлежало кому-то другому. Эметтерио не дал ему времени, чтобы подойти к своим, сказать им хотя бы слово, попытаться успокоить. Он просто вызывал их одного за другим, как будто хотел сделать больнее, как будто хотел, чтобы Ксейден смотрел, как его люди уходят в неизвестность, и ничего не мог с этим сделать. — Киран Косельни. Ксейден смотрел, как Киран шагает к стартовой линии, и видел в его походке ту же спокойную решимость, которую сам чувствовал перед боем, когда внутри уже всё решилось, и осталось только сделать, и он знал, что Киран не сдастся, потому что он был одним из тех, кто не умел проигрывать. — Солейл Телери. Солейл прошла мимо, сжав кулаки, так и не взглянув на него, — она смотрела вверх, на Полосу, и в её глазах горел вызов, тот самый, который она носила в себе с детства, когда бегала по коридорам Аретии, перемазанная свежей ягодой, и смеялась громко, вызывающе, никого не боясь. — Оливия Лоял. Лив шла медленно, ожидая, пока Солейл поднимется выше. Перед тем, как шагнуть на бревно, она обернулась к Ксейдену и бледно улыбнулась. От ее улыбки кровь застыла в жилах. Где-то на спине заныл шрам с ее именем, благодаря которому она была жила жизнь, которую не выбирала. Жизнь, которая не подходила ей. В которой каждый день надо было бороться не только с миром, но и с собой, перекраивая наживо собственную душу. И Ксейден был здесь бессилен. Теперь это был её путь, и она должна была пройти его сама. — Эдди Александр. Эдди выглядел испуганным, но он шёл, и в его походке была то же самое упрямство, которое Ксейден видел в нём с первого дня, когда тот перешел Парапет, несмотря на страх, несмотря на дрожащие руки, и Ксейден знал, что Эдди не сдастся, потому что он был слишком упертым, чтобы упасть. — Гаррик Тэвис. Гаррик прошёл последним, и он не смотрел на Ксейдена, он смотрел вперёд, на Полосу. В каждом его движении была видна та же сила, что и у Ксейдена, та же сталь, которую годы выковали в нём, превратив мальчишку, игравшего в прятки в замке Риорсонов, в мужчину, готового умереть за тех, кто ему дорог. Ксейден остался один. Как-то незаметно вокруг него образовалось свободное пространство — кадеты отступили, не желая стоять рядом. Они наблюдали, ждали, что он проявит слабость, что он сломается, покажет страх, и он чувствовал их взгляды на своей спине, холодные, оценивающие, жадные, и ему приходилось заковывать себя в десять слоёв брони, чтобы не показать им, что внутри него всё дрожит. Ксейден смотрел на Полосу, пока перед глазами проплывали осколки, казалось, давно позабытого прошлого. Острые, как лезвия, они ранили глубже ножа генерала Сорренгейл. Растрёпанные золотые косы Оливии, сияющие на солнце, когда она была ещё девочкой, а не этой серебряной тенью, Солейл, перемазанная ягодой и смеющаяся так громко, что эхо разносилось по всему замку, Гаррик, озорной и шумный, смотревший из прошлого с вызовом, будто хотел сказать: «Ну что, догонишь?» — и эти воспоминания были такими яркими, такими живыми, что Ксейден почти чувствовал их запах, почти слышал тот самый смех, и это было жутко, потому что казалось, будто он уже прощается с ними. Он смотрел, как Киран поднимается все выше, как его руки находят зацепки, как ноги ловко ловят равновесие, как он движется вверх, не останавливаясь, и Ксейден не дышал, он не мог дышать, он просто смотрел и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, и когда Киран добрался до финиша, когда он оказался наверху, Ксейден выдохнул так глубоко, что мир покачнулся, и в голове промелькнула мысль: «Один. Один уже выжил. Должно быть, убить всех слишком даже для Мельгрена». Следующей была Солейл — она шла быстро, зло, с проклятиями, которые ветер уносил вниз, она не останавливалась, она ломала препятствия силой, не думая о боли. Она была демонически сильна духом, и это заслуживало уважения. Добравшись до вершины, она упала на колени, тяжело дыша, и он выдохнул снова. Потом Лив — она шла медленно, но уверенно, её руки дрожали, но она не останавливалась, и Ксейден надеялся, что она делает это для себя, а не для него. Сердце сбилось с ритма, каждый её шаг отдавался неконтролируемой болью в глубине его естества, и когда Лив почти добралась до финиша, когда её пальцы соскользнули с отполированного серого камня, и она повисла на одной руке, он почувствовал, как время остановилось. Не упала — нашла опору, поднялась. Голова Ксейдена закружилась так сильно, что он едва не потерял равновесие. Ксейден знал трассу наизусть. Каждый выступ, впадину, зазубрину. Знал где и сколько силы нужно потратить. Как знал и их слабые места. Он стоял внизу, но видел Полосу их глазами, бежал с ними, с ними расходовал энергию и задыхался от перегруза. Он был с каждым и в то же время бесконечно один. Эдди прошёл — не быстро, но уверенно, и Ксейден видел, как он борется с каждым препятствием, как не сдаётся, как идёт вперёд, несмотря на страх, и когда он добрался до финиша, Ксейден почувствовал, как ещё один камень упал с его души. Гаррик прошёл тяжело, мощно, разрывая препятствия силой, и повязка на его плече покраснела от крови, когда он поднимался по дымоходу, но он не остановился, он шёл вперёд, и Ксейден смотрел на него, и в памяти всплыл мальчишка, разбивший нос и заливший кровью бумаги на столе Фена Риорсона. Страх за друга делал кровь холодной, безжизненной, готовой застыть в венах. Он не сомневался в силе Гаррика, как не сомневался в подлости Мельгрена. Когда Гаррик добрался до финиша, когда они все оказались наверху, когда Лив и Гаррик обнялись, а Солейл запрыгнула Гаррику на спину, а Киран и Эдди присоединились к ним, обнимаясь и смеясь, Ксейден понял, что почти не дышал всё это время, что он задержал дыхание, не заметив этого, и только теперь, глядя на них, живых, смеющихся, счастливых, он позволил себе дышать. Стало легче. Так легко, что губы сами растянулись в широкой улыбке. Но легче не значило свободно. Ксейден вынужден был пропускать весь квадрант, и он стоял и смотрел, как другие кадеты проходят Полосу. Часами равнодушно наблюдал чужие победы, чужие радости, чужие ошибки, чужие смерти, и даже когда Алик прошёл Полосу легко, почти танцуя, это не тронуло его, потому что внутри него не осталось ничего, что могло бы отозваться, он выгорел, пока его люди лезли наверх. Дождь начался незаметно — сначала мелкий, холодный, потом сильный, хлещущий по лицу. Ксейден стоял неподвижно, позволяя воде стекать по лицу, смывая невероятное нервное напряжение этого утра. Полоса становилась влажной, скользкой, опасной, но ему было всё равно, потому что самый большой страх на сегодня остался позади, а на себя ему было плевать. Когда настала его очередь, дождь почти прекратился, и небо почти очистилось открыв вечернее солнце. Ксейден шагнул к стартовой линии. Там наверху, на вершине Полосы, собрались десятки людей, и они смотрели вниз, на него, и для них он был не более чем точкой, нелепой, маленькой, незначительной. Он чувствовал их взгляды, холодные, оценивающие, ожидающие его падения, а может и молящие о нем. «Такие, как ты, Риорсон, не падают…» всплыла в голове фраза Лилит, и он усмехнулся такой внезапной поддержке. Звук сигнала разрезал воздух, и Ксейден превратился в машину: он больше не думал, не чувствовал, просто двигался, его тело двигалось само, без участия сознания, будто кто-то другой управлял им, кто-то быстрее, сильнее, безумнее, и он летел вверх, перепрыгивая препятствия, хватаясь за камни и металл, не глядя вниз, не думая о боли, не чувствуя усталости. Он не помнил, как добрался до финиша — просто оказался наверху, согнувшись пополам, опираясь на колени ладонями, тяжело дыша. Лёгкие горели, сердце колотилось высоко горле, перед глазами роились красные мухи, и он не знал, был ли это закат или просто кровь залила глаза. Казалось, что ещё миг — и он вырубится, что он просто упадёт и не встанет, потому что внутри него не осталось ничего, что могло бы держать его на ногах. — Новый рекорд, — сказал кто-то рядом, и слова дошли не сразу, медленно пробиваясь сквозь пелену неимоверного физического истощения, как свет сквозь мутную воду. — Быстрее, чем когда-либо. Быстрее всех. Ксейден не понимал — он стоял, согнувшись, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как мир вращается вокруг него, как земля уходит из-под ног, и он не знал, сможет ли устоять. Гаррик пробился сквозь толпу, схватил его за плечи, поднял над землёй, как игрушку, и в его голосе звучала такая чистая радость, что Ксейден на мгновение забыл, как дышать. — Ты сделал это! — закричал Гаррик. — Ты слышишь? Ты — херов король Полосы! Ксейден смотрел на него, не веря, потом на Лив, стоявшую рядом, с мокрыми от слёз глазами и непривычной яркой улыбкой, на Солейл, пружинящую на месте от нервов, на Кирана, на Эдди, и внутри него что-то лопнуло. Эйфория накрыла с головой, такая сильная, что он забыл о боли, об усталости, о пустоте, которая была внутри. Он освободился из объятий Гаррика, запрокинул голову и закричал, захлебываясь от чистого, освобождающего счастья, от того, что они живы, от того, что он смог, от того, что он не сдался, и крик разносился над горами, отражаясь от камней и уносясь в вечернее небо. Небо было бездонным, чистым после дождя, и голова кружилась так сильно, что Ксейден чувствовал, как летит, как мир вращается вокруг него, и в этом вращении он увидел его… … на невообразимой высоте, в лучах заходящего солнца, был дракон, огромный, переливающийся всеми оттенками индиго. Он не двигал крыльями, просто парил в потоках воздуха, и Ксейден знал, что… … он тоже видит его...