Holy kiss

      По возвращению из Уэстонского колледжа обратно в стены графского особняка было принято решение организовать званый ужин в честь успешного окончания учебы. Вернее, решение принял принц Сома, а хозяину имения оставалось лишь задавленно согласиться при условии, что тот не вернется из Лондонского поместья в ближайшее энное количество лет. И ещё долго после.       По правде говоря, Себастьян ничуть не соскучился по домашним хлопотам и обязанностям. Мало того, что юный граф не давал спуска при выполнении замысла королевского, приказывая врабывать за десятерых и готовить каждый день на толпу, так ещё и по прибытию нагрянули гости, которых тоже нужно было обслуживать. Будь его воля, Себастьян навечно поселился бы в своей университетской кафедре истории религий — и пусть бы только кто-то осмелился ему перечить. Кроме, разумеется, самого господина графа.       Здесь же, помимо прочего, его присутствию не могла нарадоваться ошеломительная тройца. Наивно решив, что каждый из участников может преподнести ему в дар собственную оплошность в течении дня, ребята будто позабыли, с кем имеют дело. Демон уже было начал сомневаться в собственной модальность, переодически скаля зубы зеркалу в перерывы между делами. Обещнулся быть строже и пару раз намочил лицо прохладной водой, прежде чем покинуть уборную. Чертов Гробовщик все никак не покидал черноволосую голову, и то, как второй раз его мастерски обвели вокруг пальца. Конечно, он мог бы поступить иначе, но кандалы с графским именем сковали руки, да и… Ему просто нужно дождаться следующей встречи, уж там он заберет своё.       Только Агни, как и всегда, неуклонно стремился оказать помощь, вот уже который час хлопоча на кухне. Он не раздражал и старался сделать свою часть качественно. И пусть дворецкий ни капли не был благодарен, но на его сторону стола даже не заглядывал и свои комментарии держал при себе.       — Знаете, моего принца очень заинтересовали ваши занятия, достопочтенный Себастьян.       Индиец первым нарушил ласкающую слух тишину, с улыбкой обращаясь к коллеге.       — Он даже расстроился, что не получилось попасть к вам лично, чтобы обсудить материал лекции.       Михаэлис, признаться честно, изначально даже не понял, о каких занятиях идет речь, но после, натянув польщенное выражение лица, мягко ответил:       — Ах, верно, его внимание зацепил мой рассказ о колесе Сансары. Многие однокурсники принца признались в страхе переде собственной кончиной, на что я предложил им альтернативное развитие событий из учений Индуизма.       Они не сговариваясь начали собирать полноценное блюдо вместе, без лишних слов передавая друг другу продукты с тарелками. Шартрез из дичи обещал быть великолепным.       — Это так здорово, что Вы умны и начитанны! Ваша способность рассуждать на такие важные темы с юношами восхищает, представляете, скольких людей вы спасли от душевных терзаний неизвестностью?       Себастьян смерил мужчину недоумевающим взглядом и тяжело вздохнул — шумный, усталый выдох, в котором слышалось раздражение. Челюсть сама собой напряглась, и он резко двинул ею вбок, пытаясь сбросить сковавшее мышцы напряжение, будто физическим усилием можно было стряхнуть с себя эту беседу. Мысль смертного показалась ему смешной. Будь всё так просто — жить стало бы невыносимо скучно. Он никогда не копался в последствиях, не гадал, какие именно семена и в чьи головы посеял, страстно желая признания, ловя его на лету, как падающие звезды. Он просто бросал их в плодородную почву чужих амбиций. А что выросло — росло само. Но раз его советы работали, раз люди благодарили и возвращались снова — черт возьми, значит, всё было сделано правильно. В этом был его главный и единственный аргумент.       Секунду спустя руку демона обожгло настойчивой просьбой хозяина. Это смутило, ведь обычно господин звонил в колокольчик, если в здании были гости. От этой неожиданности по нервам пробежала горячая рысь раздражения.       — Что ж, спешу откланяться, я должен навестить покои господина в… — Развернувшись спиной к Агни, он шустро вытащил карманные часы. — Шесть.       Тот не стал задерживать и в понимающем жесте сложил ладони.       Этажом выше раздавались почти крики. Они грубо рвали субботнее умиротворение, царившее в стенах здания. Михаэлис деловито ухмыльнулся и ускорил шаг. Краем уха он услышал обсуждение в кабинете — и ни капли не удивился.       — Ох, Сиэль! Мне очень жаль, что ты живешь с такой кладью знаний под боком и совершенного его не слушаешь.       Сома Асман Кадар, расположившись в кресле напротив столика с шахматами, завистливо скрестил руки на груди. Они уже с полчаса обсуждали необычайно глубокие познания Себастьяна во всех сферах, после неосторожности британского аристократа рассказать, кто научил его так играть в шахматы.       — Себастьян буквально душу вкладывает в свои занятия, а ты даже не замечаешь его рвения. Как ты можешь быть хорошим хозяином, не дав своему слуге почву для реализации?       Мальчик сдул сизую челку с глаз, прикрывая уставшие глаза руками. Принц своими истериками буквально довел до края, чуть ли не на коленях умоляя отвлечь «профессора Михаэлиса» от рутинной работы, дабы воплотить его желание пообщаться на тему истории лично. В аргумент шла недавняя просьба Сиэля поступить ради помощи в Уэстон, так что это меньшее, чем он мог отплатить.       — Мда, душу-то он точно вкладывает.       Дверь с тихим скрипом уступила, благосклонно пропуская в кабинет довольное существо. Демон затормозил на самом центре комнаты, отбарабанил поклон — и по старой привычке сложил ладонь в белоснежной перчатке на груди, позволив черным прядям неряшливо рассечь воздух. Сиэль поймал себя на мысли, что в этой униформе слуга был куда роднее глазу. Его вид не будоражил, а вызывал лишь глухое спокойствие. Возможно, граф попросту отвык от его присутствия за время их раздельной жизни в стенах колледжа. И сейчас, наблюдая за отточенными движениями, он без возражений постоял бы так еще часок-другой.       Юноша проигнорировал вопрос, зачем же он все-таки понадобился, вынуждая Сому озвучить просьбу самостоятельно. Сапфировый взгляд медленно скользил по складкам на одежде, манжетам, пуговицам — оживить в памяти образ-действия было необходимо. К собственному несчастью, отлынивающий от обязанностей демон согласился, сославшись на превосходные способности дворецкого принца в области приготовления пищи. Острый блеск янтарных глаз заставил поежиться: этот упивающийся властью методист отчетливо запомнился ему еще с первого урока, с того самого дня, когда десятилетнему мальчишке пришлось резко и безвозвратно повзрослеть.       Сома, в отличии от своего «друга», заинтересованно раскрывал рот после каждого Себастьяновского предложения, делая пометки в любезно предоставленной тетради.       — Платон говорил: «Всё становление есть лишь тень вечного бытия». В нашей философии это — аллегория пещеры, в индийской — майя, иллюзия. Мы смотрим на тени и принимаем их за истину, не замечая цепей.       Указка громко, с сухим щелчком ударилась об ладонь «профессора», резко возвращая Сиэля в душную реальность комнаты. Он и не заметил, как добрую половину времени пронаблюдал за хлопочущим над хрупкими саженцами яблонь Финни в залитом солнцем пейзаже за окном. Строгий, испепеляющий взгляд методиста вынудил юношу глубоко, почти судорожно вздохнуть, обращая внимание на собственный пустой листок. По-детски захотелось нарисовать рожицу в углу.       — Гераклит напоминал: «Нельзя войти дважды в одну и ту же реку». Но как же иронично, что согласно Сансаре люди входят в неё бесчисленное множество раз — меняя тела, но унося с собой тот же огонь, предопределяющий новую жизнь. Душа, ведомая желаниями и неведением, вновь и вновь рождается в разных формах, пока не достигнет освобождения. В отличие от местной христианской традиции, где есть единожды данный суд и приговор, здесь участь — бесконечна, пока вы сами не измените её.       Уголок губ графа дрогнул в сдержанной усмешке, которую он прикрыл кулаком. По комнате мерно расхаживал надзиратель; его длинное одеяние шелестело при каждом движении. На темной ткани контрастно выделялся напыщенный крест — настойчивый транслятор его веры. Настоящий служитель культа, каких пишут на иконах. И за все прошедшие годы Сиэль так и не научился воспринимать эту наигранную святость всерьез.       — У Вас какие-то вопросы?       Темная фигура нависла над мальчиком, заставив его инстинктивно вцепиться в подлокотники кресла. Видимо, того окончательно вывело из себя господское поведение, раз уж он решил лично вернуть строптивого ученика на место. Вопросов и впрямь возникало немало, когда прошедший все круги ада демон с непоколебимой уверенностью вещал о перерождениях душ и Божьем суде.       — Себастьян, думаю, ты мог бы просто осветить суть учения, без всего этого шапито.       Принц развернулся на девяносто градусов, и его взору открылась неприятная картина. Воздух сгустился, наполнившись тяжелым запахом грозового озона, от которого перехватывало дыхание. Между слугой и хозяином повисла звенящая пауза, готовая в любую секунду разрядиться открытым конфликтом.       — Я правильно понимаю, что мои способы обучения перестали Вас устраивать, Милорд?       Внутри все перевернулось от животного желания зарычать. Существо чуть обнажило клыки, будто его задели за живое. Сиэль мысленно проклял его, с внезапным холодком осознав, что гость мог заметить эту мгновенную перемену в лице бесовщины. Но демон, как и всегда, показывал свое самое гнилое нутро лишь хозяину, оставаясь в чужих глазах образцом невинности.       — Стойте-стойте! Думаю, вы могли бы поблагодарить друг друга согласно последней теме, затронутой на уроках профессора, — Сома привлек на себя внимание, заставляя двух не на шутку раздразненных скандалистов развернуться, — Поцелуй мира, распространенный внутри вашей религии, поможет отдать дань уважению друг другу!       Не сразу поняв, о чем речь, Сиэль уже хотел вступить в спор и с ним, однако успел лишь протестующе открыть рот. Себастьян, изумленно сузив глаза, развернулся на него, так и застывая всего в нескольких сантиметрах, не понимая, что ему делать. Щеки юноши предательски загорелись, стоило смыслу сказанного опуститься внутрь уставшей головы. Он сейчас ненавидел сегодняшний день больше всего на свете.       — Если твой вопрос ещё не потерял актуальность, то да, перестали! — Граф выкрутился из-под дворецкого, шустро ретируясь к подоконнику. Ему даже не хотелось вспоминать, сколько раз он просил не рассуждать на столь двоякие концепции во время их пребывания в колледже. — И ведь это совсем не вина твоих учеников, что подобное запоминается именно… так!       Себастьян, словно полностью игнорируя присутствие принца, плавно выпрямился во весь рост. Его пальцы легли на подбородок в задумчивом жесте, наполненном внезапной преподавательской уверенностью. Хотя ему претили эти публичные дискуссии, сейчас речь шла о другом. Была задета его профессиональная гордость, и это требовало ответа. Он собирался отстоять свою позицию, даже если для этого пришлось бы отбросить все условности.       — В ранней церкви он был знаком чистоты, братской любви, символом того, что все верующие принадлежат единому телу Христову, — будто и не заметив бешенства, Михаэлис отвернулся к доске, принявшись выводить мелом замысловатые линии, — но позвольте сопоставить это с колесом Сансары. В индийской традиции души вновь и вновь встречаются в разных рождениях. В одном воплощении вы отец, в другом враг, в третьем мимолётный прохожий. Все мы связаны, и каждое прикосновение есть следствие прошлой кармы.       Последней каплей стало именно то, что его собственный дворецкий — существо, чья воля должна была беспрекословно подчиняться его желаниям, — теперь намеренно игнорировал все попытки хозяина прекратить это невыносимое обсуждение.       — Разве «Святое Целование» не напоминает о том же? Прикосновение губ, знак близости — но на самом деле оно есть признание взаимной связанности. Целуя брата во Христе, человек как бы утверждает: «Мы неотделимы».       Взгляд демона, тягучий и многозначительный, будто обволакивал его целиком, и Сиэль больше не мог этого вынести. Сорвавшись с места, он бросил короткое "прошу прощения" и вылетел из кабинета, так что дверь с грохотом ударилась о косяк. Возвращаться в это общество, где причудливо переплелись люди и не-люди со своими двусмысленностями, сегодня он не собирался категорически.

***

      Сумерки сгущались за окнами. За ужином принц упорно молчал, печально перебирая вилкой еду на тарелке. Он весь вечер корил себя за дневной провал, видя в холодной реакции англичанина исключительно последствия собственного неловкого вмешательства. Себастьян стоял у пустующего стула с таким видом, словно до последней минуты надеялся, что хозяин всё же появится в столовой. По крайней мере, Сома в этом не сомневался.       Внутренняя же уверенность демона не оставляла места для сомнений. Он поймал тонкую нить господина и теперь держал ее с почтительным, но твердым упорством. Уязвленное самолюбие милорда требовало уединения для восстановления — отсюда и этот театральный уход, этот громкий хлопок дверью. Что ж, Себастьян был готов подождать. Стоя в тени пустующего стула, он мысленно отсчитывал секунды, наслаждаясь предвкушением неизбежного момента, когда молодой граф сам поймет тщетность своей обиды.       Эта маленькая комедия того стоила.       Пропустив мимо ушей все благодарности, он сразу же после уборки стола рванул наверх, в последний момент стушевавшись у двери. Он замер, пока рука сама потянулась к замку — но не повернула. Не из-за неожиданно проснувшегося этикета, коим запрещалось вторгаться без спроса в покои хозяина. Просто... захотелось, чтобы та царапающая тишина за дверью закончилась по воле самого юноши. Чтобы он сам захотел выйти. Эта мысль обожгла незнакомым теплом.       — Могу я войти?       Несколько раз постучав костяшками в перчатке о дубовую дверь, Себастьян доверился собственному слуху, ожидая незамедлительной реакции.       И, по правде говоря, даже удивился, когда таковой не последовало.       — Господин?       — Проваливай!       На губах расцвела понимающая улыбка, и тот, не сдержавшись, под нос выпалил: «дети-дети». Предсказуемый граф, скорее всего, так и просидел все время на койке, анализируя сложившуюся ситуацию.       — Ну же, Милорд… Я хочу занести вам ужин.       Воспользовавшись последним козырем, он всё же позволил себе небольшую вольность и в мгновение ока оказался на кухне, чтобы забрать теплый запеченный шартрез. Когда он вернулся, дверь как раз с тихим щелчком отворилась изнутри.       Они стояли друг против друга, будто и не случалось ничего из ряда вон выходящего. Взгляд Себастьяна, скользнув по растрепанным волосам господина, выдал легкое презрение. Уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке, олицетворяя беззвучный комментарий о том, в каких немыслимых позах графу, видимо, пришлось изваляться от тоски.       Их обсуждение после принятия пищи обрели более личный характер — когда рядом не было посторонних, Сиэль позволял словам течь самостоятельно, обласкивая личину дворецкого колкостями:       — Держу пари, тебя слушают лишь от нехватки знаний на щекотливые темы. Или же иначе, чтобы насладиться дерзостью! Почему ты до сих пор в «это» одет?       Граф закатил глаза, активно жестикулируя руками, будто объяснял маленькому ребенку два плюс два. Он снова затронул табуированную тему.       Взгляд Себастьяна на секунду стал отточенным, как клинок, готовый поразить цель, но тут же смягчился, утонув в бликах канделябра, пойманных стеклами очков. Лишь легкое движение чуждых зрачков выдавало, что эта вспышка внимания была не случайной.       — На вашем месте я бы воздержался от критики моих педагогических методов, — голос Себастьяна прозвучал мягко, но в нём явно читалась сталь. Он сделал шаг вперёд, и шёлк его сутаны издал тихий, угрожающий шелест. Мальчик инстинктивно вцепился в поднос, пытаясь сохранить видимость равновесия. Эта ледяная реакция была полной неожиданностью после столь тёплого начала. — Вы — заложник собственных желаний, раз осмеливаетесь называть Новый Завет дерзостью. Впрочем, мне ли, с моим весьма сомнительным пониманием человеческой природы, вам это объяснять.       Сиэль закипел, откидывая в надвигающуюся сатиру над священником подушку.       — Ты толкуешь Платона мальчишкам, фактически заманивая их на дополнительные занятия ради сомнительных философских откровений! А на лекциях по истории и вовсе познакомил их с обществом, где мужской поцелуй не был грехом. Тебе действительно не ясно, чем это грозит? — Фантомхайв резко умолк, поймав себя на том, что его слова звучат как калька с речей Себастьяна. Эта привычка перенимать манеру демона за годы совместной жизни злила его не меньше самого проступка. — Твоё единственное преимущество в том, что никто больше не посмеет подать информацию так откровенно. Обычный преподаватель сказал бы, что эрос — о духовном совершенстве, и на этом точка. Любопытство зевак было бы исчерпано.       Михаэлис задумчиво погладил подбородок пальцами и присел рядом с господином, всем видом показывая собственную заинтересованность сказанным. Конечно, дебаты можно было прекратить парой фраз в самом начале, но силой и оружием всегда были знания. А кто, как не граф Фантомхайв, выложит все о себе на поверхность, в попытке заткнуть атакующего оппонента?       Под неуютным взглядом явно раздраженного слуги хотелось ерзать: Сиэль поджал под себя колени, замаскировав собственную слабость под попытку принять удобную позу. Пришлось вновь выставить перед собой руку в ожидании, лишь бы Нечистый продолжил беседу.       — О, вы, несомненно, куда начитаннее своих сверстников, — слова, сладкие, как патока, обволакивали слух, и от этой липкой сладости хотелось поскорее избавиться. — Позвольте выразить восхищение вашими познаниями в античной философии. Простите за вторжение на вашу территорию, но это мой хлеб. И всё же... не поделитесь, откуда у поцелуя такие дурные манеры, что он вдруг стал считаться грехом?       Потеряв бдительность вследствие сказанного, цепной пес Её Величества почувствовал себя желанным лектором, и после парочки едких слов в адрес некомпетентного учителя продолжил свой рассказ:       — Современное общество скреплено условностями приличия и взаимной выгодой — финансовой, культурной, политической. Да, католики чтят традиции ранней церкви, но никому в здравом уме не придет в голову обмениваться слюной и болячками в жесте приветствия. — Граф на мгновение замолкает, пальцы непроизвольно касаются виска. — Осуждение всего женского тоже сделало свое дело, подталкивая мужчин в объятия друг к другу. Если копнуть глубже — взять тех же римлян или греков — именно оттуда растут ноги у этой открытой практики. И пусть Павел в своих посланиях клеймил мужеложство, осмелюсь предположить, что это больше связано с общей трансформацией общества. Хотя все прекрасно знают, что творилось в тех же монастырях. Не будем лицемерить.       Себастьян пару раз кивнул в согласии на рассуждения милорда, окончательно подтвердив собственную теорию.       — Надо же, как много вы знаете! — Эмоционально объявил он, громко хлопнув в ладоши. Граф вздрогнул. — Потрясающе глубокомысленно. Прямо вижу, как «Диалоги» Платона и «Жизнеописания» Плутарха проложили постоянную тропинку к вашей спальне, причём в самом пикантном их толковании. Сделайте одолжение — подарите адресок вашего наставника. Умираю от желания поблагодарить человека, научившего вас читать между строк классиков.       Сиэль замер, с легким недоумением прикусывая нижнюю губу. Его взгляд, утративший обычную ясность, несколько мгновений бесцельно блуждал по лицу слуги, не в силах проникнуть в суть его слов. Себастьян с почтительным терпением ждал, прекрасно ощущая смену эмоций в атмосфере. Он медленно снял очки и принялся небрежно вертеть дужку в пальцах, скрывая легкую улыбку. Нет ничего приятнее, чем наблюдать за прорастанием посеянных им самим семян. Агни днём был невыносимо прав.       — Я сейчас попал под гребёнку своего же примера, да? — безрадостно заключил синеволосый, уставясь в язвительные глаза Себастьяна. После короткого, усталого хмыкания он покорно склонил голову. — Тогда, если начистоту, я никогда не вслушивался в твои речи с... плотским интересом. Выходит, мне было и вправду любопытно тебя слушать.       Признание графа не вызвало у демона ничего, кроме легкого разочарования. Он рассчитывал на язвительное возражение, на очередной укол, ведь их вечные словесные баталии были для него лучшим развлечением. Себастьян уже приготовился парировать, ощущая привычный азарт, но вместо этого получил лишь усталую уступку. Это было невыразимо скучно. Пальцы сами собой сжали очки — вновь ставшие ненужными без достойного противника.       — Неужели капитулируете столь поспешно? — Демон мягко наклонился, чтобы поймать взгляд графа, вкладывая в свои слова сладкий яд. — Вам осталось сделать лишь один маленький шаг…       Словно отпуская тетиву натянутого лука, он после секундного замирания метко выстрелил:       — Признать, что ваше благородное негодование вызвано самой примитивной жадностью. Ведь мы оба знаем: вас бесит не содержание моих лекций, а сама мысль, что я могу делить эти «тонкие темы» с кем-то, кроме вас.       Сиэль остолбенел. Воздух вылетел из его лёгких от такой чудовищной наглости. Эта фраза перешла все мыслимые границы, и даже его привыкший к дерзости демона ум на мгновение отказался работать. Себастьян перешёл грань, о которой они оба молчаливо знали, и сделал это с ледяным спокойствием.       — Ишь чего захотел! — Сиэлю ничего не помешало избавить кровать и от второй подушки, которую демон поймал в миллиметре от собственного носа. — Я лишь утвердил свою воспитанность и обучаемость, а остальное уже ты выдумал.       Себастьян одним плавным движением швырнул обе подушки к изголовью, и они безвольно шлёпнулись о резное дерево. Его взгляд, внезапно ставший острым и тяжёлым, накрыл юного аристократа, и любая охота баловаться испарилась, кажется, на месяц вперёд.       — Допустим, — властно отсек он, взметнув руку в предупредительном жесте, стоило тому лишь попытаться вставить слово. — Но вы так и не удосужились прояснить, где именно усмотрели грех в поцелуе мира.       К концу фразы его голос вновь обрёл ту искусственную, умилительную жалобность, с какой обычно говорят о вселенской несправедливости — будто он не о поцелуе мира толкует, а о нашествии саранчи на розовые кусты.       Притворная невинность так и играла в его глазах: настоящий ягнёнок в коробке с котятами, как пушистое оскорблённое благородство. Но за этим овечьим смирением так и вилял хищный хвост иронии, и в уголках губ прятались ядовитые иголки. Казалось, ещё мгновение — и этот «несчастный» продемонстрирует когти, столь же острые, как его насмешка.       — А ведь в эту самую минуту без тебя наверняка горит какой-нибудь прекрасный театр, — замечтавшись, с манерной интонацией слуги передразнил его граф. — Может, чёрт побери, расторгнуть контракт? Я просто до мельчайших деталей вижу, как тебе летят на сцену букеты... нет, целые оранжереи! И вся публика рыдает, что ты променял триумф на роль скучного воспитателя.       — Смейтесь, смейтесь. Теперь ясно, что из всей лекции вы удостоили вниманием лишь тему мужского поцелуя. Поздравляю с такой избирательностью слуха.       Сиэль попытался оттолкнуть демона ногой, но тот не отступил. Напротив, он продолжил приближаться, да так неумолимо и без колебаний.       — О, прости, достопочтеннейший профессор Михаэлис, — с притворным благоговением произнёс Сиэль, изображая книксен. — Виноват, что голова твоего светлейшего последователя была занята низменными королевскими поручениями вместо высоких материй. Тебя крест не душит? Больно уж рьяно ты в последнее время интересуешься религиями — прямо как грешник на исповеди.       Себастьян, с той же бесцеремонностью, с какой граф покидал библиотеку днём, развернулся и вышел из спальни, его силуэт мгновенно растворился в мрачной глубине коридора. Дверь с тихим стуком ударилась о стену, оставив Сиэля в одиночестве посреди огромной кровати. Гнетущая тишина, пришедшая на смену их громкому спору, оглушила его. В ушах стоял звон, и он с тревогой прислушался к ночной тишине особняка, боясь разглядеть в ней шаги или испуганные шёпоты Сомы и Агни. Мысль о том, что они могли всё слышать, заставила его содрогнуться. И тут же, как отвратительная ползучая тварь, в сознании прокралась другая, куда более страшная мысль: а что если демон, впервые за всё время, и вправду... не вернётся?       Минуты две спустя черная мантия неожиданно материализовалась в углу комнаты, а дверь со свистом захлопнулась от взмаха кистью руки.       — Я тебе что говорил про твои выкрутасы?       Прямо перед носом нахмуренного господина с легким шлепком приземлился потрепанный том Нового Завета, все три года пылившийся на полке. Сиэлю всегда было интересно, зачем Себастьян с таким тщанием восстанавливал вещи после пожара, сохраняя на них следы времени — будто это были музейные реликвии, а не предметы обихода. Пока граф размышлял об этой странности, демон уже сам вложил ему в пальцы раскрытую на нужном месте страницу.       Перед ним лежали две строчки, бессмысленный стишок. Сиэль уставился на «учителя» широко раскрытыми глазами. Казалось, тот нарочно подбрасывал ему аргументы для будущего спора. Или же Фантомхайв просто смертельно устал и уже не понимал, чего от него хотят.       — Ты же знаешь, что я сейчас скажу.       — Знаю. Ничего. — Себастьян самодовольно кивнул, бесстрашно выдерживая требовательный взгляд. — Без моих пояснений вы не сможете рассказать мне ни о одной старой традиции, продолжая разбрасываться громкими словами о грехе.       С театральным стоном юноша безвольно рухнул на подушки, всем видом показывая: "О, великий оратор, не томи же — докрути свою шарманку до конца и, ради всего святого, опусти занавес этого бесконечного спектакля!"       — Действительно, обычай существовал в кругах древней христианской церкви, как вы ранее могли заметить. «Поцелуй мира» являлся символическим жестом благословения, которым обменивались перед значимыми событиями или разлукой. Важно подчеркнуть: он не носил чувственного характера и равно соблюдался как между мужчинами, так и между женщинами.       Себастьян заметил, как мальчик расстегнул жилет. Жест вовлечённости. В ответ демон надел очки, скользнув взглядом по страницам. Холодный блеск линз скрыл его насмешку.       — Апостол Павел упоминает священный поцелуй в нескольких своих посланиях: к Римлянам, Коринфянам, Фессалоникийцам... В каждом из них звучит один и тот же призыв: «Приветствуйте друг друга святым поцелуем». Подчеркиваю: святым. Это не была ни игра, ни каприз, ни дерзость. Это был акт верности, знак духовного единства. Однако...       Себастьян отложил книгу в сторону, цепляясь за господское лицо многозначительным взглядом. Его тело непроизвольно двинулось.       — …слово «святой» вовсе не исключает наслаждения от акта. Это тонкая игра… ощущение доверия, близости и почти интимной энергии, которая циркулирует между людьми. Лишь истинные праведники божьи могли с ней совладать.       Сиэль поднял бровь, ощутив, как каждое слово Себастьяна, сдержанное и ровное, будто скользит под кожу, вызывая непроизвольные мурашки.       — Вы верно поняли, Милорд, — похвалил демон, наклоняясь все ближе. Граф вдруг увидел, как их тени переплелись на стене в причудливом узоре, — что древний обряд мог превращаться в нечто более личное. В рамках ритуала, конечно… но иногда границы этики размываются.       Сиэль ощутил лёгкое смятение — одновременно любопытство и странное напряжение. Слуга, видя это, не сдвинулся, лишь слегка склонил голову, как профессор, показывающий, что урок начался.       — И, смею заметить, — заключил Себастьян с холодной улыбкой, — знание этой тонкой игры дарует власть. Власть над собой и над тем, кто готов поддаться ритуалу. Ваша задача — понять разницу между формой и содержанием. И, возможно, почувствовать, что Святой Поцелуй способен быть гораздо более… захватывающим, чем древние тексты могут предположить.       Юноша не сводил глаз со своего демона. Его разум пытался структурировать услышанное, но тело предательски реагировало на каждое слово. Себастьян заметил это и позволил себе лёгкую, почти незримую улыбку, не теряя ни капли строгости. Собственные руки напряглись.       — Или же не таким «греховным», как вы его успели обозвать.       Он остановился в десятке сантиметров, и взгляд скользнул по лицу Сиэля, будто проверяя реакцию на сказанное. Дворецкий не знал, чего именно от него хочет.       В сознании Сиэля, словно исподволь, начали вызревать смутные догадки. Он всё яснее ощущал, в каком именно направлении Лукавый выстраивал свою хитроумную паутину. На мгновение в нём даже вспыхнула неожиданная благодарность к строгим правилам Уэстона — к тому, что все лекции там проводились исключительно для групп учащихся.       Цепному псу пришлось приподняться на локтях, чтобы сравняться с самодовольной физиономией, и наконец с полуулыбкой бросить:       — Всё это создаёт напряжение, которое мои сверстники даже представить не могут. И вот здесь, понимаете, профессор, начинается конфликт понимания человеческой природы: граница между святостью и любопытством настолько тонка, что её можно пересечь, даже не заметив, — Сиэль шутливо стянул очки с Михаэлиса, посадив их себе на нос. На контрасте с повязкой это выглядело нелепо. — Вряд ли такое стоит рассказывать молодым людям внутри излишне строгих правил учебного заведения.       Себастьян отступил, позволив господину сесть. Но в его обычно безупречных движениях появилась неуверенность — будто он оставил несказанным что-то важное.       Демон ощутил непривычную пустоту. Его безупречный расчет дал сбой, и этот сбой носил имя его милорда.       С глухим смешком у Сиэля все же получилось сформулировать конец, который поселился в голове сам, не оставляя и шанса на игнорирование.       — Хотя, если память не изменяет, студентам моего курса ты излагал несколько иную версию... чего я, разумеется, не слышал, — с притворной невинностью заключил он, чувствуя, как наконец может вскрыть все карты. — Для них это так и осталось всего лишь символом верности и преданности.       Внутри демона на секунду что-то екнуло, не позволяя и на секунду отвести взгляд от излишней уверенности его Светлости.       — Тогда, полагаю, я Вам обязан.       Слова упали в тишину, как капля в глубокий колодец. Сиэль замер. Сначала он даже не понял их смысла — просто остолбенел, словно получил неожиданный удар в диафрагму.       Себастьян медленно склонился вперед. Его движение было лишено суеты, лишь та безупречная грация, что неизменно ставила финальную точку в любом их споре. Губы господина дрогнули в попытке что-то произнести, но звук застрял в горле. Вся его поза, каждый мускул кричали об одном — он был застигнут врасплох и совершенно не готов к такому повороту.       — И что же? — Михаэлис жадно вдохнул через ноздри, чувствуя расплывавшийся вокруг яркий аромат души мальчика. Тот проморгался, в надежде, что сказанное утонет в бессмысленности ровно так же, как и все их обсуждения до сего момента.       — Я не умею.       Это было не страшно. Себастьян и сам был не уверен в том, что собирался сделать.       Демон склонился ещё ближе, словно проверяя предел дозволенного. Его тень обволокла мальчишку, и стало трудно различать, где кончается собственное дыхание, а где начинается чужое. Сиэль зацепился пальцами за ткань на груди мужчины, будто бы это могло вернуть ощущение контроля. Из идеальных уст раздался почти ласковый смешок:       — Тогда для начала давайте снимем вашу повязку. — Рука в одно движение освободила запятнанный глаз наружу, что тут же осветил вечерний полумрак мерцающей печатью. — Так лучше? Граф в ответ кивнул, хоть сердце и заходилось под грудью где-то на пятьдесят ударов больше обычного. Было неприятно, что демона, казалось, сложившаяся ситуация ничуть не смущала.       Как же он ошибался.       — Отлично, тогда… — Себастьян шумно проглотил, как будто сомневался, все ли делает правильно. Руки пришлось сложить на господские плечи для удобства, он даже пару раз провел по ним большими пальцами, ощутив костную хрупкость человека. — Я думаю, вы можете просто повторять за мной.       Фантомхайв всё-таки смутился. Ярко и жарко, осветив лицо напротив красными щеками. Напоследок молча обменявшись взглядами, неосознанно ища в нем одобрения, Себастьян первым закрыл глаза, и вдруг — прикоснулся. Он было хотел продемонстрировать отточенную веками практику «обыденного» поцелуя в невесом прикосновении и тут же отстраниться, однако стоило мягким губам встретиться…       Граф с глухим стоном почувствовал, как Себастьян беспринципно вторгся внутрь его рта языком. Очень резко. Он вздрогнул и чуть не сжал зубы от неожиданности: нос терся с чужим, смешивая дыхание в одно целое, пока собственные губы вовлекали в настоящую содомию. Он ни при каких обстоятельствах не смог бы повторить то, что демонстрировал ему «учитель».       Горячий шершавый язык поглаживал ровные зубы, иногда протискиваясь между и заворачиваясь вокруг онемевшего языка юноши, которым тот, казалось, вряд ли мог даже пошевелить. Неведомые ощущения тащили Графа за собой, ошеломляя, заставляя чуть ли не разорвать ткань сутаны. На сдавленном вздохе Михаэлис отстранился, мягко облизнувшись. Человеку нельзя было дать задохнуться — ни от эмоций, ни от стремительно кончавшегося воздуха.       — Но был и третий случай. Апостол Петр гласил: «Приветствуйте друг друга поцелуем любви».       Сиэль расплавился под обжигающим взглядом коньячных глаз, рвано хватая ртом кислород. Он ещё никогда не чувствовал себя ближе к божественной неги, чем сейчас, в постели с Дьяволом. Закусив нижнюю губу, что безжалостно была прокусана, Граф засопел, пытаясь проглотить весь этот металлический привкус.       Он отчетливо ощущал, как дрожали руки на собственных плечах. Как их поглаживали ослабленные пальцы. Как в глазах нечести растекалось алое пламя, безусловно волнующее беспокойное нутро мальчишки. Картину нельзя было сопоставить с былой плавностью и грацией существа. Он определенно вел себя иначе.       Не дав и шанса на самоанализ, демон продолжил, посасывая по очереди пухлые губы, облизывал их. Юркий язык скользил по внутренней стороне щек, иногда застревая между дрожащих зубов, заставляя тело трястись ещё сильнее. Сиэль, не зная, как и реагировать на подобное, под шумные выдохи позволял делать что угодно.       Минута шла за десять, Себастьян сделал все, чтобы растянуть «святой» поцелуй подольше, заставляя мальчишку запутаться во времени. Темные пряди, щекочущие нос, жаркое дыхание, руки в хлопковых перчатках — дворецкого было слишком много, он заполнил собой все пространство вокруг. Наконец, в последний раз втянув в рот обе губы, демон потерянно отстранился, пытаясь сфокусировать на контракторе перед собой.       Юноша бессильно обмяк, ударяясь головой о спинку кровати: он даже не почувствовал, что было больно.       — Прошу меня извинить, — несколько раз прокашлялся, в ужасе не узнав собственный севший голос. Глаза у Себастьяна были мутные, сонные. Нечеловеческие. Кажется, напади на них сейчас рядовой стрелок, он бы не справился. — Я вдруг пристрастился.       Прикрыв рукой глаза, Фантомхайв к собственному удивлению расхохотался:       — Надеюсь, я ответил на твой вопрос, почему он так грешен?