necrotic diner

Люди, что нарушают свои обещания, обречены на смерть. Простое правило, которое я усвоил с самого детства. Бабушка обещала, что каждое лето будет ждать меня в деревне. В последний визит я обшарил все наши любимые места — беседку, тюки сена в амбаре, тенистую поляну у берега речки. Ее нигде не было. Бабушка умерла в больнице. Отец обещал бросить пить, но складировал бутылки в прихожей до тех пор, пока цирроз не оставил от него ни кусочка. Учительница рисования обещала, что после выпуска я в любой момент смогу обратиться к ней за помощью. Но случился переезд за границу, и автомобиль занесло в кювет. Она погибла от геморрагического шока. Брат обещал обратиться к специалисту. В какой-то момент ситуация наладилась, и он вдруг позвал меня на прогулку: блуждать по выученным наизусть пустырям и лабиринтам гаражей. Ноги сами понесли к любимой площадке. Сумерки застали нас на дряхлых качелях. Под тихий скрежет цепей мы впервые за долгое время говорили по-настоящему. Точно как в детстве, когда не существовало никого важнее нас. Так мне казалось. Наутро брат повесился на турнике в своей комнате. Я нашел его уже холодным. Еще был начальник рабочей бригады. Будучи подростком, я обожал шататься по стройке, поэтому он мне запомнился. Коренастый мужчина обещал, что шум прекратится к началу сентября. В октябре его череп проткнуло железной арматурой. Думаю, следить за соблюдением техники безопасности он даже не обещал. Скорая долго не ехала — я успел рассмотреть в подробностях. Серое вещество, вытекшее наружу, напоминало испорченный заварной крем: комковатый, с жирным блеском. Оно источало ванильный аромат. Так пахнет разлагающийся мозг. Никто из моих друзей не знал, что он на самом деле серого цвета и имеет такой нежный запах. Это открытие ощущалось значимым. Истошно завопила женщина. Меня резко дернули за руку — обратно в заурядный мир. Мясные ошметки с осколками черепа спрятали через несколько часов. Нейрохирурги и уборщики, отскребающие от асфальта самоубийц, ненавидят парфюм с запахом ванили. Так вот, не имеет значения, как именно это произойдет — рак легких, поражение молнией, ишемическая болезнь сердца, ножевое ранение… Отступившись от данного слова, ты запускаешь механизм, который неизбежно приведет к смерти. Дымные струйки змеятся под потолком. Аромат благовоний возвращает меня в прошлое: многолюдные воскресные ярмарки, пушистые варежки, звон колокольчиков и жареные каштаны. Я приоткрываю веки. Мир перевернут. Снизу давит потолок, со всех сторон нависают обои в цветочек. Пространство тонет в тумане: запах сандала и расплывчатые очертания плакатов на стенах. Душно — в проклятой комнате, в тесной одежде и в собственной шкуре. Я стягиваю свитер вместе с майкой. Вещи валятся за пределы кровати. Там копятся горы тряпья — вырвиглазно-яркие, ведь я обожаю вырядиться, как попугай. Вдох. На моем животе — вытянутый шрам, от солнечного сплетения до лобка, потому что когда-то меня разрезали и выпотрошили, как индейку ко дню благодарения, а затем неаккуратно сшили заново. Но в груди нет клюквы и яблок — там пусто, внутри вакуум, который в скором времени схлопнется сам в себя. Дверные петли протяжно ноют. Чанбин — пушистые кудри с моросью улицы, воспаленные глаза, рытвины и синяки под веками. Мимолетное прикосновение к макушке — куртка шуршит «привет» и падает в объятия кресла. Это кресло не приемлет никого, кроме него. Шипит спичка. Табачный дым мешается с дымом ароматических палочек. Я наблюдаю, как он подносит фильтр к губам. Затяжка. Кончик сигареты пылает рыжим огоньком. — Хочешь? Я не курю, но киваю, потому что хочу непрямой поцелуй. Горькая копоть в легких, от никотина тошнит и дергается лампочка. Его поцелуи вредны для здоровья, но на большее я не рассчитываю. Выдох. — Когда ты в последний раз убирался? — В четверг. В прошлый, или, может, позапрошлый, а может, в июле, или год назад. Чанбин мучается с ножом для консервов. На деньги его отчима, к слову, можно купить какое-нибудь островное государство. Но он ест соленого тунца из банки и гниет здесь со мной. Не потому, что во мне есть что-то особенное. Просто ему без разницы, где бунтовать. День нашего знакомства был настолько обыкновенным, что стыдно вспомнить. За стеклянной панорамой висел ватный туман. Я приоткрыл окно, испачкавшись в сыром после дождя воздухе, и воткнул вилку в розетку. Неоновая вывеска замигала редким прохожим. Пригладив торчащие волосы, я нахлобучил кепку с логотипом закусочной. Кассовый аппарат принял пароль и поприветствовал меня задорным писком. — В меню добавили новый милкшейк. — застегивая китель, зевнул Сынмин, — Пряная тыква. Двести граммов мороженого, свежее молоко и тыквенное пюре. Смешать со сладкими пряностями и взбить в блендере до однородной массы. Внутреннюю поверхность пинты (или другого высокого стакана) смазать карамелью. Разлить по порциям, украсить взбитыми сливками и корицей. За день с попеременным успехом я сделал восемнадцать коктейлей. Чанбину не предназначался ни один из них. Стоя напротив, он изучал меню, не обращая на меня внимания. Казалось бы, очередной покупатель, чье лицо сотрется из памяти сразу после того, как терминал пропищит «оплачено». Но он перевел взгляд — и я почувствовал себя лишним на собственном рабочем месте. Темная пропасть зрачков мягко улыбнулась. Я никогда не сталкивался с такой улыбкой — ни до, ни после него. — Откуда у вас клубника зимой? На груди, туго обтянутой бежевой футболкой, красовалась поджаренная глазунья. Я решил, что пялиться на яичницу будет менее болезненно, чем в его странные глаза. — Она замороженная. В процессе готовки я умудрился уронить пакет с ягодами и разбить стакан. На полу развернулся хрустящий карнавал из стекла и раздавленной мякоти. Зато милкшейк получился отменный: кокетливо-розовый, изящный и совершенно не соответствующий заказчику. Чанбин забрал коктейль, увенчанный завитушками сливок, и оставил благодарность в размере, покрывшую оплошность моих кривых рук. Я выдохнул с облегчением. Знакомство с ним обошлось мне гораздо дороже вычета с зарплаты. Но тогда я об этом не знал. Наггетсы бурлят в раскаленный жиже. Коробка для закусок ждет наготове, разинув картонный рот. По доске ритмично стучит нож. Это Сынмин шинкует грибы со сноровкой кухонного комбайна. Мы сдружились в восьмом классе: благодаря мячу, разломившему его очки пополам. Чистая случайность. Я слишком увлекся игрой в вышибалы. Затыкая ноздри, Сынмин неистово выл про пострадавшую переносицу и дорогую оправу, за которую его прибьет мать. Никто не усомнился. О строгости четы Кимов ходили слухи. Шептали, что, их сын — тепличный цветок с первой парты, — учился на «отлично» именно из страха перед наказанием. Инцидент с мячом переполошил класс. Я взялся проводить Сынмина до дома, чтобы хоть как-то загладить вину. Но стоило зданию школы скрыться за углом — представление резко прекратилось. — Теперь мне зачтут физру автоматом. Иначе маманя устроит скандал. Смятая окровавленная салфетка полетела в траву. И я понял, что мой субтильный одноклассник далеко не так прост, как кажется. — Ты помог мне — невольно, но все же. Я отплачу добром. — он шмыгнул носом, — Подправить тебе оценки в журнале? Состояние алгебры уже не спасти, но историю еще реально. Учитель подслеповат, не заметит. Сынмин учился «на отлично», потому что умел думать головой. Он сам распространял слухи о семье и извлекал выгоду из всего, с чем сталкивался. С тех пор друг постоянно маячит на периферии зрения. Сынмин давно не нуждается в очках: на лице он носит вечно отсутствующее выражение, а в голове — тонну ужасных затей, которыми меня третируют ежедневно. «Даю двадцатку, и ты переночуешь в подсобке». «Даю двадцатку, и ты сунешь руку во фритюр». «Даю двадцатку, и ты прокатишься по льду босиком». «Даю двадцатку, и ты закинешь таракана в блендер». После случая с тараканом мы полдня проторчали на бордюре у закусочной. Дезинфекторы вылизали помещение так тщательно, что, казалось, возвращаться не стоит даже нам. Вообще-то, именно Сынмин во всем виноват. Он спутался с Чанбином на какой-то из вечеринок и прилип, как банный лист. Заладил звать его к нам и часами просиживать за дальним столиком. В какой-то из дней, размазанных в памяти своей одинаковостью, Сынмин подошел с очередным вызовом. Он звучал совсем не так, как обычно. — Сможешь приютить незнакомого человека за бесплатно? У меня было свободное место, у Чанбина — деньги. Выгодная сделка по всем параметрам. Ничего не предвещало беды. Тем же вечером Чанбин занял комнату моего мертвого старшего брата. Суеверия его не заботили. Турник, с которого сняли труп, стал вешалкой для его спортивной куртки. Там, где раньше пылились книги по астрономии, он бросил альбом и каску — противно-оранжевого защитного цвета. Я обвел пальцем козырек и спросил, зачем она нужна. Ссыпав табак на бумажный квадратик, Чанбин аккуратно завернул самокрутку. Он облизал бочок — от мимолетного движения языка вдруг сжался мой желудок, — и подоткнул фильтр. — Памятная вещица. Папа однажды собирался на работу, а я бегал вокруг, дурачился, мешал — вот он и забыл каску в спешке. Это был последний раз, когда мы виделись. Именно в тот день папе приспичило упасть на арматуру. Стальной стержень продырявил его голову насквозь. Услышанное обрушилось на меня тяжелейшей кувалдой. Молот с треском расколол самое сокровенное и интимное воспоминание, пропитанное ванильным ароматом. Осколки черепа, застрявшие в разлагающемся месиве — его отец. Невероятно. Мое детское открытие и груз его вины оказались одной и той же лужей на асфальте. Появление Чанбина в моем доме перестало быть случайным стечением обстоятельств. Скорее, чем-то сакральным, вроде паломничества. Плоть от плоти. Родитель-покойник. Обида слегка кольнула под ребрами. Все же, эгоистично хотелось верить, что моя персона играет хоть какую-то роль. — Твой отец дал слово, что ремонтные работы закончатся к сентябрю. — пластиковый корпус отхватил звонкий щелбан, — Он нарушил слово, и поэтому он мертв. — Возможно. — кивнул Чанбин, чиркнув колесиком зажигалки, — Еще он обещал купить мне ламборгини. Не срослось. Теперь Чанбин приносит еду, заполняет пустоту собой, спит и исчезает, унося с собой смыслы. Я не реагирую на его визиты, и в то же время боюсь, что когда-нибудь они прекратятся. Так в чем же, собственно, дело? На позапрошлый Валентинов день мы с Сынмином задержались после закрытия. Ничего романтичного: друг размазывал сопли по столу, вещая о своей скончавшейся любви. Вместо открытки на праздник бойфренд преподнес ему предложение расстаться. Сынмин валялся тряпкой. Я жевал конфеты, предназначенные кому-то другому, и неумело сочувствовал. Мои единственные отношения закончились изменой и парой неудачных попыток сойтись заново. С тех пор в сердце не водилось доверия к слову «любовь». Сынмин утерся рукавом худи, поднял опухшие глаза и сказал: — Давай никогда не влюбляться больше. И я ответил: — Давай. Люди, что нарушают свои обещания, обречены на смерть. Простое правило, которое я усвоил с самого детства. Я дал слово не влюбляться и нарушил его. Поэтому теперь я умираю. Трубка вибрирует, ползая вокруг моей головы, как назойливое насекомое. Зеленая кнопка — вот бы спам, пожалуйста, вот бы сбросить звонок. Женский голос из телефона сокрушается. Она так старательно растила сыновей, а получились дикие сорняки. Один три года назад вырвал себя с корнем. Второй паразитирует до сих пор. Некоторые люди ломаются. Некоторые сносят боль и идут дальше. А я застрял в лимбе — ни туда ни сюда, — полутруп, пародия на настоящего человека. Мамулю интересует, когда уже родится шедевр, что перевернет мир. Когда я возьму себя в руки? Когда наконец прославлюсь, добьюсь высот и начну продаваться за баснословные деньги? Она ждет, что я напишу картину, которая изменит все. Я говорю, что скоро. Нелепая ложь. Я ведь даже не смог написать картину, которая удержала бы ее дома. Раньше я мечтал родиться кем-то другим. Казалось, иного меня обязательно полюбит и мама, и весь мир по ее примеру. Отец перестанет топиться в бутылке. С брата сойдут синяки, и он улыбнется по-прежнему ярко, рассказывая сказки об эволюции звезд и пылающем ядре Альдебарана. Со временем пришло понимание, что я — работа нейронов и пережеванные мыслительные процессы, — останусь собой в любом теле, а значит, останусь вечным лузером. Чанбин не такой. Он сбился с пути. Временно. Когда потный бугай отдавил мне ногу в автобусе, Чанбин сказал: — Мать проводила с ним мало времени в детстве. Когда угашенная шмара толкнула меня в очереди столовой, Чанбин сказал: — У нее заболел кот. Когда я торжественно объявил, что отчисляюсь из техникума, Чанбин сказал: — Попробуй зарабатывать на дизайне, у тебя отлично получается. Когда я выразил надежду отыметь его в рот, Чанбин сказал: — Не говори глупостей, ты вдрызг. Повторить то же самое трезвым я не смог. Это было на дне рождения Сынмина через пару недель после новоселья. Салатовая худи именинника пропала из виду: по-моему, он проигрывал в бирпонг. Я запивал танцы джином и двигался под музыку в усеянной людьми гостиной, пока не поплохело. Контрастные цвета обожгли сетчатку. Запахи стали резкими, а биты — оглушительными. Сенсорный перегруз вытурил меня на кухню. Там — спокойная столешница из бежевого дерева и приглушенный свет. Струйки шоколадного дыма рассеивались под потолком. Я сполоснул картонный стаканчик. Прохладная вода из-под крана полилась в желудок. Опершись бедрами о плиту, я любовался металлическими сердечками, свисающими с чужого ремня. От каждого движения они покачивались и звенели. Внезапно женская талия исчезла, открыв обзор на знакомую плечистую фигуру. Красивые пальцы затушили окурок. Табак полоснул прозрачное стеклянное дно пепельницы. Почесав щеку, Чанбин размазал звезду, нарисованную красным карандашом. Намерившись стереть ее окончательно, я шагнул вперед. Кухня плыла, и мне показалось, что в мире не существует ничего, кроме его лица. Тогда я думал, что он — букашка, затесавшаяся под стекло лупы. Ее можно изучить со всех сторон, а затем испепелить — достаточно выбрать нужный угол наклона. Угол был верный… Но я наклонился и понял, что гарью пахнет от меня самого. Поцелуй — такой прекрасный. Возможно, лучший за всю мою жизнь. Если бы не джин, плещущийся в сосудах, я бы распознал точнее. Его губ было так мало. От жадности я изъяснился грубо. А потом — «не говори глупостей, ты вдрызг». Проблема заключалась в том, что в моих внутренностях что-то зашевелилось. Наверное, червь-паразит. Он стал спутником предначертанной смерти — медленной и мучительной. Однако, Чанбин отказал мне вовсе не из джентльменских побуждений. С недавних пор я ненавижу пятницы. Конкретнее — с той пятницы, когда он принес на шее проблему. Тонкий шлейф ванильных духов и сигнальное пятно посторонних поцелуев. Два предательства из двух. Чанбин радовался подержанной машинке, а я видел лишь круглый бордовый отпечаток, ознаменовавший начало конца. Как же так. Его появление в моем доме было предопределено еще в детстве — пробитым черепом и лужей на асфальте. Запах ванили должен был стать сакральным символом родства душ. А стал символом разрушения. Под веками скрипнул песок. Горло прожгла обида. Острые грани камней, набитых в легкие, едва не порвали тонкую мембрану. Он говорил о чернилах, нитриловых перчатках, надежде на призвание. Голова пухла от иных образов. Чужие руки гладят его по груди, хватают за плечи и сжимают бедра. Чужие губы целуют за ухом, прикасаются к шее и зовут остаться подольше сахарным шепотом. Чужое тело под ним, на нем, около него, обнимает, прислоняется вплотную… Все пошло под откос. Гипоксия рисует прозрачные пятна. Если сдавить мое сердце в ладони, из него потечет белый гной. «Тебе совсем не интересно?» Чанбин трахает только фигуристых девочек. Он не притронется ко мне, даже если я напялю короткую юбку и буду очень высоко стонать. От безнадеги спасает работа. Когда на душе паршиво, я привык рассматривать кухонную утварь. Сито для просеивания грызущих сожалений. Венчик для взбивания меланхолии в крепкую пену. Сотейник для жарки сомнений, постоянно пригорающих намертво. Сынмин заливает во фритюрницу свежее масло. Жидкость нагревается до янтарного цвета — точь-в-точь карамель, стекающая по стенке стакана в моих руках. Я зачерпываю шарик мороженого. «Пряная тыква» — мой завтрак-фаворит. С него стартует каждая смена. Бесплатная обсессия без побочных эффектов. За исключением сахарного диабета. — Даю двадцатку, и ты нальешь туда шрирачу. Легчайшие двадцать баксов. Густой пломбир глушит остроту. Спросонья Сынмин — форменный дурак. Наши часы измеряются щелчками тостера и шипением гриля. К блинчикам я прилагаю иллюзию того, что доброе утро можно купить за смешные деньги. Фантомное счастье стоит девять с половиной долларов. К концу дня моя улыбка станет вымученной. А пока она отваливается и тонет в пятне кленового сиропа под кроссовком. — У вас отвратительный американо. — недовольная студентка хлещет третью кружку, потому что он безлимитный. Измельчитель в раковине для утилизации испорченных мыслей. Ребенок надрывно воет, требуя оладьи с ягодами. Несмотря на истерику, мать покупает ему желе. Я несу Сынмину инструкцию от женщины, панически боящейся глютена. Почти сразу после отдачи дрожащий десерт разбивается об пол. Предсказуемо. Липко. Деревянная лопатка для переворачивания саднящих воспоминаний. Столик номер три. Восемнадцатый чек. Посетитель: мужчина в костюме цвета сырой штукатурки. Заказ: бифштекс, подсушенный зерновой хлеб и картофельный салат. Нож лязгает по тарелке, требуя всеобщего внимания. Отзываюсь лишь я. — Я просил мясо с кровью. — лезвие грубо вонзается в бочок котлеты, — А вы принесли подошву. Это не ошибка. У Сынмина есть сверхспособность: определять готовность мяса, не разрезая его. Шеф подает гостям то, что они заслуживают. Он никогда не плошает. — На самом деле, офисный планктон не голоден. — утешаю я, возвращая тарелку обратно, — Он не за едой пришел, а за чувством власти хоть над чем-то в своей никчемной жизни. Хоть над температурой мяса, раз уж он не в состоянии контролировать погоду, начальника и своего психованного той-терьера. Цирк продолжается. Бородач в бейсболке докладывает, что в наших молочных коктейлях нет молока. Что мы давно заменяем его на порошок лактозы, смешанный с крахмалом и кальцием. Апогей претензии — пищевые красители. Они превратили милкшейк в «рафинированное пойло для педиков», платить за которое он не намерен. — Даю двадцатку, и ты нагнешь его раком. — Сынмин спонсирует то, что я и так собираюсь сделать. Настает мой звездный час. Активно кивая, я делюсь, что лед — это замороженные слезы стажеров, которые не выдержали испытательного срока. А сахар — это перемолотые незакрытые чеки. Коктейли, я, кстати, посыпаю радужными блестками, ворованными из гей-клубов, чтобы распространять гомосексуальную чуму среди ничего не подозревающих постояльцев. Один глоток — и вы уже в дешевом мотеле с чужим членом за щекой. После первого раза мнение общества обесценивается. Гейский секс освобождает. Ну так что, вам повторить? Бородач оскорбленно роняет челюсть. — Тебя уволят. Какая ужасающая потеря. Управляющий тычет на окно, заляпанное детскими отпечатками. Распоряжается подвинуть коврик на несколько миллиметров влево. Отыскивает перегоревшую лампочку. И отстающие на полминуты часы. Тёрка для измельчения настоящей личности в мелкую стружку. Сгодится на посыпку любезного образа. Топот ботинок, писк кассы, шипение гриля. Я готов вечно крутиться шестеренкой в этом перпетуум-мобиле. Мысли расщепляются, а пальцы заняты делом. Они и так знают, из каких ингредиентов родится безупречный милкшейк. Наркоз длится ровно до прихода Чанбина. Излюбленное место он занимает в компании двух девиц, на которых задержался дольше обычного. У брюнетки ноги от ушей, упакованные в ботфорты, и модельная походка от бедра. От шатенки, висящей на его шее, пасет ванилью за версту. Обе татуированные с головы до пят. Их смех — как дрель в восемь утра, как сломанный замок сумки и непрошенные советы. Голова кругом. Пластиковая воронка, чтобы перелить раздражение из бездонного котла в узкое горлышко адекватной реакции. Главное не расплескать. Чанбин приближается к стойке. Я столбенею в надежде сойти за невидимого. Нет ни малейшего желания его обслуживать. — О, что вам сварганить? — встревает обрадованный Сынмин. Избавив меня от мук, он пропадает с заказом. Игнорирование — неплохая стратегия, когда ты вынужден сталкиваться с проблемой, которую невозможно решить. На следующие два часа я — латунная статуэтка с обезьянками. Не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле. — Сегодня дома не жди. — предупреждает Чанбин, пихая купюру в банку для чаевых. Прозрачная пищевая пленка. Размазать тревогу тонким слоем, добавить щепотку отчаяния. Обмотать вокруг головы. Банки с кистями стоят, как урны с бесполезным мусором. Чанбин возвращается, когда белила на холсте еще влажные, а я уже ненавижу то, что сделал. Брендовый воротник его поло порван. На скуле красуется фингал. Пошарив в недрах морозилки, Чанбин прикладывает к щеке ледяную курицу, обернутую в пакет. — Кто тебя так? — я стараюсь звучать безразлично. — Отчим. — выплевывает он с плохо скрываемой агрессией. Он берет перемороженную тушку в левую ладонь. Онемевшая правая лезет в нагрудный карман. — Мама продолжает вставать на его сторону. Это последний раз, когда я попытался вразумить ее. Надоело. Я должен поддержать. Мне ведь жаль. Я ведь знаю, каково быть брошенным. Я бы хотел забрать обиду и разделить боль. Но от желания его поцеловать мне физически плохо. Червь толкается во внутренностях. Пальцы машинально прикрывают рот. Порыв дернуться навстречу врезается в бетонную стену реальности, сминается и откатывается в яму, где пылятся все мои «нельзя». И я молчу, боясь нагородить лишнего. Сжимаю зубы, что вот-вот треснет эмаль. Чанбин не ждет сочувствия. Он прячется в облаке сигаретного дыма. — У тебя есть чем закрасить? Завтра надо по делам — не идти же, как пугало. Мне известны сотни способов скрыть истинное положение дел. Тональный крем — примитивнейший из них. Утром, елозя кисточкой по почерневшему синяку, я представляю, что покрываю глазурью черничный маффин. Если одушевлю его хотя бы на секунду — незамедлительно сойду с ума. Чересчур светлый тон на смуглой щеке смотрится как заплатка. Или витилиго. Приходится замазать все лицо целиком. Чанбин оценивает в зеркале новоприобретенную трупную бледность. А мое отражение в зеленой футболке расплывается позади, как пятно кислоты. Входная дверь захлопывается. Я сворачиваюсь в его кресле, обняв ноги и прислонив колени к подбородку. Кончики пальцев еще хранят тепло его щек. Не хочется больше ни к чему прикасаться. Сон похож на демоверсию комы. Сквозь туман раздается писк кассы. На пороге реальности трезвонит телефон. Звук вытягивает сознание из вязкой трясины. Толкаясь, мы с Сынмином плетемся вдоль улицы. Он в белой куртке, расшитой звездами — шеф без кителя, супергерой без плаща. Для того, чтобы быть настоящим другом, не нужна атрибутика. Я-то помню его и без нее: в самом начале пути, когда он обменивал домашнюю выпечку на лояльность учителей. У Сынмина были лишь амбиции и нездоровая одержимость термометром для мяса. Он верещал, что от этого прибора зависит вся его будущая карьера. Убедительно ныл — целый месяц. Ну я и выкрал ему эту штуковину из магазина. Признаваться в воровстве не планировал, но пришлось: вещь была явно не по карману старшекласснику. Сынмин без тени удивления повертел в руках пластиковый корпус с дисплеем. А потом выдал: — Дам двадцать баксов, если стащишь еще форму для запекания. Так и началась эта эпопея. Вместо неба над крышами нависает экран — пустой и пыльный, как и весь наш район. Серая наружность проигрывает моим вычурным шмоткам, размалеванной комнате или химозному буйству закусочной. Поэтому я не люблю выбираться. Но ради друга — можно. Качели ржаво поскрипывают под костлявой сынминовой задницей. За годы работы в общепите он не набрал ни грамма, поскольку еда для него — это формулы. Еще одна сверхспособность: шефу не нужно пробовать — он и так знает, что будет вкусно. Его усилиями рождаются тысячи идеальных блюд, но сам Сынмин питается в основном бейглами с рыбой. Изо дня в день. — Тебя это не триггерит? — вопрос рывком выдирает меня из раздумий. — Что? Костяшки пальцев стучат по металлическому пруту, удерживающему сидение. — О, нет. Я обожаю кататься. Я — маятник, стремительно набирающий скорость. Туда-сюда. В ушах шумит ветер. — Чанбин сказал, — ухает неподвижный Сынмин, — что с матерью окончательно разладилось. Теперь он поселится у тебя? — Если захочет. — отвечаю уклончиво, имея в виду, что у него нет выбора. Мне стыдно за ту часть себя, что ликует где-то глубоко в душе. У Чанбина горе, а она счастлива, ведь мы будем проводить больше времени вместе. Даже если «вместе» означает чаще спать в соседних комнатах. Стыдно и выдать вслух то, что со мной происходит. Сынмин скорее укорит за предательство, чем проникнется. Потому что он сам обещаний не нарушает. Вместо сердца у него раскуроченное месиво. Оно похоже на то, что остается в блендере после приготовления смузи. Любимый человек вернул его чувства обратно на кухню. Их пришлось списать. Если бы мои рождественские желания исполнялись, Сынмин давно получил бы новое сердце. Но чудеса случаются лишь на его кухне. И то — строго по меню и с полной предоплатой.

*** THANATOS ***

Кладовка — это местное кладбище. Там захоронены состарившиеся листовки, отслужившие капучинаторы, вилки из гнущегося пластика, заказанные по ошибке, волнистые насадки от миксеров, салфетки всех цветов и черт знает, что еще. Я спотыкаюсь о завалы швабр и отпинываю книгу жалоб. Разорив пару могил, подцепляю коробку и гордо выношу ее в зал. Одноразовые соломинки внутри — в красно-белую полоску, как рождественские тросточки. Настроение праздничное, потому что Чанбин ночевал дома, планету еще не уничтожил гигантский метеорит, и никто не согнал меня с сидения в автобусе по пути на работу. У окна восседает мадам. Оттопыренный мизинчик и кофе с молоком низкого процента жирности. Вообще-то, нашей кофемашине давно пора на покой. В последнее время она варит сомнительные напитки. Вроде кофе, а вроде жижа с привкусом плесени с вентиляционных решеток. В послевкусии — легкая горечь полудохлой лампочки над столом номер семь. Мадам смакует каждый глоток. Сила самообмана меня восхищает. Таймер истошно кричит. Сынмин украшает черемуховый пирог лепестками миндаля. На ум лезут кадры с прошлого дня рождения, когда он испек мне бенто-торт в виде щенка. Его поварское мастерство сторонится десертов, так что пес вышел кособокий, но жутко милый. Я тогда так напился, что рыдал в три ручья, лишь бы мы не отсекали малышу голову. Сынмин был польщен. По-моему, мы съели только лапы. Чанбин приходит с пластырем на скуле. Сынмин тут как тут: высовывается, заслышав шум его шагов. Он сам все больше напоминает псину, виляющую хвостом при виде хозяина. Видок идиотский. Мой был бы еще хуже, если бы не вовремя купированный хвост. — Картошку фри, сэндвич с курицей и кофе со льдом. — перечисляет Чанбин, не сверяясь с меню. Сынмин переводит вопросительный взгляд. — А ты чего хочешь? Я хочу сделать с Чанбином что-нибудь грязное на столе, но такой позиции в меню нет. В остальном я не голоден. Ваш милкшейк с двойной порцией шоколадных чипсов. Уймите душевную боль сахарным анальгетиком. Ваш кобб-салат без бекона и соуса. Все по заветам нутрициологов, скорее ставьте галочку в списке здоровых привычек. Ваша «Четыре сыра» с дополнительным сыром и сырными бортиками. Тут и комментировать нечего. — Сделайте капучино погорячее. Бедная кофемашина понятия не имеет о такой функции. Я умоляю, но она, глупышка, наливает совершенно обычный. Можно, конечно, попросить Чанбина снять футболку и отнести стаканчик в зал. Но он занят. Сидит, уткнувшись в планшет, с редкими перерывами на перекур. Иногда приносит эскизы на оценку и советуется, будто я способен на что-то, помимо порчи бумаги последние два года. Чанбина тянет на геометрию с изъянами: идеальные окружности, пересеченные кривыми полосами, ломаные спирали и углы, расползающиеся, как акварельные пятна. Текучесть особенно выделяется: ему по душе все, что не имеет начала и конца. Пока посетителей нет, я падаю рядом и помогаю, чем могу: правлю композицию, свожу линии. Его ладонь, с одним кольцом на мизинце, кажется нелепой шуткой по сравнению с магазином бижутерии, который я таскаю на себе. Против пары сережек в его мочке у меня наберется девять проколов по всей ушной раковине, и еще парочка скрытых толстовкой — на сосках. Вместе мы смотримся несуразно. Чанбин, не вылезающий из однотипных спортивок, и я — бензиновая лужа, что переливается всеми оттенками радуги. Смысл визуального шума в том, чтобы запутать смерть. Она теряется в какофонии из красок и металла. Как подступиться к существу, которое само не понимает, во что одето? Смерти проще с теми, кто уже нацепил похоронный образ и выбрал гроб. Я еще не определился. Поэтому живу. Чем эксцентричнее — тем лучше. Чанбин сосредоточено хмурит брови. Это выражение сводит меня с ума. Животный импульс — зарыться пальцами в его волосы, — отправляется на свалку несбыточных мечт. Его кудри распушились и пахнут моим шампунем с мелиссой. Как и должно быть. Благо, присоединяется Сынмин. Я спасаюсь бегством на противоположный диванчик. Мы говорим о всяких глупостях, как настоящее трио друзей. Обсуждаем, как именно намылить пол, чтобы менеджер, спешащий отчитать меня в следующий раз, поскользнулся на входе. Если он разобьет голову, из нее вытекут все придирки. Их можно будет собрать в банку с ванильным соусом и наклеить этикетку: «Экологически чисто. Без ГМО». Дома, скрючившись под лампой, я крашу ногти. Старательно вывожу звезды и инопланетные корабли. Лежа на полу, Чанбин листает облезлый скетчбук. Один из десятков, заполонивших полки. Мое естество противится маслу и акриловым краскам. Потуги изобразить что-нибудь академическое кончаются одинаково: я срезаю холст с подрамника и отправляю его в утиль. Разочарование обгладывает пальцы. На подмогу тут же спешит карандаш — мое графитовое утешение. Бумага впитывает разрушенные ожидания и останки веры в себя. На выходе — мертвая животина. Сквозь тело сбитого кота прорастают ромашки. Изумрудная саламандра препарируется, как в учебнике биологии. Козленок сворачивается калачиком — почти спящий, с аккуратной дыркой от пули в черепе. Я ни разу не продвинулся дальше набросков. Мало кому выпадает честь их оценить. Как правило, люди отзываются разными вариациями слова «мрачно». От «мерзко» до «зачем?». Находятся и больные извращенцы, считающие это красивым. Подобных индивидов лучше избегать. Чанбин же не входит ни в одну из категорий. Раскрыв скетчбук впервые, он изучал его битый час. Наверняка поразился, что мои руки занимаются чем-то помимо приготовления милкшейков и подтирания слюней при виде него. Рассмотрев каждый вывихнутый сустав, он кратко подытожил: — Твое видение завораживает. Про тех, кто фанатеет от нарисованных уродцев или считает их мерзкими, Чанбин сказал: — Они просто ничего не понимают. Вот и сейчас, просматривая очередной скетчбук, он натыкается на выпавший листок. Эскиз дохлой синицы с подписью «от 3 марта». Заледеневшая крошка похоронена в снегу. Уже не помню, почему забраковал ее. — Можно взять? Он прекрасно знает ответ, но зачем-то все равно спрашивает. — Лазанью, которую мы съели на ужин, в магазине чуть не пробили дважды. — жалуюсь я, — Кассирша хотела меня облапошить. Чанбин переворачивается на спину, подкладывая руки под голову. — Она не специально. По рассеянности. Свадьба на носу, вот и витает в облаках. Но ты молодец, что заметил. Потенциальная обида сглаживается. Нет резона ему не доверять. Чанбин тоже видит скрытую суть вещей. Он может объяснить что угодно. Про управляющего, отругавшего меня за неровно лежащие флаеры, Чанбин говорит: — Дядю мучают опасения о неверности супруги. Дома он выискивает улики так же тщательно, как недостатки в твоей работе. Не парься. Скоро он потеряет и должность, и жену. Недолго ему осталось доканывать окружающих. Последнее мне известно. Для человека, столько раз обещавшего поднять зарплату, дядя дышит подозрительно долго. — Ладно, пора на боковую. — зевает Чанбин, — Завтра зачет, а я не прикасался к билетам. Видимо, буду брать обаянием. После разговоров с ним все становится понятнее. Мне по душе такое. Мир в принципе легче выносить, когда кто-то раскладывает его для тебя на безобидные составные части. В понедельник Чанбин закрывает сессию на «отлично». Свой успех он празднует неизменной картошкой фри и фирменными стейком Сынмина. Во вторник Чанбин меняет сим-карту и просит записать его новый номер. В среду Чанбин с гордостью демонстрирует грейпфрут, сплошь покрытый татуировками. Смешной. Линии на шкурке корявые, но в них столько усердия. Псевдо-техническая графика: элементы похожи на чертежи микросхем. Это первые узоры, нанесенные его руками. Утилизировать расходный материал в себя мне категорически запрещают. В четверг Чанбин включает фильм и плюхается на кровать рядом. Сюжет наверняка захватывающий. Не знаю. Я мало смотрю на экран. В общем, воцарившаяся гармония усыпляет бдительность. Я даже успеваю забыть, что подкрадывается пятница, и что скоро он снова меня предаст. — Буду поздно. — рассеянно сообщает Чанбин, поливая лаком челку, — Иду знакомиться с какими-то полезными людьми из арт-сферы. Глупо было надеяться, что что-то изменится, раз уж мы живем вместе. Несколько идилличных дней, однако, подначивают на протест. Доведенный собственным бессилием до предела, я решаюсь. — Стой. Загораживаю дверь. Прошу не идти. Не выбирать их и их мир вместо меня. Сердце в страхе замедляет ход. Чанбин беззлобно смеется. — Пусти, ревнивец. — бросает легко, словно речь о чем-то мелком и незначительном, — Опоздаю. Я — просто никчемный слабак. Он появляется в полночь — растрепанный, румянец на щеках и приторная ваниль у ворота рубашки. Ненавижу. Открывает рот, полный бесконечных вопросов. Теребит плечо. — Отъебись от меня. — шипит кто-то моим потемневшим от гнева голосом. У комнаты поднимается температура. Бурлит кровь, переполненная желчью. Паразит внутри стервенеет. Глухой удар. — Эй! — гаркает Чанбин, ошпаренный замешательством. Поздно. Кулак врезается в челюсть — больно — кости у него из титана. Я заезжаю локтем, еще раз — по скуле, и успеваю цапнуть щеку, прежде чем получаю толчок в плечо. Отшатнувшись, набрасываюсь снова, и бью, бью, бью, плашмя по груди. Он отступает, пока спина не сталкивается со стеной, и перехватывает мои запястья. Ладони горят. Он, блять, железный, а я сыплюсь прахом на каждом выдохе. Внутри так пусто, что нечем даже рыдать. Поднимаю глаза. Вдоль борозд на щеке выступили алые бусины. Его губы — пунцовые и ядовитые, как остролист. Кровят прожилки на разбитой нижней. Сгорбившись, я медленно провожу по ней языком. Вычерчиваю влажную дорожку до уголка. Губы на вкус, как горечь поражения. Ноги предательски подкашиваются. Я наваливаюсь всем телом, обтирая щекой его щеку — кровь смазывается, — и падаю ему на плечо. Теплые руки обвивают грудную клетку. В мозгу гибнет вселенная. Тесная комната тонет в черной дыре. Просыпаюсь в одиночестве. Воздух содрогается. Икота разбивает плач на ровные интервалы. В ванне остывает вода. Над поверхностью торчат колени — с темными синяками, будто я отсасывал кому-то в подворотне. Такого давно не случалось, и я понятия не имею, откуда они взялись. По моим венам, тонко опоясывающим запястья, циркулирует гниль. Синюшные ногти скребут кожу. Пепел сыпется, дрейфуя хлопьями вокруг. Кислорода осталось совсем немного. Я подношу сигарету к губам, представляя, что едкий дым целует меня. Астматический вдох. Она догорает до фильтра и обжигает пальцы. У Чанбина институт и светлое будущее. Бунт пресытит его, он переедет в мраморный дом, просунет шею в заждавшуюся удавку галстука, притормозит на одной из девочек, которую назовет женой. А я истлею здесь. Для меня не существует слова «будущее». Легкие не пропускают воздух: они заросли мхом. Червь ползает в пустом животе. Он грыз, грыз, грыз, — пока не остался лишь вакуум. Навязчивые мысли сносят внутренний монолог ураганом, невозможно просто отдохнуть от них — чумной рой заразен, из одного следует другого, и нет им конца. Я хочу, чтобы его пальцы задержались на моих плечах подольше. Я хочу звать его по-особому — ласково, чтобы от нежности расплавилась гортань. Я хочу его губы — толкнуться языком в его рот и прочувствовать вкус его поцелуев. Я хочу облизать его сердце, как леденец. Откинувшись на спину, я погружаюсь с головой и надеюсь не вынырнуть никогда.

***

Пол грязный: сор, пыль и песок, будто ночами дряхлый старик дерет стены моей квартиры. Страшно наступить. Я пытаюсь рассмотреть узор из кусков отвалившейся штукатурки и понять, что она значит. Волосы устилают кафель, как осенние листья, одеялом, пушистым стогом. Если смести все в угол, то родится новый человек. Может, он получится удачнее. Кухонные весы для взвешивания вины. Цифровое табло показывает перегруз. Я мечтал стать его тихой гаванью. Домом, который обнимет после тяжелого дня. Безопасным местом, куда он может вернуться, когда устанет от идеальности. В итоге я оказался тем же самым, от чего он бежал. Угрозой. Мерный стакан для печали. Излишки льются через край. Мне нравится кромсать фрукты и смешивать их с мороженым в однородную кремовую массу. Мне нравится добавлять сиропы и выкладывать орнаменты из взбитых сливок. Мне нравится посыпать их корицей, кокосовой стружкой, венчать вишенками и разноцветными конфетти. Механически, предсказуемо, быстрый результат и прилив дофамина. Консервный нож, чтобы вскрыть помятую банку со скисшей нелицеприятной правдой. Мне не нравится сидеть перед холстом, не положив ни единой уверенной линии. Я не могу создать ничего стоящего. И это проблема. Бросив кисть, я заполняю страницы карандашными трупами животных. Освежеванный горностай, шкурка которого оказалась ценнее жизни. Скелетированные останки рябчика. Хрупкая божья коровка, размазанная по асфальту. Слипшиеся перья фламинго, заклеванного кошмарным аистом Марабу. Я рисую их такими не из живодерских побуждений. Наоборот. Я чувствую родство. Наброски — незатейливые, близкие сердцу, — помогают меньше переживать о том, что ни на что великое я не гожусь. Овощечистка, чтобы срезать углы собственной значимости до социально-приемлемых форм. Будильник звенит для кого-то другого. Проспав, я подвожу Сынмина и принимаю решение никуда не идти. В ответ он шлет новость: наш управляющий вышел из строя. Дорожно-транспортное происшествие, больница, критическое состояние. Неудивительно. Мне уже все равно. Нора-квартира. Фрагментарные люди в телевизоре. Переключаю канал. Реклама лекарства от гриппа. Переключаю канал. Бесконечный сериал, осточертевший даже создателям. Переключаю. Документалка про естественный отбор. На экране гепард преследует лань. Они мчатся через пустыню, и расстояние неумолимо сокращается. Близится триумф силы. И кончина грации. Под подушкой вибрирует телефон. На том конце чирикает зажигалка. — Зачем набиваться в приятели к смерти? У нее не бывает друзей. На экране массивные челюсти хищника смыкаются на поджаром хребте. — Ты не поймешь. — напрягшись, я выпрямляюсь. Бесцветный вздох. — Наказывай себя, если хочешь. — Тебе все равно? — Нет. Но это твой выбор. На экране клыки раздирают сухожилия. Ракурс детальный, жестокий, бессмысленный. — Когда ты вернешься? — пальцы, сжимающие колено, ноют от усердия. Голос тянет с ответом. Ругательства подступают к горлу, но во рту что-то, мешающее говорить. — Пока что я поживу у Сынмина. На экране фарш из разорванной плоти. Я бросаю трубку. Бит из колонок стучит по мозгам. Виски на вкус, будто жуешь ржавую скрепку — холодный металл, крошащаяся окись и тупая, ноющая боль. Вечер я провожу на липком дерматиновом сидении. Дискомфортно. Неприятно внутри кожи, хочется снять ее и поменять на что-то броское. Яркая лимонная толстовка, нашивки на джинсах, десяток колец и звенящие цепи на ботинках — мне все еще недостаточно вычурно. После первого коктейля бар становится терпимее. Движения — расхлябаннее, маслянистее. В ожидании второго я размышляю о том, что пью слишком редко для чада алкаша. Не соответствую генетическому долгу. Миловидная собеседница не верит, что у меня вырезана селезенка. Приходится поднять толстовку и продемонстрировать доказательство. Длинный бледный шов, как на медвежонке Тедди, вызволенном из пыльного подвала. Ого, с таким можно жить? На языке горьковатая пленка. Продукт разложения этанола и ненависти к себе. После третьего коктейля я ковыряю старые раны. Боже, брат, которого я любил больше всех на свете, постоянно ходил с черными гематомами. Сначала его лупили за двойки, потом за прогулки допоздна, потом просто по привычке. Однажды сразу после скандала отец развернулся ко мне и сказал, что вот я-то — спокойный, послушный мальчик, — наверняка вырасту достойным человеком. Рука, только что наставившая брату новых синяков, растрепала мои волосы. Тогда я подумал, что лучше бы отец срывался на мне вместо него. Я не был спокойным. Я был в ужасе, в оцепенении и ощущал себя бесполезным. А достойным человеком мог бы вырасти мой брат. Он ведь не плакал и не жаловался. Настраивал меня, что все наладится, даже когда сам в это не верил. Без брата я чувствую себя моллюском, лишенным раковины. Кто угодно может проткнуть палкой уязвимое брюшко, и мне, блять, так страшно. После четвертого коктейля круг замыкается. Я снова подбираюсь к насущному. К Чанбину. Мне хочется обратить свою трагедию в спектакль. В публичный фарс. Гротескное представление для случайных зевак, которые вряд ли проникнутся. Поэтому я исповедуюсь всем подряд. — Я влюбился в парня, который пахнет табаком и смертью. А потом разбил ему лицо. Теперь я умру, понимаете? По всем правилам! Реакции разнообразные. — Что ты несешь, братан? — Молодой человек, я сейчас вызову охрану. — Да ладно, фрик развлекает народ. Кто-то за соседним столиком отодвигается. Я превращаюсь в посмешище. Удовлетворительно. — Господи, я часто нарушаю обещания, и ничего. — цокает девица в леопардовом пиджаке, — Сегодня, например, отменила встречу с подругами ради свидания. Как видишь, до сих пор жива! Они не чувствуют этого. Но я-то знаю. Из кармана вылезает скомканный лист. Забракованный набросок синицы от третьего марта. Чанбин забыл его дома. Я разглаживаю бумажку на стойке перед барменом: — Это подтверждение. — Чего? — тот косится на рисунок. — Того, что я следующий. Тут разлагается синичка, — я стучу по желтогрудой птице, затем по своей желтой толстовке, — а тут я. Вам лучше не знать, что обнаружат на вскрытии. — Тебе вызвать такси, приятель? — устало вопрошает бармен. В глазах-щелочках — недовольство за ширмой из профессиональной вежливости. Качаю головой. Вправо-влево. Отрицание — простейшая механика. — Меня заберет Сынмин. Самый верный друг. Телефон выскальзывает из того же кармана. — О чем вы думаете, глядя на свой шейкер? Бармен растерянно выгибает бровь. Шейкер — для смешивания разрозненных тоскливых историй в гладкое пьяное равнодушие. Он не в курсе, но отлично справляется. Пишу Сынмину, что скучаю. Он спрашивает, куда ехать, и получает геолокацию. Сбоку уже маячит заинтересованное лицо. Не в моем вкусе, но в запахе его одеколона хотя бы нет ванильных нот. — Поболтаем? По итогу беседы мы уходим раньше, минуя неоновое «открыто». От уличной прохлады тело покрывается гусиной кожей. Моя куртка забыта на барном стуле. Асфальт резко становится вертикальной стеной, за которую я цепляюсь. Участливый спутник любезно возвращает его под ноги. Рука на спине тяжелая. — Ко мне, красавчик? Пальцы впиваются в мои ребра, будто проверяя на целостность. Или спелость. Ноги заплетаются. Мир кренится, забор плывет мимо. Я — мясная сумка с костями, которую куда-то несут. — Доставка окончена, дальше не надо. Давай сюда. Внутри все обрывается. Застывает даже печень, перерабатывающая отраву. Еще ни разу голос Чанбина не звучал в такой холодной, рубящей интонации. — Нет. — ухмыльнувшись, я судорожно хватаюсь за незнакомца, — Мы уезжаем. — Слыхал, дружище? — выпрямляется мой спасательный круг, — Он не хочет. — Убери от него руки. Чанбин шагает ближе — не угрожающе, а будто он прав и неизбежен, как кармическое воздаяние. Хватка на моей талии ослабевает. Салон машины воняет химозным апельсиновым ароматизатором. — И чего ты добился? — рассерженный взгляд полосует воздух у моего носа. — Бесплатного такси до дома. — фыркнув, я отворачиваюсь к окну. — Иногда ты очень раздражаешь. — Ну ударь меня. Огни улиц проносятся мимо, сливаясь в длинную светящуюся ленту. — Нет, серьезно, — язык шевелится с трудом, — ты вправе отплатить мне той же монетой. — Это дешевая манипуляция, Хенджин. Начиная с пьянки и заканчивая твоими словами сейчас. — Зачем ты тогда повелся? Дальше он ведет молча. Костяшки пальцев на руле белеют от напряжения. Квартира обыкновенно кишит хламом. Поразительно, сколько всего накопилось. Невозможно сделать шаг, не наступив на мятую майку, бутылку из-под газировки или рисунок кита, выбросившегося на берег. А холст у стены все еще девственно-чист. Мое искусство ненавидит меня, и я чувствую себя виноватым перед полотном. Извилистая дорога осложнена препятствиями. Горшок с высохшей землей, потускневшие ожерелья, коробка от микроволновки, фарфоровый слоник с отбитым хоботом, пачка чеков, пульт без задней крышки, пакеты в пакетах, огарок свечи… Наконец я падаю на родную кровать. Постеры на стенах пускаются в пляс. Они гогочут. Не только портреты музыкантов, но и абстрактные кружки-квадратики. Насмехаются надо мной. — Тебе нужно отдохнуть. — предлагает Чанбин вместе со стаканом воды. — Я собирался переспать с тем парнем, представляя тебя на его месте. Ты все испоганил. — мой указательный укоризненно взмывает к потолку, — Теперь мне придется просто спать. Одному. Я стягиваю толстовку через голову. Избавляюсь от футболки. Потянув язычок ширинки, вылезаю из джинсов. Стаскиваю носки. Снимаю все — не соблазняя, а разоружаясь. Вот он я. Голая, трясущаяся катастрофа, расчерченная пополам уродливым шрамом. Анатомический атлас, на котором не задерживаются его глаза. — Я останусь на ночь. — Чанбин перекладывает вещи на кресло, — Давай ложись. На этом моменте я, наверное, должен поблагодарить. Но стоит открыть рот — и из него льется раздавленная вселенная. — Я люблю тебя. Три слова. Три ножевых, которыми я вспарываю собственное уязвимое брюшко. Стакан выскальзывает из его пальцев. Звонко дребезжит стекло. Чертыхнувшись, Чанбин опускается на корточки, пытаясь собрать осколки. Я сползаю вниз, падаю на колени перед ним и хватаю за щеки, возвращая зрительный контакт. — Понимаешь? Люблю. Не по-дружески. Взаправду. Слова царапают тишину. Зрачки Чанбина — два темных водоема, и я уже захлебываюсь. Подаюсь навстречу, впечатываюсь губами в его губы. Он замирает, каменея каждой клеткой тела. Казалось, я смогу взять больше, поцеловать глубже, чувственнее. Но Чанбин не отстраняется, и это крошит меня сильнее, чем если бы он оттолкнул. Обычно поцелуи не производят эффекта разозвавшейся бомбы. В прошлый раз я залез в его рот языком — было жарко и мало, но воздух не бил меня электричеством. Сейчас все иначе. Прикосновения к его губам хватает, чтобы глотку пережал спазм. Слезы текут сами. Не могу сдержаться. Плачу и жмусь ближе, уткнувшись носом в его плечо. Внезапно что-то ломается. Не во мне — во мне давно нет ничего целого, — что-то с треском рушится в нем. Он осторожно поднимает меня на руки и переносит в постель. Укладывает на подушку и ложится рядом, прямо в одежде, не отпуская. Запах его парфюма перебивает резкий, привычный шлейф табака и моей мелиссы. Не ваниль. На этот раз — не ваниль. В ватной темноте я чувствую его руку на спине. Боль, страх, смерть — там, за пределами комнаты. Здесь, в центре сжавшейся галактики, — лишь тепло его объятий и шепот: — Я побуду до утра. Теперь спи. Засыпая, я смиряюсь с мыслью, что не проснусь завтра. Но завтра все же наступает. Это подтверждает звонок от Сынмина. — Ты в порядке? Вы успели уехать? — Чего? — хрипло осведомляюсь я, не уверенный, что вообще очнулся. — В баре, где ты вчера надрался, обрушилась крыша. Двоих придавило насмерть. Одеяло подо мной шуршит как настоящее. — Среди них была девушка в леопардовом пиджаке? — Что? Да, вроде да. А, ты уже в курсе? Конечно, я в курсе. — Ей не стоило отменять встречу с подругами, Сынмин. В действительности, то, что ее наказание было таким чудовищным, совершенно не важно. Важно то, что смерть подобралась совсем близко. Костяная коса прошлась в паре миллиметров от моей макушки. Вероятно, запуталась в буйстве красок, промахнулась, или специально забрала двоих вместо меня. Но скоро все закончится. Перевесившись через край кровати, я удостоверяюсь, что разбитый стакан исчез. — Чанбин у тебя? — В десять утра? — Сынмин хмыкает, — Он в универе. Потом, скорее всего, поедет к… Ах да. Сегодня же пятница. — За двадцать баксов ты появишься на работе? Твоей кепке одиноко валяться в шкафу. Она уже на грани депрессии. Невнятно прорычав, я падаю лицом в соседнюю подушку. Ничего. Наволочка не впитала запах. — Эй, если опять не придешь, — добавляет Сынмин угрожающим тоном, — я нарежу кадров из порно, прифотошоплю везде твою рожу и буду раздавать гостям, как флаеры. — Кошмар. Отложи мне пару штук на память. — Порно будет с женщинами, Хенджин. — Ладно-ладно. — зевнув, я опускаю пятки на пол, — Мог бы сказать напрямую, что без меня в нашей паршивой забегаловке все наперекосяк. «Пряная тыква» готова лишь наполовину, когда хлопает дверь, впуская раннюю пташку. Кухня забирает заказ на классический гамбургер. Бабуля с мышиными волосами не отходит от кассы, приковывая к месту меня. Так заведено: старики платят за ностальгию. За «раньше было лучше». Пробив чек, я автоматически обязуюсь выслушать лекцию по истории. Обязательно почтительно кивать и умалчивать, что раньше наши бургеры делались из точно таких же замороженных полуфабрикатов. Позади тает надежда на вкусный старт смены. К концу ее монолога милкшейк станет теплой кашей. Угол занял трясущийся невротик. Тычет на омлет ногтевой пластиной, обгрызенной до мяса. Прекрасный выбор. Завтрак чемпиона! Этот чудик будет винить себя за каждый съеденный кусок. Компания одинаковых девочек-подростков. Пушистое облако из пастельных худи, глянцевых губ и юной, неоформленной жестокости. Получасовое совещание ради маленькой Пепперони. Уже несу. Во главе стола — барби с конфетной улыбкой королевы красоты. Ее авторитет зиждется на безлимитной отцовской кредитке. Высокомерная стерва еще в фазе зародыша, но потенциал огромен. Через годик-два из этой куколки вылупится чудовище в брендовых туфлях. Оно будет ломать хребты длинным каблуком и калечить судьбы ледяным тоном. Пока что тренируется на своей свите. И на кассирах, что приносят пиццу. Карбонара всегда умудряется собрать противоречивые отзывы. — Сырое яйцо? Ничего хуже я в жизни не пробовал. — кривится парень, с отвращением бросая салфетку. Ему повезло не столкнуться с больничным рисовым супом. Отходы, а не еда. — Божественно. Эта паста должна быть в гиде «Мишлен». — благоговейно округляет глаза другой, — Передайте комплимент повару. Вместе с вылизанной дочиста тарелкой я передаю: — Зачетная задница, Сынмин. — На свою посмотри, плоскодонка. — фыркает он, но уголок рта на мгновение дергается вверх. Сынмин любит, когда его труд оценивают по достоинству. Кукурузные чипсы достаются неловкой парочке у окна. Первое свидание. На ней — полинявшая зеленая толстовка, на нем — позеленевшая от страха физиономия. Не разобрать, о чем он тараторит, заикаясь и покрываясь испариной. Но она хохочет — искренне, на весь зал, зажимая рукой рот. Хороший знак. Елозя шваброй по полу в конце дня, я осознаю, что не размышлял сегодня о шумовках и скалках. Смена пролетела незаметно. Мимо ковыляет мусорный пакет, в два раза превышающий Сынмина по размерам. — Даю двадцатку, и ты сходишь развеяться завтра. На стойку ложится зеленая купюра. — В чем подвох? — с подозрением щурюсь я. — Отдохни, но так, чтобы мне не пришлось вызывать такси, полицию, скорую или службу по отлову бешеных животных. Я буду у родителей. Так что воскресенье отходит торговому центру. Я петляю между стеллажами с хрустальными шкатулками, вафельными полотенцами и насадками на зубные щетки. Выискиваю для квартиры свежий, более актуальный хлам. В корзину попадают набор голубых лаков для ногтей и искусственная лилия — идеальная соседка для человека, который погубит даже суккулент. А еще роскошная перьевая ручка. Чтобы грациозно подписывать коммунальные счета. В отделе бытовой техники я включаю на полную мощность все демонстрационные фены. Шум похож на взлет истребителя. Охранник умоляет прекратить. Я прекращаю. Перемерив половину бутика, я покупаю шерстяные перчатки на грядущий август. Присматриваю штанги с сердечками на соски. Сортирую диски по цвету обложек, нарушая логику хранения, и сбегаю, пока не заставили исправлять. Беру билеты на мелодраму, чтобы пинать переднее сидение под бубнеж героев с экрана. Кормлю монетками призовые автоматы. С третьей попытки клешня цепляет награду: плюшевый кошелек в виде поросенка. Жаль, что я только что слил всю мелочь. Очередь за кофе не двигается вечность. Вдобавок бариста с кольцом в носу пишет мое имя на стаканчике с ошибкой. Это делает тыквенный латте невкусным и обесценивает тяжкий процесс его добычи. В канцтоварах я обновляю карандаши: нынешние сточились до огрызков. Моментально заразившись вдохновением, я спешу на фудкорт и забиваюсь в укромный угол. Фарширую скетчбук новыми трупиками. Голубь, застрявший в электрических проводах. Светлячок с разбитым брюшком-фонариком. Кабан с гвоздями, вбитыми в морду вместо клыков — в честь свинки из автомата. Заскучав спустя несколько часов, я отправляюсь в магазин игрушек — к таким же бездушным, но плюшевым зверям. Долго любуюсь пуговичными носами и глажу синтепоновые животы. За секунду до выхода я натыкаюсь на то, зачем, оказывается, шатался тут весь день. Игрушечная ламборгини. Ярко-желтая. Дома, высвободив машинку из упаковки, я рассматриваю детали. Прорезиненные шины, прозрачная крыша, миниатюрные сидения и крошечный руль. Коллекционное баловство с механической начинкой. Я провожу по столу, активируя пружинный двигатель. Разогнавшись, она проезжается вперед и сталкивается со стеной. И еще раз. Вжик. Бампер врезается в стену. Вжик. Бампер врезается в стену. Вжик. Бампер врезается в стену. Вжик. Бампер врезается в колено полосатых спортивок. Вокруг — приглушенный свет и ревущий из колонок инди-поп. Толпе нет дела до происходящего. Только Чанбин отрывается от разговора, удивленно рассматривая прикатившийся предмет. Отследив траекторию поездки, он находит и меня. А я — часы самокопаний, тысяча сомнений на клетку тела и ни единого бокала мартини — чтобы честно. Подхватив игрушку, Чанбин поднимается на ноги. Говорить с ним трезвым — смертельный номер. Как глотать лезвия, разве что зрители в ужасе, ведь ты не фокусник, и истекаешь кровью у всех на виду. — Прости, что ударил тебя. — выдавливаю, игнорируя землетрясение внутри, — Я не имел права. С щек сыпется блестящий тальк. Я нашпаклевал целую тонну, чтобы скрыть неуверенность, и сейчас она жжет лицо изнутри. Снаружи — колючий холод ночных улиц. За балконом спит город, чрезмерно огромный для нас двоих. — Не извиняйся. — Чанбин прислоняется спиной к перилам, — Я понял, почему ты тогда взбесился. Не оправдываю, но понял. Ты не стал играться и терпеть в ожидании, пока я одумаюсь. Знаешь, когда кто-то обжигается, он отдергивает руку. А ты поджег весь дом, лишь бы привлечь мое внимание. Это заслуживает уважения… В каком-то извращенном смысле. — Спасибо. — бормочу я, бегая глазами по грязным крышам. — Сейчас тебе полегчало? В вопросе нет требования — лишь интерес и отголосок искренней заботы. Но паразит внутри снова дергается, затрудняя вдох. — Мне не полегчает. Прекрати делать вид, что все нормально. Я умираю. Тебе не понять. — Верно. Мы все умираем — каждый день. — Чанбин крутит желтую машинку в пальцах, — Человеческий срок не такой длинный, как кажется, и может оборваться в любой момент. Чего ты добиваешься, репетируя смерть? Я молчу. — Безопасности. Я молчу. — Хочешь знать мое мнение? Я молчу. — Ты зациклился на теме смерти, потому что не можешь смириться с потерей брата. Это единственная смерть, которая волнует тебя по-настоящему. А твое правило об обещаниях — это способ не отпускать его. Хотя бы в образе призрака. Бабочки, распятые на пробковой доске. Бездыханные тушки неразлучников. Детеныши тюленей на окровавленном снегу. Мы должны были справляться вместе, но он меня бросил. В восемь лет я носился по детской площадке, как угорелый. Мать отвлеклась на телефон, а я ринулся за мячом — прямо навстречу разогнавшимся качелям. Удара не помню, но отлетел далеко. Внешне все осталось целым. Внутри — увы. Разрыв селезенки повлек за собой повреждение тонкой кишки. Органы превратились в кровавое месиво. Шанс выжить был минимальным. Самый быстрый путь к брюшной полости — это длинный срединный разрез. Очнувшись в больнице с зашитым животом, я разрыдался. Думал, что из-за мерзкого шрама надо мной начнут издеваться в школе. Брат не отходил от койки. Он твердил, что селезенка — рудимент, бесполезная чушь, без которой будет даже лучше. А еще он дал слово, что побьет каждого, кто посмеет мне нагрубить. Брат всегда держал обещания, поэтому я и представить не мог, что когда-нибудь это изменится. Поэтому… Да, его тело, висящее на турнике, стало неприятным сюрпризом. Но я мог бы предвидеть. Он так и не свыкся с уходом матери. Он годами страдал из-за пьянства отца. Груз ответственности свалился на плечи, слишком юные для такой ноши. Мозговые черви давили, грызли надежду и нашептывали, что он не справится. В конечном итоге, брат не выдержал. Сейчас я понимаю. Но тогда — было очень больно. — После его смерти, пропало ощущение безопасности. — продолжает Чанбин, — Никто больше не мог тебя защитить. Ты остался один и нуждался в причине. В рациональном объяснении трагедии. В закономерности. Наш мозг постоянно стремится структурировать хаос. Просто чтобы не сойти с ума. — Ты не можешь свести к травме весь мой жизненный опыт. — И не пытаюсь. Лишь указываю на источник. — Откуда ты знаешь? — хриплю я, надавливая на кадык, пытаясь протолкнуть инородный предмет, застрявший в трахее. — Ну… — он коротко жмет плечами, — Посчитай, сколько лет я храню отцовскую каску.

*** EROS ***

На стакане вырастает десертная Пизанская башня. Пончик с розовыми подтеками, два шарика фисташкового мороженого, кислый радужный мармелад, ворох сливок, россыпь шоколадных драже. Помимо обычной трубочки воткнуты хрустящие ореховые и поджаренный зефир на шпажке. Монстршейк. Самая дорогая и впечатляющая позиция из моего арсенала. Инсулиновая бомба — для блогерши за пятым столиком. Она платит за уникальный контент. Гость-невидимка приходит тихо. Оплачивает без замечаний, незаметно ест среднестатистический сэндвич и испаряется, не оставляя следов. Опасный тип. Он либо шпион конкурентов, либо серийный убийца, либо наш будущий управляющий. Суматошный день. Не успеваю присесть. Шеф сооружает адский тако. Сынмин скрупулезен, как подвальный наркобарыга. Говядина, щедро пропитанная острым соусом, халапеньо, красный перец хлопьями. Десять миллиардов сковиллей для пацанов, решивших доказать что-то своим желудочно-кишечным. Суровое испытание на прочность. Откусив, смельчак тут же закашливается в слезах. Прогнозирую аномальный спрос на молоко. — Главное, что они подписали отказ от претензий. — наблюдая за муками, прагматично вставляет Сынмин. Забавная бумажка с гробиком спасет нас от юридических невзгод. От мытья столов — вряд ли. Дольки картофеля — идеально пожаренные и посоленные, — валяются на полу. Попытка подхватить их в полете не увенчалась успехом. Стучась на кухню, я жалобно сообщаю об инциденте. — Я же предупреждал! — в сердцах шипит Сынмин, — Швабру я не дам. Собирай своими дырявыми руками. Нет времени драться — входная дверь оповещает об очередном голодающем. — Здравствуйте, — автоматически ухаю я, отфутболивая картошку подальше. Гость уже топчется у кассы. — Мне милкшейк. — Какой для вас? — в остатках смятения я выныриваю из-под прилавка. — С пряной тыквой. Двести граммов мороженого, свежее молоко, тыквенное пюре. Дрожащими руками я готовлю коктейль для него. Соскребаю с брикета подветренный слой, впитавший запахи морозилки, и зачерпываю сердцевину — кристально-чистую плоть. Венчики ревут, заглушая стук крови в висках. Молочная смесь нежно-карамельного цвета льется в бокал. Взбитые сливки ложатся рюшами. Последний штрих — посыпка из сладких специй. На его диванчике мы вдвоем, разделенные лишь коктейлем. Добавив вторую соломинку, Чанбин двигает напиток ко мне. Он не печатает на ноутбуке, не показывает рисунков, не читает, не общается ни с кем другим. Телефон лежит экраном вниз. Я отпиваю, будто это нормально. Будто он всего-навсего решил угостить меня, чудом прознав о завтраке, пропущенном неделю назад. — Вкусно? — Чанбин слегка наклоняет голову вбок. Бездна в его зрачках снова мягко улыбается, и я начинаю паниковать. — Да, как обычно. Это мой любимый. Слушай, у меня времени в обрез. Еще надо смену закрывать, мыть зал… Осекшись, застываю с открытым ртом. Уложив локоть на стол, Чанбин подпирает щеку. Хлопок на его футболке такой тонкий, что угадывается рельеф ключиц. Ткань туго облегает мышцы груди: одежды словно нет. Что еще хуже — рукава. Достаточно короткие, чтобы демонстрировать бицепсы во всей красе. Подтянув бокал за ножку, Чанбин нагибается и ловит трубочку губами. Ресницы опущены. Плавно двигается кадык. Мое колено под столом лихорадочно дергается, передавая сигнал SOS. Я пытаюсь придавить его закинутой ногой, но в итоге они вибрируют в унисон. Чанбин облизывает губу. Я пялюсь, боясь моргнуть, как на второе пришествие, словно отродясь не видал представителей рода мужского. Даю себе воображаемую оплеуху. — Это моя. — каркнув, я указываю на соломинку, которую он обслюнявил секунду назад. — Да? — Чанбин наигранно поражается, не менее фальшиво смущаясь, — Перепутал. Бывает же такое. — Зачем пришел? — за неимением адекватной реакции, я начинаю злиться. — Бесплатное такси. Отвезу вас по домам. Окаменевшие пальцы пересчитывают выручку. Я отмахиваюсь от нелепого желания распихать деньги по карманам, выбросить кепку и навсегда исчезнуть из города. Целомудренно разложив их по отсекам, жму на закрытие смены. Сегодня я вновь спас закусочную от ограбления. Самообладание — тоже своего рода героизм. — Чего он там? — интересуется Сынмин с железной щеткой в руке. Друг оторвался от мойки, заприметив в зале физиономию, сияющую ярче неоновых вывесок. — Не обращай внимания. — я складываю километровый чек, — У Чанбина поехала крыша. Автомобиль по-прежнему пахнет цитрусами. До первого пункта назначения мы добираемся под гвалт двух голосов. Первый дает нелестные характеристики гостям, не оценившим наши кулинарные изыски. Второй перескакивает с темы на тему. С татуировок на жим лежа, со спортзала — на преподавателя, что «рассыпается в песок прямо на глазах», с учебы — на ужастик, который мы смотрели вместе. Я слушаю вполуха. Обрывки фраз долетают, как слова на незнакомом языке. Общая суть тонет в шуме дороги. Сынмин не прощается, как обычно. Он щелкает дверью и исчезает в темноте подъезда, будто его и не было. Путь продолжается. Едва воцарившуюся тишину разбавляет поющее радио. Чанбин барабанит по рулю в такт музыке. Об окно разбивается хрупкая капля дождя. Через мгновение по стеклу уже ползут прозрачные ручьи. Усердно работают дворники. У дома машина паркуется так основательно — выравнивает колеса и глушит двигатель, — что становится ясно: дальше ехать она не планирует. Втайне я надеялся на это, но не подаю виду. Тухнет экран навигатора. Водительское сидение скрипит. — Там спички под тобой, проверь. — оборачивается Чанбин. Сигарету он поджигает, привычно сидя у меня на кухне. Под потолком стелется шоколадный дым. Я кожей чувствую, как что-то кардинально изменилось. Чокнутая выходка в кафе не была случайностью. Чанбин норовит очаровать меня каждым вздохом. Сейчас — расслабленно и вальяжно. Но он даже курит не механически, как обычно, а размеренно, будто вдруг вспомнил, что когда-то вредная привычка доставляла удовольствие. Но самое очевидное отличие — взгляд. Цепкий, он не отпускает меня слишком долго. Безразличие испарилось. Свалившееся взамен неотрывное внимание пилит мое терпение на кусочки. — Ну чего уставился? — выдержка дает трещину, — Ты остаешься? Правда больше не злишься? — Правда. И я уходил не поэтому. — выдохнув дым, Чанбин подается вперед с ухмылкой, — Мне показалось, что ты хронический нытик, которому нравится романтизировать смерть. Опешив, я хлопаю глазами, глядя сверху вниз. — Тебе не показалось. — слова, налипшие на язык, горчат. Брат говорил, что для больного мозга романтизация зачастую является единственным способом утихомирить боль. Полагаю, я просто перенял его привычку. — Ага. — деловито кивает Чанбин, — Сначала это оттолкнуло. Но я подумал и решил, что меня такое устраивает. — Что? — Что слышал. — Ты извращенец? — уточняю я, нервно поскребывая запястье. — Возможно. С довольным видом Чанбин стряхивает пепел в чашку. — Но в этом же действительно что-то есть. В твоем цинизме и мастерстве доводить до абсурда. Я раньше не встречал таких людей. То есть, он назвал меня не патологией, а стильным черно-белым фильмом. — Ладно. — от стеснения я тупею. По венам течет тормозная жидкость. Уши горят. Соображать физически трудно. Я упираю руки в спинку стула, чтобы куда-нибудь их деть. — Обычно я не воспринимаю сказанное по пьяни всерьез. — продолжает Чанбин, — Но у тебя все необычно. И у меня закрались подозрения, что твои чувства — искренние. Так что имеет смысл в этом разобраться. — Ты отношения мне предлагаешь? Ожидается, что он отшутится или извинится, мол, не то имел в виду. Одно маленькое «нет» — и я смогу укрыться в привычном коконе из скорби и нытья. Но Чанбин говорит: — Да. И мой защитный механизм трещит по швам. Стопроцентная убежденность в невзаимности окрыляла. Раньше я мог без зазрения совести нести что угодно. А сейчас слова улетучиваются. Будто со сцены пропали все декорации: остался лишь слепящий прожектор и единственный зритель в партере. А я — без костюма, с размазанным от пота гримом, — напрочь забыл свои реплики. — Ты очень милый, когда смущаешься. — комментарий Чанбина подводит черту. Ситуация критическая. — Так, подожди. Заткнись. То есть, нет, не надо… — простонав, я морщусь и закрываю лицо ладонями, — Прошу, дай мне время. Надо переварить. Ночь проходит в бессонных метаниях по кровати. Червь-паразит, изводивший меня полгода, застывает в недоумении. У него нет инструкции, как действовать дальше. В пустоте, которую занимал четкий план «страдать красиво и вечно», свистит ветер. И помочь мне может только один человек. Переступая порог святая святых, я признаюсь честно и прямо, что влюбился. — Молодец. Подай уксус, пожалуйста. — Сынмин не отвлекается от разделочной доски. — Вообще-то, я серьезно. — Я тоже, огурцы надо было еще вчера замариновать. — Перестань! — возмутившись, я повышаю тон, — Ты знаешь, о чем речь! Люди, что нарушают свои обещания… — …обречены. Отступившись от данного слова, ты запускаешь механизм, который неизбежно приведет к смерти. — монотонно заканчивает друг, — Я помню о правиле. И о нашем обещании. Я также заметил, что твое состояние ухудшилось после знакомства с Чанбином. Стук ножа по деревяшке прерывается. Сынмин замирает на месте, вперившись в меня нечитаемым взглядом. — Получается, если ты действительно хочешь быть с ним, придется проживать каждый день, как последний. — Каждый день ждать смерти? — Не совсем. Выжимать максимум из времени, которым ты располагаешь. Между моей паранойей и прагматизмом Сынмина зияет пропасть, но его вариант звучит… обнадеживающе. Я медленно киваю — больше себе, чем ему. — Выходит, ты не против? Друг тяжело вздыхает, точь-в-точь как в десятом классе, когда теорема не укладывалась в моей голове после третьего объяснения. Не то чтобы он фантастический вундеркинд. Проблема скорее во мне. — Кто, по-твоему, отправил Чанбина спасать тебя из бара? Кто намекнул ему, что ты не каждому встречному о любви плетешь? Кто приглашал его маячить у тебя под носом? Кто позвал его к тебе жить? Ты редкостная тупица, Хенджин. Чанбин — туда же. Бестолочь гоняется за журавлями, хотя синица уже извелась. Сынмин раздраженно цокает. — Вы подходите друг другу. Поверь человеку, который знает, как сочетать ингредиенты. На деревянных ногах я ковыляю прочь. Пластинку с фоновым лейтмотивом моей жизни только что перевернули. Это все та же запись об ожидании смерти, но теперь в совершенно ином звучании. Внезапно в легкие просачивается кислород. Дышать полной грудью боязно, потому что привычнее было задыхаться. Накатившее обилие кружит голову. Полагаю, Сынмин жалеет о подаренной мне свободе, поскольку до конца дня я работаю отвратительно. Путаю чеки, роняю заказы, ошибаюсь в расчетах, забываю вытирать столы. В общем, я изо всех сил стараюсь лишить нас премии. Мне плевать, пополнится ли банка с чаевыми, обогатится ли книга жалоб, и сколько мусора гости оставят после себя. Мне без разницы, что увидит пижон с проседью в недожаренном рибае — виток судьбы или всего лишь помершую корову. Я не гадаю, почему бизнес-леди садится за восьмой столик и почему заказывает омлет. Меня не трогает судьба шестого куска пиццы в компании из пяти человек. И драма девушки, полчаса выковыривающей из салата оливки. За окном солнечно. Я люблю свою работу, но сегодня мне не до нее. Даже появление новой управляющей — миниатюрной платиновой блондинки, — стекает с меня, как вода. С улыбкой, достойной рекламы зубной пасты, она отвешивает комплимент моим бордовым джинсам. Я беспрестанно поглядываю на часы. С горем пополам стрелки достигают рубежа рабочего дня. Примчавшись домой, я застаю Чанбина на кухне в той же позе, словно за сутки он окаменел. На столе хаос. Стакан с высохшим чайным пакетиком забился в угол. На замену татуированным фруктам пришла синтетическая кожа. Валяются листы, испещренные узорами всех мастей. Эскизов, отрисованных на бумаге — и того больше. Под ними затерялось желтое пятнышко коллекционной машинки. — Нам надо прояснить один момент. — собрав волю в кулак, я выпаливаю вместо приветствия, — Если ты со мной — никого больше нет и быть не может. Тебе придется прекратить спать с другими. Совсем. Чанбин откладывает планшет. — Я прекратил после того, как ты сорвался. — спокойно кивает он, — Давно. К девочкам я езжу учиться бить тату. Секс был... чем-то вроде бонуса. За красивое тело. Как только я заметил, что на меня положили глаз, бонус был исключен из программы обучения. На мгновение мозг подкидывает картинку с глазным яблоком на его плече. Я смаргиваю наваждение. — Целоваться тоже нельзя. — выдавливаю на всякий случай, уже не веря в реальность происходящего. Лукавая усмешка мгновенно сглаживается теплом во взгляде. — Хорошо. Думаю, твоих губ мне будет вполне достаточно. Теребя желтый край толстовки, я перехожу к теме, которую обмусоливал в уме тщательнее всего. — Послушай… Мне надо извиниться за то, что не воспринимал твое увлечение татуировкой всерьез. Я до последнего переживал, что ты одумаешься и вернешься к прежней жизни. И, кажется, срываю этим засохшую корочку с раны. Чанбин отвечает не сразу. Несколько секунд он смотрит сквозь меня. Затем медленно фокусируется. — Ты не единственный. — в ровном голосе сквозит тень усталости, — Но ты уже поддержал меня больше, чем все остальные вместе взятые. Вытянув ламборгини из-под бумаг, он смахивает макулатуру, будто сбрасывая что-то тяжелое с себя. Сидя на противоположных концах стола, мы отправляем игрушку друг другу по очереди. Вжик. Остаток ночи Чанбин рассказывает о том, что ампутировано, но иногда фантомно болит. — У отца на одежде постоянно оседала цементная пыль. После смены он мог слушать мой бред про мультики часами. Не торопил, не требовал заняться чем-то полезным. Он позволял быть собой и самостоятельно выбирать свое будущее. Хоть президент, хоть дворник — лишь бы честно. Вжик. Машинка пересекает стол. — После похорон я везде носился с его каской. Снимал разве что когда ложился спать. Тогда она еще хранила его запах — древесной стружки и табака. Это было моей броней. Как будто отец просто задержался на стройке. А потом появился отчим — умный, «правильный» мужчина. Он стащил каску с головы, мол, ребенок не должен жить среди вещей покойника, и попытался ее выбросить. Я закатил истерику. Никогда прежде не ревел так сильно. Ему пришлось сдаться. Собственно, то был единственный раз, когда он мне уступил. Вжик. Его палец задерживается на пластиковом капоте. — Отчим появился с деньгами, связями и видением, каким я должен быть. Творчество в отполированную схему будущего не вписывалось. А сопротивление считалось ошибкой, которую нужно исправить. Или сломать. Мама верила, что такое воспитание — для моего же блага. А синяки легко списываются на спорт. Вжик. Руки дрожат. — Универ стал их победой. Я сидел на парах, чувствуя, как разлагаюсь — до тех пор, пока не доконало. Собрал рюкзак и уехал. К счастью, на колымагу не распространялось правило «ничего твоего в доме нет». Она ведь отцовская. В общем, наслаждаюсь свободой. Диплом я получу, чтобы довести дело до конца. Тату, может, и начались как бунт… Но они стали спасением. Во всяком случае, таков мой выбор. Чанбин вкрадчиво заглядывает в мои глаза. — Веришь теперь, что не сбегу? Вжик. Накатывает странная мысль. Сколько раз нужно запустить игрушечную машинку, чтобы она проехала сквозь стены и бетон? Чтобы преодолела пространство и время — годы унижений, гематом и пустых слов, — и остановилась у ног мальчишки, который все еще ждет папу с работы? Вжик. Я опять начинаю рыдать. Чанбин смеется. — Неужели под тонной цинизма прятался гиперчувствительный эмпат? Слезы текут ручьями, размывая контуры комнаты. — Не притворяйся, что удивлен. — захлебываясь, выдавливаю я, — Ты читаешь людей, как книги. Мне нужно обороняться чем-то… Раз уж я живу без раковины. Встав с места, он успокаивающе поглаживает меня по затылку. — Если ты нуждаешься в защите, полагайся на меня. Ты ведь подарил мне то, чего не хватало для счастья. Выполнил обещание, даже не давая его. Ламборгини селится на полку, рядом с оранжевой каской. На рассвете мы укладываемся спать. Солнечные лучи заползают под шторы, раскрашивая линолеум золотистыми полосами. Хрустит одеяло. Я сворачиваюсь вокруг Чанбина в баранку и обнимаю его всеми конечностями. Он гладит меня по пояснице, прислонившись щекой к груди. Червь-паразит корчится, оглушенный сердцебиением. Оно настолько громкое, что, кажется, слышно на весь мир. Но снаружи тихо. Тишина, извечно отстраненная, как в склепе, теперь мягко обволакивает комнату. Чанбин поднимает лицо, и по его щекам тут же рассыпается ворох крошечных поцелуев. — Спасибо, что ты здесь. — шепчу я ему в губы, прежде чем накрыть их своими. Наш союз все-таки был неизбежен. Лишь человек, выросший среди мертвых воспоминаний и правил, способен проникнуться ценностью старой пластиковой каски. Я обнимаю его крепче.

***

После дождя асфальт заплывает коричневыми лужами. Повязав разноцветные шнурки на берцы, я шагаю вразрез унынию улицы. Ступни отвалятся примерно через пару часов — как раз успею добраться до работы. Машина, газанувшая на полном ходу, обливает парня впереди. Бедолага проникновенно материт водителя вслед. Поежившись, я плотнее запахиваю кардиган — ужасающе-розовый и пушистый, как зефир, переживший ядерную войну. Под ним — классическая белая рубашка. Управляющая просила сегодня одеться прилично. Все ради солидного дядьки, вечно перетянутого угрюмой водолазкой. Для босса я и Сынмин — расходники вроде крышечек для напитков или пластиковых ножей. В его мироздания мы — низшее звено бизнеса, улыбчивые болванчики, что превращают чужие «хочу» в прибыль. Мужчина приходит раз в месяц: прочесть с листа итоговый отчет. Ему невдомек, какие страсти кипят в его заведении. — Ким Сынмин, — возвещает босс тоном ведущего церемонии награждения, — Вы продемонстрировали исключительно высокий уровень всех рабочих процессов. Эффективность выдающаяся. Браво. Премия. Выдающаяся эффективность в Сынмине — врожденное. Как и отсутствие мимики, когда тема ему безразлична. Он стоит с открытым ртом, и не дрогнет, если залетит муха или потечет слюна. Сынмин ненавидит собрания. Ему нужна звезда мишлен, а не похвала из учебника по управлению персоналом. Не обнаружив штрих-кода на моем лбу, босс ищет наименование кассира в бумажке. — Так-так… Хван Хенджин. О вас я того же самого сказать не могу. Давайте-ка пробежимся по проблемам. Инцидент, зафиксированный… Битых полчаса он перечисляет даты и мои оплошности. Начинает с пыли на подоконнике и заканчивает картошкой фри, вероломно присвоенной себе вместо подачи. — Вы должны усвоить, что невнимательность подрывает доверие клиентов… О да. Я витаю в облаках сахарной ваты. Куда сильнее хочется поделиться с Сынмином, каково проснуться в объятиях человека, по которому ты убивался полгода. Конечности за ночь я не расцепил — наутро не затекли разве что фолликулы волос. После будильника Чанбину пришлось отдирать меня насильно. В процессе я и очнулся. Спросонья решил, что лицо напротив — продолжение влажных снов, и автоматически выпятил губы. Галлюцинация поцеловала меня на удивление реалистично, однако все же чересчур ласково для человека из плоти и крови. И отлично, что он был ненастоящий. Иначе Чанбин проспал бы всего пару часов. Но Сынмин все не спрашивает. Даже когда босс удаляется, оставляя за собой шлейф абсолютной оторванности от нашего фольгированного мира. Друг пересчитывает деньги в конверте. Застегивает воротник кителя. Отправляется к дражайшей плите. Его вниманием вот-вот завладеет гирлянда висящих заказов. — Может поинтересуешься, как прошел разговор с Чанбином? — поспешно встреваю я. — Вены не вскрыл. — Сынмин выстраивает контейнеры башней, — Нормально, полагаю. — Ты так старательно нас сводил! Не любопытно узнать результат? — Хенджин, проснись. — он стучит по доске рукоятью ножа, — Если я готовлю, то мне не нужно пробовать. И так знаю, что будет вкусно. Не очень-то и хотелось. День проходит стандартно. Чадо в фиолетовом комбинезоне носится между рядами, сшибая салфетницы и брошюры с меню. Голосит, как охранная сигнализация: в диапазоне ультразвука. Уши вянут. — Даю двадцатку, и ты замотаешь ее в туалетную бумагу. Я поступаю разумнее: подаю маленькой катастрофе идею, что это можно сделать без последствий. Рулоном больше, рулоном меньше. Зал и так уже выглядит как место преступления. Пока мамаша выясняет у подруг, кто что сказал про ее сумку из крокодиловой кожи, девчонка блестяще справляется сама. Она перевоплощается в ходячую мумию. Благодатная пауза. Барабанные перепонки успевают передохнуть. Десятый заказ: две порции макарон с сыром. Пожелание приятного аппетита дружно игнорируется. Отец не замечает, что сын, уткнувшийся в планшет, с пугающей точностью копирует его позу и безучастное выражение лица. Девушка с книгой по анатомии целый час не сводит глаз со страницы. Строение шейного отдела ее не волнует. Куда актуальнее — бойфренд, изменивший с подругой неделю назад. Верная глава учебника — про разрывы на сердце и некроз тканей. В качестве утешения я подсовываю ежевичный пончик. Раздается нечеловеческий визг. Мадам обломила зуб, разжевывая вишневый пирог. Она трясет передо мной несчастной косточкой, будто это вещественное доказательство морального упадка общества. Беда. Непременно компенсируем неудобство скидкой, чтобы вы пришли снова и раскрошили оставшиеся зубы. Только отойдите от стойки. Нам пора закрываться. Поворот ключа отсекает суматоху внешнего мира. Дома — покой и ненавязчивый эмбиент, льющийся из комнаты. Вместе с берцами я сбрасываю в прихожей половину дня: с запахом масла и звоном тарелок. Вторая половина утекает в слив ванной: я отмываю замечания, рев миксера и замызганные купюры. Усталость стекает по позвоночнику мыльной пеной. Чанбин сидит на моей кровати, прислонившись спиной к стене. На его коленях — раскрытый скетчбук. Подушечка пальца обводит вывернутое ребро львицы. — Она идеальна. — Для постановки диагноза? — я укладываюсь рядом. — Для кожи. Композиция безупречна. Будет отлично смотреться на икре. Он переворачивает страницу, и луч лампы падает аккурат на разбитое брюшко светлячка. — Мой курс татуировки подходит к концу. Скоро отправлюсь в свободное плавание. И у меня есть идея, как вдохнуть жизнь в твоих мертвых тварей. Чем дольше Чанбин говорит, тем приземленнее становится невероятное. Что, если имплантировать мои наброски в живую кожу? Боль, замурованная в графите, откликнется в ком-то и встроится в совершенно иную историю. Они смогут стать для кого-то поддержкой, надеждой или памятью. А мне будут платить за то, что я с детства делаю бесплатно. За похороны животных в своем блокноте. Звучит как лазейка в системе. Несмываемые чернила и холст из плоти. Это искусство кажется гораздо более честным, чем картины. Забрав скетчбук, я перелистываю назад. Пытаюсь заново оценить привычную текстуру бумаги, поднадоевшие контуры и образы — такие же, как всегда. — Ты действительно думаешь, что они кого-то зацепят? Потому что если предлагаешь из жалости… Поток сомнений прерывает поцелуй. Поначалу нежный, он становится напористее и выметает из головы остатки мыслей. Чанбин подминает меня под себя. Блокнот выпадает из рук. Обвившись вокруг его торса, я отвечаю так рьяно, будто готовился всю жизнь. Что, по сути, является правдой. Достаточно вспомнить, сколько раз я репетировал здесь же, толкаясь членом в кулак и скуля его имя в подушку. Мокрая фантазия и близко не стоит с реальностью. В игру вступает жадность. Я подставляю горло под укусы, обхватив бедрами пояс Чанбина и вжавшись пахом. Червь-паразит дерет внутренности. Вместо органов — раскаленная лава. Из груди вдруг вырывается стон — высокий и грязный, словно скопированный из дешевой порнушки. К сожалению, я знаю, с чем сравниваю. Однажды пришлось купить диск, за часть от двадцати сынминовых баксов. Спор был выигран, но от гетеро-шедевра, записанного на любительскую камеру, мы чуть не блеванули. Так вот, мой стон. Кошмарно пошлый. Я и не подозревал, что способен на такое. Здравый смысл настигает с опозданием: я лежу под Чанбином в расстегнутых штанах, а тот вовсю вылизывает мою грудь. Раззадорив соски поцелуями, он медленно и влажно обводит штангу языком. Затем прикусывает, слегка оттягивая холодный металл. По позвоночнику пробегает сладостная дрожь. Я закрываю ладонью его рот и торможу процесс, стремительно несущийся в преисподнюю. — У меня есть член. — еле дыша, оповещаю, хотя этот самый член отчетливо упирается Чанбину в живот. Ситуация патовая. Я и без того не силен в формулировании мыслей. А тут еще и отупение из-за стояка. Деликатная пауза. Мотнув головой, Чанбин смахивает мои пальцы. — По-моему, для игрушек пока рановато. — Я про обычный! В трусах. — Правда? Разве у тебя там не как у Кена? — двинув тазом, он впечатывает меня поясницей в постель. По телу разливается очередная волна жара. Я закусываю губу, чтобы снова не проронить ужасный звук. Чувствую себя героем идиотского ситкома. — Блять, хватит. Ты же понимаешь, о чем речь. Я не девушка. Это не то же самое, что трахать девушку, и не факт, что тебе понравится. Чанбин не меняется в лице, застыв на локтях. — Я из тех, кому все равно. Хотел бы сказать, что главное — душа, но на деле мне правда без разницы. Почему ты вообще забеспокоился? Потому что не вписываюсь. Ни в его типаж, ни в общие рамки. Хван Хенджин — это вешалка для пестрых свитеров и гремящих побрякушек. Ни женственности, ни мужественности. Мне с собой нормально. Но как я могу быть уверен, что мое «нормально» подходит ему? Кроме того, я боюсь стать экзотической заменой привычным подружкам. Мне чертовски страшно остаться на обочине, если вдруг ему надоест. Чанбин уготован мне судьбой, но может просто не осознавать масштабов. Осколки черепной коробки в луже. Сладкий запах разложения. Вина. Родство душ, скрепленное кровью. Предначертанное сбывается всегда. Увы, судьба не уточняет, будет ли конец счастливым. Опасения, впрочем, слишком зыбкие, чтобы собрать их во что-то объяснимое. — Ну, так. — мямлю я, — Хочу убедиться, что ты в курсе, на что идешь. Улегшись на бок, Чанбин ненадолго замолкает. После перемещает мою ладонь на свою щеку. Разгоряченная кожа гладкая от утреннего бритья. Пространство, переполненное моим немым криком, заполняет ровный голос: — До тебя я думал, что любовь — это как вспышка. Как озарение: непредсказуемое, ослепительное. Но ты объясняешь ее, как болезнь. Тихую, хроническую, изнуряющую. И никакой панацеи. Разоблаченный червь внутри испуганно съеживается. — Я не видел вспышек, но знаю, что мир без тебя пресный, как еда без соли. Такое я терпеть не могу. Представь, каково болтать с людьми о погоде или о ценах на кофе, когда накануне ощутил близость, для которой вовсе не нужны слова? Я в восторге от того, как ты воспринимаешь мир. Со всеми твоими правилами, фатализмом и мертвыми птицами. Это глубоко и безумно красиво. Подавшись вперед, Чанбин целует меня в висок. — Поэтому я выбираю тебя. Кончики его пальцев ведут вверх по шраму. — Обещаю быть с тобой. Любить лишь тебя. Они останавливаются там, где оборвался сердечный ритм. — И выбирать тебя в будущем. Снова и снова. Пока мне не придет конец. С легкостью вскрыв сокровенное, Чанбин протягивает мне на ладони свое трепещущее сердце. Конечно, я не рассчитывал. Разумеется, я заберу. Рано или поздно это все равно бы случилось. Что же, отныне за расставание со мной Чанбину грозит смерть. Не очень здорово, наверное, что тревога отступает сразу после того, как он дал слово. Но такой уж я человек. А план на будущее выстраивается сразу. Список вещей, которые мы обязаны попробовать — в постели и вообще, — длинный. По мере продвижения я буду придумывать новое, и он не успеет соскучиться. — Иди сюда. — ухватив Чанбина за воротник, я тянусь за поцелуем. Мы возвращаемся к тому, от чего отвлеклись. Поддетые за резинку, штаны летят на пол. Чанбин выцеловывает дорожку по шраму — теперь уже вниз, ласково оглаживая руками бока. Добравшись до боксеров, он тыкается носом в бугорок на ткани. Член, загрустивший после эмоциональных горок, опять наливается кровью. Мне плохеет. Еще хуже становится, когда Чанбин широко лижет его через белье. Он подлезает ладонями к ягодицам и сжимает их, одновременно оттягивая ткань и продолжая притираться. Откровенно мокрое белье ползет вниз, а я уже близок к гибели. Язык проходится вдоль члена, скользнув по уздечке, и еще раз, медленнее и тщательнее — от самого основания. Тесно сомкнутые губы обхватывают головку. Чанбин берет в рот наполовину, втягивая щеки. От горячего давления меня размазывает. Зубы задевают чувствительную кожу, заставляя вздрогнуть. Каждое движение его челюстей — короткие, механические толчки. Не больно, но очевидно не так, как должно быть. Я приподнимаюсь на локтях в недоумении. Кое-кто чересчур старается у меня между ног. Чанбин сосредоточен, как ученый, бьющийся над нерешаемой задачей. Мышцы напряжены. Тело сковано в неудобной позе. Оторвавшись на глоток воздуха, он сгибается с новыми силами. Никак не может отдаться процессу, но продолжает, игнорируя дискомфорт. Внезапно до меня доходит. Он не умеет. Чанбин просто не делал этого раньше. Налет уверенности облетает, как шелуха, оставляя меня наедине с неловким, но щемяще-искренним стремлением угодить. Он поднимает взгляд — серьезный, с беззвучным вопросом «так нормально?». И я понимаю, что меня в жизни не любили сильнее, чем в эту нелепую секунду. — Притормози-ка. Выпрямившись, Чанбин жалобно причитает: — Прости, Джинни, как-то плохо получается. У меня рот маленький. Со стороны казалось проще… Из груди хрипло рвется умиленный смешок. — Все в порядке. — я с нежностью глажу его по щеке, — Расслабься. Давай я помогу. Пододвинув бедра выше, я меняю позу, чтобы не вынуждать Чанбина выворачивать шею. Запустив руку в его волосы, слегка сжимаю пряди в кулаке. — Втягивай ртом, сколько получится, а остальное руками. Так тоже можно. Направляя и придерживая, я насаживаю его на член — понемногу, сантиметр за сантиметром. — Осторожнее, вдыхай носом. Постепенно Чанбин приспосабливается, выравнивая неспешный ритм. Он случайно находит нужный угол наклона, от которого по телу бежит дрожь. — Расслабь горло, Бинни. Он повинуется, промычав «угу», — и воздуха не хватает уже мне. Вибрация будоражит до костей. — Вот так… Разомлев, я глажу Чанбина по макушке, пока его язык высекает из меня стоны разной громкости. Стыд за то, как они звучат, вмиг испаряется. Кажется, с ним я часто буду издавать такие звуки. Кровь закипает. Раздразненный, я на мгновение теряю самоконтроль. Непроизвольно дернувшись, толкаюсь в его горло до основания. Нос утыкается в лобок. Раздается сдавленный всхлип. Мышцы глотки плотно сжимаются вокруг члена. Ощущение умопомрачительное — и потенциально смертельное для Чанбина. Резко отстранившись, он закашливается и зыркает с почти обиженным выражением. — А вот так мне делать не разрешай. — я прошу прощения сложенными ладонями. Обвыкнувшись, Чанбин справляется лучше и лучше. Он заласкивает меня до обреченного, беспомощного хныканья. Рука на члене двигается быстрее, вторая — крепче сжимает задницу. Губы плавно скользят по длине, то втягивая глубже, то зажимая головку между языком и нёбом. Я запрокидываю голову, изнывая от наслаждения. Дурацкие плакаты теряют очертания в поплывшем зрении. Перед тем, как кончить, я думаю о том, как мне повезло. Чанбин встал на колени, ни на миг не усомнившись, взялся за то, в чем абсолютно не разбирается, лишь потому, что я попросил. Так трогательно. Невыносимо. Я зажмуриваюсь. Обычно на финише меня разрывает от удовольствия. Но сейчас вмешивается что-то новое. Я не чувствую шва посередине. Не чувствую, что когда-то меня распороли и сшили кое-как. Я — цельный. Правильный. Это желаннее любого оргазма. Отчаянно хочется, чтобы так было всегда. — У меня получилось! — доносится обрадованный возглас. Лениво повернув голову, я всматриваюсь. Сперма стекает по брови, ресницы слипаются, а ухмылка — бесконечно самодовольная, словно минуту назад Чанбин совершил научный прорыв. Обтерев белесые капли, он облизывает руку. Картина потрясающая. Я жаждал увидеть ее чуть ли не с первого дня знакомства. — Да. — шумно дыша, одобрительно поднимаю большой палец, — А сейчас я достану смазку и у меня тоже все получится.

***

Музей скорби по старшему брату постепенно преобразовывается в домашнюю студию. Стерильно, как в операционной. Чанбину удается раздобыть с рук кушетку за бесценок, которую он оборачивает пленкой перед началом сеансов. Полки забиваются расходниками: перчатками, пеленками, иглами в блистерах. На магнитной доске, висящей над столом, множатся эскизы. Мои мертвячки соседствуют с фрактальными узорами и геометрическими абстракциями. Особенно хорошо Чанбину дается глитч-арт. Рисунки намерено искажены, как поврежденные цифровые фото. Смещение пикселей, дублирующиеся контуры, полосы выцветания. Сбой в порядке, трещина в системе — все то, в чем он отлично разбирается. Затхлость прошлого выветривается. Ее место занимает дух антисептика и хрупкая надежда на будущее. Между тем, в закусочной ананасовый бум. Разгружая поставку, я обнаруживаю, что вместо пяти заказанных килограмм поставщик впарил нам пятьдесят. Ящики, обклеенные стикерами с пальмами, вырастают в баррикады. Забирать их никто не спешит. Логист в истерике. Звонить бесполезно: автоответчик вежливо посылает всех недовольных. Управляющая распоряжается «исправить как-нибудь». Мы с Сынмином остаемся наедине с тропическим нашествием. — Даю двадцатку, и ты придумаешь, как скрестить ананас с картошкой фри. Гавайская пицца уже никого не впечатляет. Поэтому меню пополняется целым разделом с тоской по вечно далекому отпуску. Стейк с ананасовым чатни. Экзотический бургер. Кисло-сладкий соус для крылышек. Освежающий пунш. Спецпредложение! Только на этой неделе! Ошибка логиста, приправленная людской беспринципностью и нашей способностью сбагрить что угодно. Мужчина в шелковом шарфе требует ананасовый милкшейк. Накромсанные кубики падают в чашу к мороженому. Сочетание сомнительное, но кто я такой, чтобы спорить с гостем, ослепленным жаждой тропиков. Стенку бокала украшает ломтик, любезно вырезанный в форме сердечка. Приятного отравления. Коктейль я выдаю в полной уверенности, что гурман не доживет до утра. Как ни странно, Шелковый шарфик появляется вновь. И вновь. И вновь. И всегда заказывает то же самое. — Классика жанра. — Сынмин наблюдает, как тот наслаждается очередной порцией. — Сначала шок и отрицание, потом принятие, и вот они питаются только твоим экспериментом. К концу недели нас тошнит от ананасов. В остальном все стабильно. Я отдаю тройной чизбургер. Я отдаю ощущение исключительности. Я отдаю восемь долларов мелочью. Я отдаю заботу в пластиковом лотке. Я отдаю хрустящие луковые кольца. Я отдаю псевдо-улыбку. Я отдаю «ждем вас снова». Ближе к вечеру в кармане пиликает уведомление. На экране всплывает номер Чанбина. «У меня завтра сеанс. Придешь?» Он никогда не приглашал меня на студию, где учится. Завтра последний день, и он наверняка задумал что-то особенное. Я собираюсь поразиться до глубины души. Якобы не догадался, зачем меня так настойчиво допрашивали о рисунках. Пару вечеров возни — и наброски превратились в эскизы. Я подчистил грязь, исправил шероховатости, выровнял линии. Предполагаю, для моих уродцев нашелся клиент. Разве что кто и кого приютит — пока загадка. Подарок Чанбину уже упакован. Обшарив несколько сувенирных в поисках идеальной пепельницы, я откопал то, что нужно — увесистую махину в виде многогранника из розового стекла. Примерно такая же засвидетельствовала наш пьяный поцелуй на кухне Сынмина. Если Чанбин не оценит, как атмосферно она преломляет свет, то я обижусь. Ну или переквалифицирую пепельницу в вазочку для колец. Не выкидывать же. Транспорт, как по заказу, впускает внутрь. Колено подскакивает в такт битам из наушников. Сквозь музыку просачиваются зачатки ругани. Сбоку зреет скандал между пожилой супружеской парой. Скинув желтый капюшон, я сбавляю громкость, чтобы не упустить ни секунды конфликта. Автобус тормозит почти у порога студии. Толкнув железную дверь, я отыскиваю нужный кабинет и стучусь, тут же просовывая голову внутрь. В ноздри ударяет запах спирта. Глаза ползут на лоб. Фальшивое удивление отменяется — реальность и без того совершает кульбит. Чанбин внутри, но не с тату-машинкой в руках. Он сидит в кресле, голый по пояс. Как модель. Эскиз закомпонован на левом ребре. Рисунок, конечно же, мне знаком. Окоченевшая синичка от третьего марта. — Я решил, что она должна быть первой. — уведомляет он, улыбаясь во все тридцать два. Лысый парень готовит станцию: стерилизует иглы, раскладывает баночки с пигментом. Я знаю, кто должен быть на его месте, но, судя по всему, их выпроводили для моего душевного равновесия. Жужжит машинка. Игла выгрызает чернильные отпечатки. Пройдя участок, мастер стирает сукровицу марлевой салфеткой. Вместе с ней исчезает радужное настроение Чанбина. Вцепившись в подлокотник, он морщится. Подкравшись поближе, я накрываю его онемевшие пальцы ладонями. Черные линии и точки складываются в цельный образ, но в новом, живом контексте. Руки потеют. Меня охватывает странное чувство ответственности. Будто вместе с краской игла вбивает под чужую кожу частицы моей личности. Неожиданно Чанбин шмыгает носом. От этого звука у меня замирает сердце. — Ты что, плачешь?! Ребра — одно из самых болезненных мест для татуировок. Чанбин успевает выплакать всю влагу из организма к моменту, когда машинка наконец выключается. Мастер наносит заживляющую мазь и заклеивает работу пленкой. Обряд инициации успешно завершен. Чуть позже Чанбин отходит от впечатлений в курилке. Забравшись к нему на колени, я развеиваю шлейф пережитых страданий. Глажу по волосам и хвалю его выдержку, целую опухшие веки и губы с сигаретным привкусом. — Это ты гениально выдумал. — нашептываю, покусывая сережку в мочке, — Пристроить замерзшую птицу поближе к своему сердцу. В мягком тоне Чанбина скользит улыбка. — Именно. Посмотрим, получится ли ее отогреть. Мы возвращаемся домой. Воздух разрезает запах порошкового моющего средства. Чанбин трет грязную плиту и напевает под себе нос. С высоты холодильника бубнит телевикторина для умственно-отсталых. Я грею пальцы об кружку с чаем. Слушаю. Не хочется смущать себя оформительством важных мыслей в какие-то недостаточно яркие обертки слов. Когда-нибудь Чанбин откроет свою студию в просторном лофте. На самой видной полке, между альбомом с эскизами и справочником по анатомии, поселится розовая пепельница-многогранник. В ней будут храниться мелкие клипсы для машинок, сверкающие на свету, как самоцветы. Чанбин станет самым востребованным мастером в городе. Его расписание заполнится на месяцы вперед. А я буду штатным дизайнером с уникальным авторским стилем. Умершие животные сбегут со страниц и найдут приют на лопатках, запястьях, предплечьях и щиколотках таких же потерянных отщепенцев. Наши творения будут украшать тела тысяч людей. «Песик, который спас ее от депрессии». «Любимый кролик, тихо ушедший во сне». «Мотылек на могильной плите отца». Кладбище невыполненных обещаний превратится в сад. Все, что было похоронено, прорастет сквозь кожу. Рисунки, рожденные из моей боли, помогут кому-то справиться со своей. Это взаимный акт исцеления. Мама не дождется шедевра, потому что иногда просто жить — уже весомое достижение. Брат гордился бы мной. Большего и не нужно. С экрана звучит бодрый джингл: ведущий объявляет победителя. Губка скребет по конфорке. Шагнув к Чанбину, я нежно обнимаю его со спины. По локоть в мыле, он прекращает тереть и укладывается затылком на мое плечо. Затем улыбается в своей фирменной странной манере. — Ты уже придумал логотип? Нам нужно что-то минималистичное, но запоминающееся. Разумеется. На сайте студии будет красоваться стилизованный череп с венчиком в зубах. Мы и неоновую вывеску сделаем. «Necrotic Diner».