Он знает

      Быть противным самому себе он уже привык. Из года в год, изо дня в день, каждый час, каждую лениво текущую минуту он думает, как ненавидит себя. За то, кем является. За то, что не способен сделать, сказать, получить. Он привык испытывать ненависть к себе перманентно. Но он не привык, что его ненавидит кто-то еще.       Нет, разумеется, Шень Вэньлан, знай всю правду, обязательно бы его возненавидел. Но он не знает. От этого и хорошо и плохо одновременно. В компании все осведомлены, что секретарь Гао Ту прилежный сотрудник, ответственный, самостоятельный, точный и педантичный. Он бета. Таким его видят с самого первого его рабочего дня. Ни единого слуха, безупречная репутация и вечно измученный вид, пускай на лице и красуется мягкая служебная улыбка.       Его не ненавидят. Но он не уверен, что не начнут завтра.       Хуа Юн. Всего пять букв, три слога. Но человек, стоящий за этим именем, снится в кошмарах с самого первого дня знакомства. С того самого его испуганного взгляда осознания, что их с Вэньланом застукали. Гао Ту мерзко, он боится даже подумать, чем они могли там заниматься, но мозг сам услужливо подсовывает ему картинки пикантного характера. Его Вэньлан целует чужого Омегу, вероятно, пахнущую куда слаще самого Гао, целует в щеку, улыбаясь с характерным прищуром. Проверяет, позволят ли. Потом за ухом, обдавая мочку горячим дыханием. Потом влажно припадает к тонкой молочной шее, вдыхая впервые ему не противный аромат. Потом… Секретарь Хуа Юн явно просит его о большем, не может не просить. Шэнь Вэньлан ведь настойчив, силен и явно опытен. Его мощные руки, о которых Гао Ту грезил в самые тяжелые дни цикла, способны ублажать так, как не способен никто больше. Хуа Юн явно плавится под их прикосновениями, пока Вэньлан готовится пометить, навсегда связать себя с ним. С ним, не с Гао… Но им мешают. О, этот испуг в глазах секретаря Гао Ту видит в кошмарах. Он лишь догадывается, чем они там занимались, но не может не радоваться, что не закончили. Не здесь, не в этом кабинете.       Но даже это не спасло его от больной лихорадки после кошмара. Слишком реального, слишком во всех смыслах. Слезы, хлынувшие еще на границе пробуждения, не унимались долго, вытянув за собой часовую истерику. Меж его пальцев утекает то единственное, что заставляет мечтать, надеяться. Утекает к другому, и он не понимает, почему. Вэньлан ненавидит омег! Ненавидит их запах, их поведение, их тела. Ненавидит саму суть их сущности. Но называет Хуа Юна своим, трогает его прилюдно, заявляя права. Позволяет себе неприличное, вступает в драку с другим альфой.       Гао Ту становится возле зеркала, полностью обнаженный после горячего душа. Кожа травмированно-красная, напор почти кипяченной воды помог смыть ночную истерику, но оставил ожоги. Отражение помятое, несуразное. И он понимает, почему выбор был сделан в пользу Хуа Юна. Тот полон изящества, грации. Его мягкость не выглядит слабостью, она красива в корне. Гао Ту не может себе такого позволить. Его тело несуразно, не привлекательно, потому что и не должно цеплять внимание. Все это так по-детски обидно, но в этот раз он сдерживает подступающие слезы. Сам виноват. Решил скрываться, скрывайся до конца. Отступить сейчас — предать себя. Предать то, чем жил все эти годы. Поэтому он достает очередной контейнер со шприцом. Акт унижения и защиты одновременно. Особая форма причинять себе боль, ломать себя, прикрываясь чувством безопасности, защиты. Когда-нибудь его организм сдаст. Но пока он не намерен что-то менять.       Сдал. Рухнул с обрыва природных инстинктов. Точка невозврата была не просто пройдена, она осталась далеко позади.       Идиот, просто идиот. Животный страх разъедает изнутри, рвет когтями плоть, ломает ребра. Гао Ту задыхается от подступающего приступа паники, но тело теперь живет собственной жизнью. Оно желает, жаждет, прятаться от этого уже не выйдет. Медикаменты не помогли, сама суть вырвалась наружу. Это должно было рано или поздно случиться, но он каждый день молился, чтобы не так, не при нем. Молится и сейчас, услышав, учуяв шаги. Прохладный ирис, как после дождя, такой любопытный, легкий. Он проник под дверь, заставив замереть. Гао Ту еле сдержал скулеж, запрещая себе поддаваться, но непослушный шалфей привлекает внимание упорнее. Однажды он предал свое тело, теперь оно мстит ему.       На благоразумность Вэньлана нет смысла надеяться, Гао Ту виноват перед ним. Ни один альфа, даже S-класса, не способен устоять перед омегой в столь сильной течке. И омеги это знают, пользуются. И Гао Ту такой же… Он хотел, мечтал об этом, представлял в самых смелых фантазиях. Но не так. Совсем нет. Еще и осознавая, что вместо него должна быть другая омега. Хуа Юн…       Вэньлан настойчив, уперт. Горяч. И Гао не в силах сдержать стон, не в силах унять порыв каснуться, почувствовать. Поцеловать. Робко, осторожно, невесомо. Думая о том, что пачкает чужого альфу. Но хотя бы раз он должен был почувствовать эту близость. Хуа Юн явно чувствует ее часто, Гао Ту уверен, что их ночи жаркие. Но сейчас… Тело будто радуется, мстит этому настырному, приторно сладкому секретарю, что так легко увел из-под носа Шэнь Вэньлана. Это ведь не он десять лет страдает от неразделенной любви, не он слышит почти каждый день в адрес себе подобных отвратительные, язвительные фразочки.       Ему обидно. В-первую очередь за то, что оправдал все полученные ранее обвинения. Оправдал свою суть, не смог противостоять. Воспользовался, не смея контролировать интенсивность феромонов. Во-вторую, за то, что подбил на измену. Где-то глубоко внутри теплится надежда, что теперь, после всех событий, Вэньлан поймет, догадается, останется с ним, с Гао Ту. Но разум понимает, это невозможно. Шэню будет противно, Шэнь его возненавидит. А Гао Ту не привык, что его ненавидят.       Смыть с себя весь этот позор не получается, он будто въелся под кожу вместе с ароматом ириса. Восспаленный мозг даже в такой ситуации подсовывает мерзкие картинки этого соития, не давая вздохнуть глубоко и спокойно. Под одеялом нет ощущения безопасности, только мягкая, но все еще давящая изнутри пустота. Он любит Вэньлана. И за это нужно извиниться. Ведь эта любовь губительна. Для их с Хуа Юном отношений, разумеется. Сам Гао Ту переживет. Многое уже пережил, а утрату объекта обожания тем более. Просто стоит уволиться, чтобы не делать себе больно хотя бы морально. Физически потом обязательно. Но физическая боль пройдет, а вот душевная уже никогда. Время не лечит, оно лишь расстягивает процесс страданий, в самый неожиданный момент подсовывая восспоминания.       Но, почему-то, он не перестал надеяться. Когда обеспокоенный Вэньлан позвонил узнать, цел ли он после землятресения. Когда все тот же Вэньлан пришел в палату к его сестре. Не перестал глупо улыбаться от проявления заботы в свою сторону, пускай и не научился на нее отвечать должным образом. Это жестоко по отношению к Хуа Юну.       Несколько раз он уже порывался все рассказать, но отдергивал себя. Трус, ни на что не способный, не честный, отвратительный трус, не способный признаться. Не способный сохранить хотя бы их отношения. Правда ведь вскроется. Быстрее, чем ему кажется, она обязательно всплывет наверх, обнажая все его тайны. Вэньлан ищит омегу, с которой был той ночью. И стоит бы уже признаться, но сердце предательски перестает биться. Он знает. — Господин Шэнь, оставьте нас с секретарем Гао Ту наедине. Он Вам потом все обязательно расскажет.       Знает. Он, черт возьми, знает. Что это, шантаж? Фото на экране его телефона не слишком четкое, но факт остается фактом — Хуа Юн знает, кто на нем. И он прекрасно осознает, чем они занимались Вэньланом до того, как это фото было сделано.       Земля уходит из-под ног в тот же миг, мир рушится, оставляя только оголенную натуру лгуна, соблазнителя, неблагодарного. Хуа Юн не злится. Он мягок в своем тоне, но категоричен в своих словах. Это шантаж. Либо ты ему признаешься, либо я. И, разумеется, молодой секретарь знает, что Гао промолчит. Сбежит. Это ему на руку. Отвадить от своего альфы непутевого сотрудника, что затащил его в постель обманом. Гениальный ход. Продуманный.       И это сводит Гао Ту с ума.