Карамельки

На дворе стоял 1936 год. Промозглый ветер задувал в маленькую комнатку в самом конце длинного, тёмного коридора. За окном шумел дождь - мерзкий, осенний, бесконечный. В этой комнатке жили двое: десятилетний Том Риддл и семилетний Гарри Поттер. Маленькие сироты, никому не нужные. Даже воспитателям. Никто не заметил, что Том пропал. Никто, кроме, конечно же, Гарри. Весь день он не находил себе места - метался по комнате, пытался не думать, не тревожиться, только верить, что его друг вернётся. Он знал истории, которыми пугала мисс Коул. Как взрослые, страшные, чужие люди увозили беспризорников, а потом их больше никто не видел. И чем больше тянулся день, тем сильнее Гарри угнетало чувство, что Том не вернётся. Но вдруг, ближе к вечеру, тяжёлая дверь в комнату тихо скрипнула - и в щель вошёл маленький мальчик. Том. Он был чуть выше Гарри, и всё же выглядел ребёнком - хрупким, уставшим, но с тем странным спокойствием во взгляде, которое всегда настораживало взрослых. Он молча закрыл за собой дверь, снял поношенные ботинки - слишком тонкие для такой погоды, но чистые, аккуратно вычищенные до блеска - и подошёл к своей кровати. Гарри уже собирался вскочить, засыпать его вопросами - где он был, что случилось, - но Том поднял палец к губам, заставляя замолчать. Он осторожно сунул руку в карман пальто, достал что-то, сжал в ладони - и, подойдя ближе, раскрыл её перед Гарри. На его ладони лежали две крошечные карамельки. Гарри замер. Он никогда не пробовал конфет - разве что видел, как их ели богатые дети, которых иногда приводили взрослые, выбирающие себе «подопечных». Но ни Гарри, ни Тома никто не выбирал. Гарри однажды почти усыновили - но тогда Том сделал всё, чтобы это не случилось. Он знал, что бывает с детьми, которых забирают «добрые люди». Знал, потому что сам уже побывал в приёмных семьях. И его всегда возвращали обратно. - Том, это ведь… - прошептал Гарри, трепетно глядя на маленькие сладости в его ладони. - Да, - кивнул Том, протягивая их. - Держи. Это всё тебе. Две карамельки выглядели огромными и почти волшебными в детских, ещё неуверенных руках Гарри. - Но тебе же… не нужно? - неуверенно спросил он. - Не хочу, - спокойно ответил Том и сел на свою кровать. - Кушай ты. Ты ведь знаешь, я не люблю сладкое. Гарри осторожно взял одну конфетку, положил в рот - и замер. Это было чудо. Настолько вкусно, что он не мог подобрать слов. Сладость растаяла на языке, будто тёплое солнце в холодной комнате. Том молчал. Он даже не смотрел - просто лёг, отвернувшись к стене, и тихо сказал: - Я устал. Посплю немного. Гарри не стал мешать. Он сидел, глядя на маленький фантик в руках, и не мог понять, отчего вдруг защипало глаза. На следующее утро, проснувшись, Том долго лежал, глядя в потолок. Он думал только об одном - о том, что наконец сделал то, что хотел давно: поделился хоть чем-то настоящим. Пусть мелочью, но - своим. Он сел на кровати, собираясь встать и пойти на завтрак. И вдруг заметил на своей прикроватной тумбочке что-то блестящее. Одна конфетка. Та самая - из двух. Смотря на эту маленькую конфетку, Том как никогда ясно вспомнил свою первую встречу с Гарри. Ему тогда было всего четыре года, но он уже был достаточно смышлёным, и даже сейчас помнил всё до мелочей. Конечно, это многих бы напугало, но Тому было всё равно. Он помнил ту ночь Хэллоуина. Помнил страшнейший шторм - казалось, само небо разверзлось и рушилось на землю. Для него, маленького, это не имело особого значения: в отличие от других детей, он не боялся ни грома, ни молний. Но когда привычный рев бури прорезал резкий, настойчивый стук в дверь, даже он вздрогнул. Он помнил, как воспитательницы заметались у входа, как кто-то быстро понёс что-то - кого-то - в больничное крыло. И так же ясно помнил, как тишину прорезал детский плач. Малыш был совсем маленьким, намного меньше самого Тома - зелёные глаза, странная рана на лбу. Том слышал, как взрослые перешёптывались, что его, должно быть, пытали: слишком рана была похожа на порез ножом. А малыш всё плакал и никак не успокаивался. Кто бы ни пытался взять его на руки - он никого не подпускал. Нянечки настолько отчаялись, что даже пытались привести к нему других детей. Проще простого: все они жили в одной комнате, единственной, более-менее защищённой от шторма. Но малыш никого не принимал. И тогда, уже почти без надежды, позвали Тома. И произошло чудо - он успокоился. Он смотрел на Тома своими умными, огромными глазами, не отводил взгляда ни на мгновение. А Том впервые в жизни почувствовал абсолютный покой. Казалось, какая-то часть его души, давно потерянная, наконец-то вернулась на своё место. С того момента именно он начал ухаживать за малышом. Воспитатели не были уверены, сколько ему лет, но врачи предположили: примерно год и три месяца. У Гарри не было ни родственников, ни документов, ни даже намёка на поиски. Никто его не искал. Поэтому он остался в детском доме. И ухаживал за ним почти один только Том. Он умел, он терпел, он понимал. Малыш успокаивался лишь рядом с ним и смотрел на него так доверчиво, словно мир держался только на этом мальчишке с тёмными глазами. Никто толком не заметил, как именно это произошло - как Том стал его воспитывать. Как они сделались неразлучны. Как Гарри начал ходить за ним гуськом по тесным, холодным коридорам. Иногда по ночам малыш звал маму или папу… но вскоре перестал. Казалось, весь его мир сосредоточился на одном человеке. И этим человеком был Том. Теперь, спустя столько лет, глядя на спящего на соседней кровати ребёнка, Том был уверен: они будут вместе. Он не знал, что ждёт их дальше. Все подозревали, что скоро начнётся новая война, что перемирие после первой мировой было лишь хрупкой паузой. В воздухе витало напряжение - Британия, Франция, Германия, Польша, тревожные новости, шёпоты взрослых. Но Том был твёрдо уверен: где бы он ни оказался — на войне, в мирной стране, на другом конце света — он защитит Гарри. Любой ценой. Он пообещал это себе ещё в четыре года, когда впервые взял малыша на руки и стал единственным человеком, способным его успокоить.