Том дома
14 ноября 2025 г., 01:38
***
В прошлый раз они говорили о чем-то таком. О чем-то таком, что сейчас Джейсон никак не мог вспомнить — и малейшего предположения не делал. Все впустую, в пепел, оставленный в пещерах. Салим называл то место домом — не для себя, разумеется, для вампиров. И все же домом? Как можно было звать неживое, убивающее все одушевлённое место домом? Тут не было спален, не было детского смеха и уютного, общего очага. Зато были твари, готовые разворовать тебя в мясо ради того чтобы пожрать. И чем люди хуже? В этой ебаной стране я каждый день это делаю, — сказал тогда Джейсон и встряхнул головой, и повел винтовкой. На вот, взгляни сам, мол, недавно по твоим стрелял, мол, бойся меня, иракец. Бойся действий своего "друга". Никки, наделённый от природы ангельским терпением — и Джейсон не завидовал, вообще не завидовал —, всегда успевал вкинуть хуйню не к месту. А Салим, бля, взял и подобрал, ещё и дополнил. Так что Джейсону, можно сказать, везло — на миролюбивых амбалов с большими глазами. У Ника они хотя бы не смотрели в самую душу. Акт насилия, не иначе. Джейсон клялся себе, что пристрелит урода сразу, как они выберутся наверх, когда ступят на землю, освещённую солнцем. А вместо этого он, еблан, привязался. Привязался. Прям к иракскому военному. Встрял по самые гланды, с тех самых пор как согласился сражаться бок о бок. На время — Салим сам так сказал. Салим, вероятно, и не заметил, когда Джейсон влез дальше, по уши. И правда, на кой ему? Иракскому военному не была чужда любовь — к себе, к людям, к сыну. Меньше, чем к своей стране. Теперь Джейсон понимал. Он вообще много чего теперь понимал: совсем не строил теорий и не воображал чего лишнего. Вот оно, на чистоту — у Джейсона не было шансов. По сути, последний он должен был проебать ещё месяц назад. Не нашел, не захотел углубляться и пародировать стремного маньяка-сталкера в попытке найти того, кто, может быть, и находиться не желал вовсе. Да все четко, бро, — заверял себя Джейсон, — переживешь, когда не переживали-то? Голосом сраного Ника Кея. Но секунду спустя врезался, воткнулся, впился взглядом в Салима Османа на другом конце крошечного магазинчика на окраине Лондона. Не существует ни судьбы, ни бога. Именно этим долбил Джейсона его старик начиная примерно с лет девяти, а потом, икая от внеочередной бутылки, отмаливал свои грехи у всевышнего без свечки, крестика и коленопреклоненной позы. У них даже была своя мантра перед ужином: помоги нам, нахуй, Господи. Господь не помогал никогда. Так что Джейсон был готов поверить в Аллаха. От появления Салима в его жизни и до сих пор Джейсон вообще много во что уверовал. Узнал, например, что иракские мужики ничем не отличаются от американских мужиков — в своей выправке и породе. Он-то думал, ну, про кроткий нрав и отсутствие бухла в зоне досягаемости. Не халяль типа. Салим в целом был похож на исправного муженька с загонами и законами, вбитыми в него обществом. Оказалось, что рядом и чашечкой комплексов из них двоих обладал один Джейсон. И это, вроде как, не было минусом. Салим курил, пил и глухо-шипяще матерился сквозь зубы на своем арабском. Нечасто и немного — все из этого, но всегда делал это красиво. Как мужик с большой буквы, понимаете? Естественно, Джейсон залипал. Он не мог — не. И нисколечко, нет, ни разу Джейсон удивлен не был, когда Салим перед ним разделся. Никаких проблем, если так посудить. В армии все друг перед другом раздевались, а о том, чтобы посмотреть на своего боевого товарища как-то не так, и речи не шло. Джейсон, вот, видел Джоуи разным — и одетым, и раздетым, и с разорванным к хуям вражеской пулей брюхом, и целым, хвастающимся шрамами придурком. И Мервина — тоже. А пялился почему-то на Салима. Сейчас, вон, стоял в двух метрах от — и смотрел. Казалось бы, живёте вместе как соседи больше месяца, ты возьми да привыкни, не бзди, как последняя целка — а оно ни в какую. Херня все это, надо бы в бар (клуб? Что тут есть) и подобрать там кого по-приличнее, чтоб не пекло, блять, на друга. Да, так он и сделает. – Джейсон? - у Салима во время произношения его имени была особая изюминка. Растягивать "е" и рокотать "он", безбожно глотая окончание. Джейсон его не исправлял — да и нах? Один хер старается за двоих, выучивая всю грязь и диалекты, попеременно выходящие изо рта Джейсона ненароком. Мировой этот мужик, твой Салим, — хмыкнул как-то Мервин. Джейсон тогда не сообразил, почему сразу "его", если Салим был - свой собственный. Джейсон и теперь не соображал, только скалился и несчастно фыркал на Мервина старым доходягой, потому что — хотелось бы. Правда, хотелось бы. Но Салим был — свой собственный, либо для всех и сразу. – Джейсон, все в порядке... У тебя? - глаза у Салима — большие — имели паршивое свойство становится оправданно обеспокоенными всякий раз, когда Джейсон тормозил и на ровном месте спотыкался в разговоре. – Все о'кей, Салим, - прежде чем отвёл взгляд, - все путём. От пиздежа запекло в ушах — Джейсон поморщился и хлебнул пива, чтобы проглотить невысказанное, оставшееся в горле, – Все нормально. Если хочешь, ты можешь смотреть. и поперхнулся, вытаращив на Салима — совсем, просто охуеть какого расслабленного — глаза. Посмотреть там действительно было на что: Салим был крупным, упитанными, с необвисшими боками (гражданка и отцовство неплохо на него влияли, насколько Джейсон мог судить), плотно прикрепленными к торсу прослойкой мышц. Широкие плечи, сильные руки, спина, бля, большая, как у медведя — на него бы купилась любая уважающая себя женщина. Но он сидел тут, с Джейсоном, и смотрел какую-то хуйню про фламинго, собравшихся на пляже Флориды. Ты можешь смотреть, если хочешь, — говорил. Как последний мудак, будто не понимал кому и что он предлагает. – А я там жил, - брякнул Джейсон первое, пришедшее на ум, впившись глазами в рябящие по телеку пиксели — что угодно, кроме Салима. Его тела, его рук, пальцев, поглаживающих горлышко бутылки. О чем ты только думаешь, чувак. Аллах, бля, не разрешал, Бог запретил, даже армия США к херам послала — тебя и твое влечение. Гомосексуализма не существует, вымирающий вид. – Во Флориде? - Салим внимательно смотрел на плазму, щурился, о чем-то неглубоко задумавшись, - Ты не скучаешь? Ну и выдал. – По мёртвому бойфренду, разве что, - приплыли. Кто за язык-то тянул? Джейсон поджал губы и стрельнул пристыженным взглядом — Салим снова смотрел на него. Что это, разочарование? Злость? Нет, наверное, растерянность. Салим даже там, в пещерах, со злостью не смотрел. С напряжением, разве что. – Мне жаль, - ещё хуже. Запоздали как-то слова соболезнования — на лет пятнадцать минимум. Говорить о таком, наверное, было бы неправильно. Вот Джейсон и промолчал, только плечами пожал надсадно, нервно, словно муху смахивал. – Да чё там. Он же самовыпилился. Предки надавили, типа: грязный гомосек, все такое, - о том, что на Джейсона — тоже, он говорить не стал. Салим итак хмурился больше обычного. Птица на телевизоре чистила перья, изогнув шею под непонятным углом. Мелким Джейсон все хотел приблизиться к ним, потрогать. Но фламинго тупыми не были — знали об опасности людей лучше их самих. И улетали сразу, заслышав топот или голос, или что-нибудь ещё из исторически принадлежащего человеку разумному. На этот раз Салим молчал долго — так долго, что Джейсон успел и забыть. По крайней мере, сделать вид, что забыл. – Твой бог говорит: не убей, Джейсон, - лучше б продолжал молчать. Вернее, Джейсон любил, когда Салим говорил, просто тема такая была — дохуя опасная. Неправильная. О которой не говорят даже со своими в доску чуваками. - Разве может быть убийство лучше любви? - знал бы кто. Проигнорировать было куда проще, чем отвечать, чем думать над этим. Над этим Джейсон, вроде как, уже надумался — лет двадцать назад. Когда мама прижимала ладонь к его глазам, а батя пиздил ногами какого-то не особо везучего пидора. Нельзя — так нельзя. Чё тут ещё решать. – Ну они ж и за человека его не считали после того. Даже не плакали, кажется, - в носу подозрительно засвербело, противно сдавило глазные яблоки. Нашел чувствительную тему, вот те на — было бы о чем горевать. Джейсон же пережил. Давно должен был. – Значит, они были не только плохими людьми, но и плохими родителям, Джейсон, - рука Салима опустилась на предплечье, повела выше и сжала надёжно, приободряюще — до мурашек, - они не считали за человека ни его, ни тебя, думая о любви, как о чем-то плохом. Что думал ты? Ничего. Ничего не сказал, хотя, наверное, мог бы. У меня были мысли, было мнение, но чем громче его высказываешь, тем больше получаешь — всякого дерьма похуже угроз и унижения. Как ты можешь быть таким, если вырос в стране, где за любовь казнят, Салим? Как? –... Он должен был быть осторожнее. Должен был. Сам проебался — спасибо хоть, что не рассказывал о том, как мы друг-другу дрочили, - Джейсон встрепенулся и отсел, дёрнул плечом, поднялся было — Салим придержал за край футболки, уставился своими невозможными, добрыми глазами. Больной, точно больной, — теперь он ведь знал. Как продолжал смотреть на Джейсона без отвращения, как он вообще— – Я не думаю, что ты прав, и я думаю, что ты мне врешь, - и смягчился весь, как-то разом. Опустил плечи, расслабил брови и кивнул на диван рядом вопрошающе. - Но я не хочу настаивать, Джейсон. Расскажи мне ещё, - только по тому, как в костяшках отдалось дискомфортом от сжатия, Джейсон понял, что Салим держит его за руку. Поэтому Джейсон сел обратно и рассказал: о родном доме, о том, как травили в школе, о смерти матери, о недалёких приятелях и любимом (апельсиновом) соке. Кажется, где-то он повторялся — и не один раз. Салим уже слышал все это обрывками — из кошмаров, бывало. Никогда не целиком. По телевизору показывали ламантинов, когда Салим пообещал Джейсону, что они обязательно слетают во Флориду вместе. Больше никто не посмеет назвать тебя монстром, — сказал Салим. И Джейсон поверил.
