Конфета

      — Ори, спускайся с дерева! Пойдем домой… — Гордая тишина в ответ. — Ну малыш, пойдем кушать. Мама сегодня сварила суп и добыла конфету. Представляешь, настоящий шоколад! Как в столице…       Светловолосая, юная девушка с ясно-голубыми глазами стояла рядом с яблоней и пыталась дозваться своего озорного сына. Девушка махала грубыми руками, комкала заплатанный передник, накинутый на старое платье, даже пыталась залезть на старое дерево, но раз за разом сдавалась, не отрывая от земли вторую ногу. Спустя около десяти минут уговоров, девушка топнула ногой, громко фыркнула и уселась под яблоней, надув губы и возмущенно скрестив руки. Уходить без своего сына она никуда не собиралась.       В это время, спрятавшись в белых соцветиях, почти на самой верхушке сидел маленький мальчик около пяти лет. Он выглядел совершенно не на свой возраст: худенький, тощенький, имеющий большие голубые глаза, с кругами под ними, уже выразительными бровями и по-странному взрослым взглядом. Мальчик хмурился, недовольно вертел оторванную ветку и смотрел вниз.       Его мать успела задремать, облокотившись на дерево и уронив голову на собственное плечо. Эта девушка в очередной раз пыталась раздобыть денег или хотя бы еды, выполняя самую разную работу у деревенских. Читать и писать она не умела, родителей или родственников не имела, да и объяснить откуда она появилась никто не мог. Даже сама Лив (как называли ее люди вокруг) не знала ничего. Просто однажды она появилась с ребенком на руках, привезенная тележкой торговца, и осталась жить в их деревне: в старом, развалившемся доме на окраине.       Мальчик тяжело вздохнул и принялся спускаться вниз.       Его мать — Лив, сама была еще ребенком. На вид, как и на характер, имела не больше двадцати, а то и восемнадцати лет от роду, а уже воспитывала ребенка пяти лет. В отличии от аристократов, да и хоть сколько-то знатных дам, деревенские заводили семью с двенадцати, что помогало им наплодить много бесплатных рабочих рук.       Мальчик покачал головой на собственные мысли и сел напротив девушки на корточки, в очередной раз разглядывая мать. Совершенно обычная девушка с уже проглядывающими признаками старости от ужасно тяжелой работы. Простые люди никогда не имели возможности покупать зелья лечения или нанимать слуг, а уж одиночка, как Лив, подавно помирали направо и налево от переутомления.       Кейл в очередной раз вздохнул, уже потянул руку к переносице, чтобы унять вспыхнувшую боль, как был захвачен цепкими руками и притянут прямиком в слабые груди.       — Отупувсти меня! — Прокричал мальчик, пытаясь аккуратно выбраться из материнских рук.       — Ну уж нет, солнышко! Никуда ты от меня не денешься. — Звонкий девичий голос словно раздался на несколько километров вперед. — Сегодня у нас овощной суп и конфетки. Ты представляешь! Я деду Касу повозку разгрузила, обед приготовила, как этот прохвост мне целую конфету дал. Целая конфета!       — Ну так сама ее и ешь! — Кейл вывернулся из рук и отбежал на несколько метров, опасаясь, что мать вновь сцапает его и потащит куда-то, как она несколько раз это и делала.       — Ну уж нет, Ори. Сыночек ты мой любимый или где? Я тебе ее принесла, добыла с таким трудом, поэтому это мой тебе подарок на День Рождение. Кушай, золотко. — И девушка протянула маленький, несуразный кулечек бумаги ему в руки.       Кейл стушевался, нахмурился, отпрянул и посмотрел на свою мать. Как есть самый обычный ребенок. Лив смотрела на конфету глазами полными голода и надежды. Она понимала, что никогда больше в жизни не сможет купить или хоть как-то добыть иным способом эти чертовы конфеты, а потому отчаянно жаждала попробовать кусочек. Только вот почему-то протягивала сладость ему. Тому, кто является ее ребенком. Тому, кто даже почувствовать вкус не может.       — Я не буду. Ешь сама. — Кейл отвернулся и всем своим видом показывает свою незаинтересованность в происходящем.       Девушка притягивает кулек к груди, разворачивает бумагу со слезами на глазах, практически плача от обиды. Лив откусывает кусочек шоколада, медленно пережевывает его, облизывает губы, а после хватает Кейла за руку.       — А ну не спорь с матерью, поганец! Открыл, живо, рот и сожрал эту несчастную конфету! — Несколько минут борьбы, когда в Кейла насильно запихивают сладость, испачкав и щеки, и нос, и рот. — Вот так, солнышко. Как тебе? — Кейл опасливо кивает. — Ну и умничка. А теперь пошли кушать.

***

      Кейл действительно все это ненавидел. Первые лет восемь-десять жизни оказывались самыми ненавистными в бесконечном цикле перерождений. Он рождался, заново учился ходить, говорить. Приходилось заново учить свое слабое тело техникам Убийц Драконом, фехтованию и в целом подготавливать его к принятию Древних сил. Вновь и вновь все по новой. Это морально выматывало, а уж тот факт, что жил одну жизнь он не сильно то и долго… Хотелось биться головой об стену, что Кейл иногда и делал. Правда Лив в такие моменты, оттаскивала его и обнимала.       Она бормотала, что вскоре их жизнь наладится, что она найдет хорошую работу, или подыщет хорошего мужика, который им поможет и заживут они…       — … как в сказке.       Сказок не бывает. Кейл знал это всегда, а уж он сам лично живет в собственном кошмаре, порождая их все больше и больше. Как болезнь, расползается по Восточному континенту, пожирая слабых и неугодных.       Как его мать.       Как Лив.       Почему он ее не убил?       Кейл приводил ужасающее множество аргументов в своей голове: что он слишком слаб физически; что, убив ее, он просто погибнет, не дойдя… ни до куда не дойдя; что привлечет ненужное к себе внимание; что может случайно умереть и переродиться… опять. Много причин. Только возможно самая главная причина, неозвученная, спрятанная в самой глубине черствой души — эта девушка напоминала ему его маму. Ту, родную, самую первую маму, когда он еще с гордостью и восторгом носил фамилию Барроу.       Кейл агрессивно мотает головой, отгоняя воспоминания, хотя, нечего вспоминать. Он не помнит их лица. Ни одно из лиц, голосов людей Убийц Драконов не сохранилось в его памяти. Только обрывки, факты преследовали его. Он знал, что у него был старший брат, знал, что руки матери были мягкими, что ее зычный голос тревожил его сон, а брат часто трепал волосы и тренировал до упаду. Вроде, у него была сестра? Или подруга?       Кейл сжимает голову, пытаясь унять боль. Такая привычная, ведущая его под руку сквозь перерождения, смеющаяся над ним и издевающаяся. Проклятая. Молодое тело в особо острые приступы ломалось под гнетом заразы, а невозможность нормально спать сводила с ума. С возрастом возникала привычка спать урывками, глушить боль мертвой маной или и вовсе игнорировать. Но дети все воспринимают острее, ярче. Привычка не выработана, движения не отточены, а детский организм бесит одним своим существованием. Он плачет.       — Ну, тихо, мой Ори, мой свет, мое солнышко. Все пройдет. Скоро не будет больно. Пойдем покушаем. После еды всегда становится легче.       Кейл злится. На себя, на эту женщину, что думает, словно все проблемы можно решить одной едой, на своих подчиненных, которые не могут найти его побыстрее. Он злится на мир, на Шеррит, на всех вокруг. Глупые люди, бесячие люди, раздражающие люди. Просто оставьте его в покое, дайте тренироваться, а не отбирайте палки, которые он так тщательно отбирал в лесу для тренировок с аурой. Хватит водить его по знахаркам и ведуньям и поить чаем, словно это решение всех проблем. Не решение. Тем более все равно вкуса он не чувствует.       — Не вкусно. — Кейл упорно воротит нос от еды, что варит его мать. Та тоже злится, пытается заставить его поесть и иногда даже кричит на него, отчего сердце болезненно сжимается, но все же сдается. И доедает его порцию еды. Кейл внутренне победно улыбается.       В деревне, что странно, нет детей. Поэтому он в одиночку ходит в лес, собирает ягоды, а когда через год собрал себе лук, то таскает домой и тушки перепелок и уток. Лив продает кузнецу тушки и начинает накапливать монеты на новую крышу. Они даже смогли купить теплую одежду к зиме, а мать, кушая мясо, наконец-то приобрела приятные глазу виды, отчего некоторые мужики стали на нее засматриваться.       — Ори, твоя мама самая красивая, верно ~       Лив крутится перед Кейлом, а тот закатывает глаза и отворачивается. Подчиненных нигде не видно, раздражение накапливается, а веселый голос матери радости нисколько не прибавляет. Что такое радость? У него нет права на счастье.       Лив продолжает покупать у кузнеца конфеты, Кейл ругается, убеждая девушку, что крыша им нужнее, а девушка смотрит с такой нежностью и любовью, что Кейл невольно задыхается, спотыкается и замолкает, позволяя матери присесть и обнять его.       Глупая, глупая женщина.       Наивная и глупая, искренняя, нежная, мягкая характером и такая домашняя, какая-то родная, что Кейл продолжает избивать в лесу дерево до тех пор, пока не сможет сжимать пальцы от льющей по ним крови. Он ненавидит. Он нисколько не привязан. Он уйдет сразу после зимы. Как раз должен пройти караван мимо деревни. Кейл сможет пробраться, добраться до города, а оттуда послать весточку Сайеру или этому ленивому ублюдку Фредо и уйти в Бесконечное Королевство и уже там начать все сначала.       Пока еще не слишком поздно.       Лив улыбается. Сжимает его проклятое тело холодными ночами, стараясь согреться, и успокаивает, когда он слишком глубоко засыпает и сердце сжимает от боли. Продолжает бормотать успокаивающие слова, не понимая, что этим делает только хуже.       С каждым днем Кейл все угрюмее и угрюмее.       С каждым днем он все меньше и меньше похож на шестилетнего ребенка.       С каждым днем…       — Мой милый Ори, мое солнышко, представляешь, Неру предложил нам перебраться к нему. — Лив светится от счастья, солнечно сияет, словно стала Святой Бога Солнца и раздражает, раздражает-раздражает. Вдруг, если часто повторять это себе, то оно станет правдой?       — Мне все равно.       — Мое надутое солнышко. — Лив ловит его и тянет щеки в сторону.       — Ааа! Не трогай меня!       — Дутый, дутый, дутый! — И вновь звонкий смех, что буквально разрывает сердце.       Кейл чувствует беду. Он старается меньше появляться дома, в ожидании весны, но ему физически необходимо возвращаться домой, чтобы не замерзнуть насмерть, как в прошлый раз… и без мяса его мать долго не проживет…       Это случается. Это должно было случиться. Кейл обменивает зайца на шоколадные конфеты, которые так полюбились его матери, когда душа резко сжимается и что-то натягивается и рвется. Кейл бежит. Шустро перепрыгивает сугробы, обегает скрытые березы. Он с пинка открывается дверь и инстинктивно натягивает лук. Неру — сын старосты — стоит над Лив с топором.       Стоял.       Он падает со стрелой в голове рядом с матерью и не двигается. Девушка тоже не двигается. Ее голова отделена от тела, их худая кухня заляпана кровью и следами борьбы. Кейл осматривается. Она боролась. Она сражалась. На лице Неру следы от ногтей, а руки искусаны в кровь. Но этого оказалось недостаточно.       Мертва.       Как обычно.       Как всегда.       Кейл прижимает пальцы к щекам, в удивлении замечая влагу.       Ха. Ха-ха-ха!       Надо же, он до сих пор способен что-то испытывать.       Сердце болит. Не как обычно, а как-то с надрывом, воет, плачет, скребется о железную стену и просит о помощи.       Несправедливо?       Как всегда.       Все хорошо.       Так всегда происходит.       Кейл в бешенстве скрежещет зубами, глаза наливаются кровью. Он бьет руками в несущие балки, разбивает посуду, рвет вещи и сжигает дом. Он ненавидит. Всей своей душой ненавидит свое проклятие, которое он считал (считает?) за благословение.       Невинный человек.       Хороший человек.       Добрый человек.       Его мама.       Умерла только из-за эгоистичного желания Лорда Драконов причинить ему как можно больше боли.       Что ж, мразь, у тебя это получилось. У тебя это всегда получалось.       Кейл выкапывает в промерзлой земле могилу и хоронит в ней мать. Он ставит на это место небольшой камень и карманный ножом карябает ее имя и дату смерти. Хотя бы так.       — Господин?       Кейл даже не смотрит кто его окликнул. Эту ауру он узнает в любом состоянии.       — Ты слишком долго, Фредо.       — Прошу прощение, господин, в этот раз Вы…       — В следующий раз я без промедлений убью тебя на месте. — Холодный, мертвый, расчетливый взгляд заставляет вампира съежиться.       — Прошу меня простить, господин. — Фредо протягивает Кейлу маску, которую мальчик, нет, бессмертный реинкарнатор надевает и окончательно прячется от мира, отгораживается и становится тем, кем он есть всегда — бесчувственным ублюдком, который движется вперед ради своей безумной цели.       Фредо и Кейл перемещаются в Бесконечное Королевство, оставляя одинокий камень среди пепелища, а рядом, на маленькой квадратной бумажке, медленно исчезает под толщиной снега надкусанная, шоколадная конфета.