Хрущевка

2001 год, Москва

      Майя подходила к дому, держа в руке легкий полиэтиленовый пакет с дешевыми продуктами первой необходимости, и вслушивалась в гробовое безмолвие района. Впервые за долгое время здесь воцарилась тишина. Ни людского говора, ни звериного шороха — ничего. Даже деревья-истуканы, казалось, застыли в немом оцепенении, боясь спугнуть это хрупкое, настороженное спокойствие. Девушка завернула к своему подъезду.       Хрущевка, приютившая на время чету Макаровых, была старой, но стойкой. Прежде чем войти, Майя с силой рванула на себя железную дверь. Та со скрипом подалась, впуская ее из колючего уличного холода в слепую темноту парадной. Воздух был густым и тяжелым, все место пропахло затхлой сыростью и перегаром. Лампочка снова перегорела — здесь это было обычным делом. За годы жизни девушка изучила этот подъезд до последней трещинки и научилась ориентироваться на первом этаже в полной тьме, помня каждый выщербленный кафель и скользкий край коврика у входа.       Майя устало брела по бетонным ступеням, думая лишь о короткой передышке, желательно лежа на кровати, и глотке горячего чая. Мысль о еде вызывала тошноту, хотя дома, она знала, была еда, которую нужно есть в обязательном порядке: кое-какие остатки в холодильнике, что-то запрятанное в шкафчиках. Ко всему этому добавлялись сегодняшние покупки, которые, скорее всего, останутся без должного внимания. Но их бюджет таял на сумасбродные проекты Захаева и ее мужа, и выбросить продукты значило выбросить на ветер те крохи, что у них еще оставались. Придется есть — иного выхода не было.       Майя замерла на лестничной площадке между первым и вторым этажом, перебирая бумаги в почтовом ящике. В блеклом свете заката, пробивавшемся сквозь пыльное окно, она отыскала среди рекламных листовок несколько конвертов с счетами и двинулась дальше. Живя одной, Майя вряд ли смогла бы справиться с этим грузом материальных обязанностей и выстроить хоть какую-никакую жизнь. Но она ведь была не одна.       Уже два года они с Владимиром ютились в однокомнатной квартире после долгих скитаний с тех пор, как им обоим пришлось уволиться с позором из армии, примкнуть к Захаеву и заслужить его доверие в Припяти. Когда началось расследование против Макарова — вследствие чего оно коснулось и Майи — по обвинениям в нарушении прав человека, супруги нашли временное пристанище на ее родительской даче. Но отец, человек репутации и карьеры, всегда с недоверием относившийся к Владимиру, вскоре после неудачной сделки девяносто шестого года в заброшенном украинском городе выставил их за порог, отрекаясь от дочери. Скитания по съемным жилищам закончились здесь. Их совместное бытие устроилось удобно и просто, пополам делилось все: и пространство, и заботы, и счета. Этот отлаженный порядок помогал им держаться на плаву. Даже редкие ссоры, вспыхивавшие на почве их нового, сомнительного, криминального промысла, не могли разрушить эту зыбкую идиллию, что установилась между ними.       Майя старалась не жаловаться и не думать об альтернативах, но где-то в самой глубине сознания все равно теплилась мысль, что, не встреть она Макарова, ее жизнь по-прежнему шла бы по ясному, предсказуемому пути честного военнослужащего, а не сбилась на эту тернистую и спорную дорогу, ведущую к смерти.       Ключи звякнули в кармане, замок поддался привычным движением, и вот она наконец-то очутилась дома. Квартира, раскрывшаяся перед ней, была маленькой: узкий коридор, просторная, но почти пустая комната с жесткой кроватью, скромная кухня и два тесных помещения, отведенных на ванную и туалет. Несмотря на все их старания и бережный уход, жилье хранило следы небольшого запущения: кое-где у потолка обои отходили от стены, окна дребезжали при каждом порыве ветра, наполняя комнаты устойчивым, въевшимся в стены холодом. На ремонт не было ни времени, ни денег, как, впрочем, и смысла — все равно ведь временное пристанище. Но странное дело. Как бы ни уставала Майя, как бы ни злилась на это место и ни мерзла, переступая порог, она каждый раз чувствовала, как внутри тихо и легонько подпрыгивало сердце.       Майя слышала, что с кухни доносились переборы гитары и хриплый голос Юры, певшего что-то, кажется, из «Каскада» — группы армейского шансона, чьи песни так прижились с ними после Первой чеченской войны.       Она кинула пакет с едой и стопку бумаг рядом с обувью и тихо юркнула в спальню. Макарова натянула на себя излюбленную растянутую футболку и просторные шорты. От старой хлопковой ткани все еще по-свежему пахло мылом.       Майя вяло потянулась и вышла на кухню. Владимир сидел на табуретке, откинувшись спиной на пластиковый подоконник, и его голова легко поднялась навстречу ее появлению. Девушка даже показалось, что на его лице скользнула тень улыбки. Он был в белой майке и темных спортивных штанах, сидел вполоборота к столу, опираясь локтем о столешницу. В его пальцах лениво тлела сигарета. Всю заднюю часть тела грели чугунные батареи, вбитые в стенку под окном. Краска с них облезла, во многих местах виднелся тяжелый сплав. Некоторый беспорядок в комнатах и на кухне придавал квартире особую атмосферу. К счастью, следов живности здесь не водилось, и эту неидеальность можно было счесть милой патиной времени.       Юрий, расположившийся напротив от друга, перестал петь и начал тихий, бесцельный перебор струн. На столе между мужчинами стояли два граненых стакана, почти допитая бутылка водки и пепельница.       — Рядом с плитой вареная картошка и черный чай, — голос Владимира перебил музыку и был бесцветным, сиплым, совсем несвойственным для него. Он, казалось, был то ли в дурном настроении, то ли слишком уставшим. — Правда, они уже, наверное, остыли.       — Боже, Володя, — Майя зацепилась взглядом за холодильный шкаф. — Имей совесть хотя бы дверцу холодильника до конца закрывать. Все продукты разморозятся и стухнут. И вот потом куда мне их девать, а? — эти упреки Макаров давно научился пропускать мимо ушей. Бытовые мелочи его не занимали, тогда как для нее они превратились в неизбежную, унылую повинность. — Денег и так нет… — а это для Владимира было любимой заезженной пластинкой, один и тот же мотив на повторении.       Майя захлопнула дверь холодильной камеры и села на такую же табуретку у третьего края стола, посередине между ними.       — По какому поводу пьем? — девушка взяла в руки бутылку, покрутила ее и поставила на место.       — Про события в ГУМе не слышала, нет? — глухо спросил Юрий, не отвлекаясь от гитары.       — Нет.       — Услышишь, значит, — мужчина вымученно, слабо улыбнулся, ставя гитару рядом с собой. — Восемьдесят семь человек, держи эту ужасную цифру в голове.       Майя поняла — они выполнили очередной квест Захаева. С тяжелым вздохом она приподнялась, чтобы дотянуться до тарелки, и поставила еду перед собой, безразлично глядя на нее. Нехотя отломив кусок давно остывшей, обмякшей картошки, она с трудом протолкнула его в рот. Есть по-прежнему не хотелось, и Макаровой потребовались немалые усилия, чтобы проглотить застрявший поперек горла брусок. Дополнительного стремления съесть эту несчастную картошку добавляла мысль о Володе. Он же старался все-таки, готовил ее. Как теперь не есть-то?       — Люди на каторге счастливее тебя выглядят. Не хочешь — не ешь, — Макаров взял с подоконника спичечный коробок и закурил новую сигарету. Откинув спички обратно, он сделал большую затяжку и смахнул сгоревшую бумагу с никотином в стеклянную пепельницу. Она была грязной, с краев усыпанной пеплом. Дома они курили редко, только в такие вот «особые» моменты, потому и пепельницу очищали нечасто: когда она переполнялась или когда ее замызганный вид начинал раздражать. В остальное же время она стояла здесь почти как предмет интерьера.       — Сама знаю, — Майя подвинула к себе гравированный стакан, который они однажды со словами «а почему нет?» тайком взяли из поезда, советских времен с черным чаем и опустила голову. Хотя бы он все еще был горячим. Пар приятно обжигал и щипал глаза, нос и щеки. Макарова неохотно подняла голову, когда жар стал совсем невыносимым. — Видел счета, которые я принесла? — девушка огляделась по сторонам. — Кстати, где они?       — Так, — Юрий встрепенулся, со шлепком положив руки себе на бедра. — Смотрю, тут семейная драма начинается. Я пойду.       Владимир коротко кивнул, стряхнув пепел с сигареты. Мужчины поднялись и вышли в коридор; Майя, опустив глаза, неохотно поплелась следом. Уже там Юра, придерживаясь одной рукой о дверной косяк, натягивал ботинки, сосредоточенно морщась от прилагаемых усилия. Девушка украдкой рассматривала сгорбленную фигуру друга.       — Ну, будьте, товарищи мои, — Юрий выпрямился. Он крепко пожал руку командиру, по-дружески хлопнул его по плечу и вышел из квартиры. Владимир закрыл за ним дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине.       Мужчина лениво осмотрелся.       — Ты про эту кипу макулатуры? — Макаров бросил короткий взгляд в сторону разбросанных счетов. — Решила в волонтеры податься? Экологию спасать, что ли? — он сделал затяжку и, не глядя, выдохнул дым. Сероватый клуб поплыл в сторону Майи, заставив ее резко, но тихо закашляться.       — Счета бы оплатить, — Майя раздраженно разгоняла ладонью сигаретный дым. — Я даже не понимаю, как мы с этим справимся! Ты видел цифры в этих квитанциях? Мы столько электричества и воды не тратим, сколько они там выставляют. Я таких сумм в жизни не видела, ты понимаешь?       Владимир все так же отстраненно пожал плечами, направился обратно на кухню и, придавив окурок о дно пепельницы, оставил его там догорать. — Может, тебе просто стоит отпустить все на сегодня? У меня в шкафчике припасены самокрутки. Выпей. Можно еще один день позволить себе расслабиться, а завтра со свежей головой подумать о счетах. Дела-то у нас все выполнены, — Макаров провел рукой по волосам, взъерошивая их. — Кстати, Захаев хочет тебя в дело на Средиземное море. На захват греческого танкера.       Майя медленно подошла к мужу, поравнявшись с ним, на мгновение задержавшись в раздумьях о его словах. Потом все же утвердительно кивнула, хотя смутное предчувствие подсказывало, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Беспечность, эта вечная отсрочка на завтра, всегда тревожила ее. Всегда пугала. Особенно когда инициатором выступал Володя. К тому же, трезвыми они кое-как обходили острые углы, не находя смысла в выяснениях, зато выпив, алкоголь мгновенно снимал все запреты, превращая обычный вечер в череду бытовых упреков. Майя решила принять это как плату за редкое, краткосрочное удовольствие.       Макаров достал из подвесного шкафчика нарезанный табак, аккуратно свернутый в махорку и бумагу, и разложил их на потертой клеенке. Одну из самокруток он протянул Майе. Та взяла, скептически разглядывая тонкую папиросу:       — Выглядит недоверчиво.       — Я тебя умоляю, — Владимир пробормотал почти неразборчиво, зажав самокрутку в зубах. — Значит, сигареты от подпольных барыг вызывают у тебя больше доверия, чем то, что я скрутил своими руками?       — Ладно тебе, — Майя прикурила папиросу и сделала глубокую затяжку, наполняя легкие едким, но сладковатым ядом. Владимир подвинул к ней стакан с водкой; она выпила одним глотком. Ей чем-то нравилось это состояние: мир переставал казаться четким, боль притуплялась, и в освободившейся тишине рождалось новое чувство — легкость. — Садись, отдыхай.       Постепенно все разговоры затихли. Их обаяло теплое опьянение. Тела становились тяжелыми и послушными. Майя полностью расслабилась, обмякнув на старой табуретке, а Владимир сидел, опустив голову и опершись локтями о колени. Перед глазами у обоих плыло, но от этой дурманящей пелены становилось приятнее.       — Так что по счетам? — Майя устало провела ладонями по глазам, отгоняя навязчивую дремоту. Опуская руку на стол, она нечаянно задела пальцы Владимира. Легкое прикосновение заставило ее вздрогнуть, и она лениво отвела взгляд, чуть смущенно уставившись на холодильник, стоявший сбоку.       — Какие, к черту, счета, родная? — Макаров поднялся, придвинул стул ближе к Майе и уселся прямо напротив. Слишком близко. Девушка нахмурилась: в таком состоянии Владимир становился непредсказуем. — Глянь в окно, погода такая хорошая и день такой благово… благт… — Благотворный? — Да, точно, — Владимир одобрительно щелкнул языком и, наклонившись еще ближе, потрепал возлюбленную по плечу. — И зори здесь тихие… Хорошая, кстати, повесть.       — Зори, значит…       Девушка слабо улыбнулась, внимая каждому слову своего супруга. Он звучал приглушенно, пробивался сквозь шум начавшегося ливня за окном. Реальность таяла, растворялась в густом забвении.       Майя обернулась на Володю и заметила, как он глядел на нее.       — Ты чего?       — Ничего.              Макаров чувствовал аромат сандаловых масел, которыми девушка любила умащиваться по утрам после душа. А под всем этим ее родной запах, который Владимир не мог распознать. Даже спустя столько лет. Что-то сладкое? Нет, не совсем. Горьковатое? Непохоже. Больше похожее на ягоду, только-только созревшую ягоду.       А еще он не мог понять, отчего так отчаянно забилось его сердце.       Володя, увлеченный своим порывом, коснулся ее коленки и мягко отодвинул ее вбок. Майя не сопротивлялась, напротив, ее тело расслабленно откликнулось, голова запрокинулась, дыхание стало глубже и тише. Его ладони скользнули под растянутую ткань футболки, и она вздрогнула от контраста прохлады пальцев Макарова на своей разгоряченной коже. Мысли расплывались. Не в силах совладать с внезапной вспышкой, Майя приподнялась и устроилась у него на коленях, жадно ища близости, стремясь стереть любую дистанцию. Сдавленные вздохи, прерывистые и густые, плыли в такт лихорадочным прикосновениям, погружая их в пучину стремительной, неудержимой страсти.       Майя начала беспорядочно целовать возлюбленного, забывая обо всем. Вихри русых волос мягко скользили по его лицу, вызывая слабое раздражение, а губы и кожа на щеках пылали от тягостных прикосновений. Макаров отвел свое лицо, настойчиво беря инициативу на себя. Он целовал ключицы и шею, оттягивая и закусывая бледную кожу, поднимался все выше и выше, слыша прерывистые вздохи. На мгновение их накрыла волна странной беззащитности, рожденной этой страстью. В опьянении близости он приоткрыл ее дрожащие губы, и по телу пробежал ток.       — Не поверишь, но я бы тебя трахнул, — Володя хищнически улыбнулся, разорвав поцелуй. Едкий, грубый комментарий еще сильнее распалил Майю.       — Чего ж не поверить? Поверю, — язвительно ответила она, крепче сводя руки на спине мужчины. По животу пробежала дрожь, разливалась приятная, медовая тяжесть, предвкушая близость. Майя заерзала на его коленях. — Я не против.       Неуклюже целуясь, и с заглушенными стонами Майи, ударившись об косяк двери, они дошли до спальни и упали на холодную кровать. Снова разорвав пылкую суматоху, оба стягивали одну вещь за другой. Макаров удовлетворено оглядывал жену, медленно проводя руками по мягким складкам ее плоти.       Желая разогреть девушку, Владимир просунул палец во влагалище. Затем добавил еще один. Большим пальцем нашел клитор, неспешно начал массировать его. Майя изредка извивалась под ним, не зная, как совладать с нахлынувшими чувствами. Она жаждала больше. Ее худощавое тело отвечало на каждое прикосновение: его ладонь скользила по ребрам, сжимала грудь, оставляла на коже красные следы. Он кусал плечи, шею, живот, а затем зализывал и зацеловывал эти же места терпкой нежностью.       Майя издавала короткие, едва слышимые стоны и вцепилась в волосы мужа то отталкивая от своего тела, то снова прижимая к нему. Макаров жадно приник к ее губам, чувствуя, как она выгибалась под ним в томительной дуге, как ее пальцы судорожно впивались в простыню и его руку. Девушка инстинктивно раздвинула ноги шире и подалась навстречу, отдаваясь порыву.       Макаров вынул пальцы из лона и закинул одну ногу Майи к себе на плечо. Она, уже зная, к чему все идет, задышала сильнее и открыла рот в беззвучном стоне, опрокидывая голову назад. Мужчина вошел в нее, прикрыв глаза. Он начал двигаться, хватаясь за бедро жены.       Его взгляд помрачнел. Владимир неторопливо провел рукой вверх по телу Майи, пока не остановился на ее шеи.       — Ну же, — тихо прохрипел та.       Макаров сильнее сжал горло Майи, его движения внутри нее стали настойчивее. Внутри Майи поднималась вязкая, жаркая волна, накрывая с головой. Руки беспомощно скользили по простыне, цепляясь за складки. Все тело, от затылка до кончиков пальцев, пронзали короткие, нарастающие разряды. Воздуха не хватало, и она до боли впилась зубами в собственную губу, пытаясь удержаться в сознании в этом опьяняющем вихре.       Вся эта картина, обрамленная цветущими ветвями, казалась призрачной и нарочито театральной. Они однажды интересовались описанием экстатических состояний, но это не имело ничего общего с этим первозданным порывом, осознанным упоением, когда исчезало понимание происходящего вокруг и оставалось только чувство экстремального удовольствия.       Макарова ощущала, как чувство тепла и напряжения увеличивалось. Владимир жадно оставлял засосы на трясущемся от нехватки воздуха теле. Снизу вместо стонов теперь слышались слабые хрипы. Мужчина убрал руку с шеи девушки. На пике все нутро Майи пробило мелкой дрожью, от кислородного голодания закружилась голова, а по позвоночнику прошел сильнейший импульс, заставляя спину выгнуться. Мышцы сокращались. Лавина многократного наслаждения и трепета держалась около десяти секунд. В глазах сначала все расплылось, а потом и вовсе потемнело. Дыхание стало сбивчивым и резким. Майя почувствовала, как тело ослабло и потеряло всю свою силу, иногда вздрагивая от прерывистых вздохов. Из носа потекла теплая кровь, которую Макарова не могла вытереть.       Владимир сделал еще пару неуверенных движений бедрами, прежде чем почувствовал, как в тазу возросло напряжение. За этим поступило интенсивное чувство удовольствия; мышцы приятно сводило, вызывая эякуляцию. Дыхание участилось, Макаров прикрыл веки. Вся энергия вышла, и Владимир, оставаясь полностью неподвижным, все еще находясь в Майе, наблюдал за ее безмятежным лицом, не думая не о чем.