Другой Париж

      Париж всегда жил в двух измерениях. Для туристов он был городом любви – с банальным блеском Эйфелевой башни, картонными сердечками в витринах и бесконечными фотографиями на мосту через Сену. Для тех, кто оставался здесь надолго, Париж открывался другим: это был город, который шептал ночью, шумел днём, а утром умел быть таким тихим и чистым, что, казалось, он дышит только для тебя.       Минхо знал этот город во всех его лицах. Он приехал сюда десять лет назад, ещё подростком, с чемоданом в одной руке и тетрадкой для заметок в другой. Тогда он поступал на факультет танцев в Школу искусств и был уверен: его будущее – сцена. Восемнадцатилетний Минхо мечтал, что однажды он будет выходить под яркий свет прожекторов и ловить аплодисменты зала. Париж был его шансом, его утопией.       Но судьба распорядилась иначе. На втором курсе, во время одного из выступлений, произошёл несчастный случай. Неудачное па, резкий поворот – и боль, которая, казалось, прожгла его насквозь. Врачи сказали прямо: «Вы сможете ходить. Даже танцевать немного сможете. Но сцены больше не будет».       В ту ночь Минхо сидел в общежитии с перевязанной ногой и смотрел в окно на огни Парижа. Складывалось впечатление, что город продолжал жить, смеяться и танцевать без него. Он переживал это долго и мучительно, но через время перевёлся на факультет живописи. Париж всё равно не отпустил его. И хотя его мечты о сцене рухнули, он нашёл другой способ быть частью искусства.       Сейчас, спустя годы, Минхо работал учителем рисования в художественной школе. Каждый день он видел перед собой десятки учеников – с их сомнением, вдохновением, робкими линиями и смелыми мазками. Он был терпеливым наставником, и в этом находил новую силу.       Его квартира была небольшой, аккуратной, в старом доме с коваными балконами и скрипучими лестницами. Белые стены, полки с книгами, стопки альбомов с эскизами. Былое увлечение, некогда приносившее непередаваемый восторг – синтезатор – стоял глубже в комнате, подальше от окна – так, что со стороны соседнего дома никто не мог догадаться, что хозяин квартиры умел играть на клавишных и иногда этим промышлял. Рояль оставался его несбыточной мечтой, почти символом всего того, что он потерял в далёком прошлом, и всего того, что всё ещё ждало впереди.       Минхо любил свою рутину. Каждое утро он выходил на улицу, заходил в любимую булочную, где ему уже не спрашивая протягивали кофе и свежий круассан. Потом он шёл по всегда чистой брусчатке, слушал, как просыпается город, и иногда останавливался у лавки с цветами, где жили две бездомные кошки. Он кормил их, наблюдая, как они осторожно приближаются, и каждый раз думал, что даже у Парижа есть те, кого он бережно хранит и любит.       И всё же главное, за что Минхо любил Париж, было не в мелочах. Этот город умел держать его сердце. Он был ранен, он был потерян, но Париж прижал его к себе и шепнул: «Ты всё сможешь, ты останешься». С тех пор Минхо и вправду остался. И полюбил этот город любовью взрослой, терпеливой, глубокой.       В тот судьбоносный вечер всё было как всегда. Он возвращался домой по узкой улочке, где жёлтый свет фонарей ложился золотистыми пятнами на мокрую брусчатку. Витрины книжных лавок отражали его силуэт, где-то звучала тихая музыка аккордеона. Париж был прекрасен в своей ночной «тишине».       Минхо замедлил шаг, рассматривая афишу театра. И вдруг резкий толчок – кто-то врезался в его плечо.       – Вы бы внимательнее ходили, – холодно заметил он по-французски, оборачиваясь.       Перед ним стоял парень. Невысокий, с кепкой, надетой задом наперёд, из-под которой виднелись расстрёпанные светлые пряди. Он громко говорил по телефону, смеялся, жестикулировал, и совершенно не стеснялся того, что нарушал покой улицы.       Минхо нахмурился и, дождавшись, пока тот прервал разговор, добавил:       – Может, вы будете тише? В этом районе люди живут, это вам не базар.       Парень усмехнулся и скользнул по нему взглядом, в котором сквозила дерзкая насмешка.       – Господи, да расслабься, – протянул он в ответ с лёгким смешком. – К чему быть таким душным? Париж ведь для жизни, а не для монастыря.       – Париж – для искусства и лицезрения прекрасного, а не для того, чтобы орать посреди улицы, – отрезал Минхо, раздражённо поправляя шарф.       – А я считаю, что Париж – для свободы, – ухмыльнулся парень. – И, поверь, жизнь слишком коротка, чтобы быть таким занудой.       Минхо прищурился. В том дерзком взгляде было что-то, что его задело. Он хотел ответить ещё, но сдержался. Парень махнул рукой и пошёл дальше, вернувшись к телефонному разговору.       Минхо остался стоять, слушая, как чужой смех растворяется в переулке. Внутри всё кипело – не столько от грубости, сколько от того, что незнакомец нарушил его выверенный, аккуратный мир.              На следующее утро Париж снова был мягким и золотистым, как он и любил. Минхо заварил кофе, сел в кресло у окна и смотрел на крыши соседних домов, наслаждаясь тишиной. Он сделал глоток, чувствуя, как в душу возвращался привычный покой.       Но вдруг в окне напротив мелькнуло движение. Он так и замер с глупым выражением на лице. Немного шокированным, самую малость возмущённым и достаточно отвращённым.       Тот самый ночной прохожий.       Теперь без кепки, с растрёпанными волосами и голым торсом. На груди отчётливо виднелась татуировка – компас, тонкие линии которого казались почти нереальными, и жирная надпись BLESSED в стиле old school. Чуть ниже, сбоку по талии, чернела вертикальная надпись, уходящая вниз вдоль ребра. Он держал круассан в одной руке, в другой чашку кофе и выглядел так, будто утро принадлежало лишь ему одному.       Парень лениво потянулся, заметил Минхо и улыбнулся широкой, насмешливой улыбкой.       – А, вчерашний зануда, – сказал он с нарочитой лёгкостью. – Приветик.       Минхо замер, сжав кружку сильнее, словно собирался сломать её своими утончёнными пальцами. Париж, казалось, снова готовил ему сюрпризы, которых он не просил.       Минхо всегда считал, что соседство – своего рода испытание, боевое крещение во взрослую жизнь. Парижские дома располагались так близко друг к другу, что порой складывалось впечатление, живёшь не в своей квартире, а сразу в нескольких. Стоило кому-то заиграть музыку или громко рассмеяться – и все уже знали подробности чужой жизни, даже если не хотели.       До вчерашнего вечера Минхо мог сказать, что ему повезло: соседи в его доме были тихими, а напротив жили в основном пожилые пары или семьи с детьми. Он привык к их размеренной жизни: к запаху утренних багетов из окна напротив, к старушке, поливающей герани на подоконнике, к детскому смеху, который быстро стихал после девяти вечера.       Но теперь – нет.       С этого самого рокового утра, когда он увидел дерзкую ухмылку в соседнем окне, Париж для него перестал быть прежним.       Вечером Минхо вернулся домой уставший после уроков. Его ученики были шумнее обычного, а он слишком много сил потратил на то, чтобы объяснить, как важна тень для глубины рисунка. В голове до сих пор звучали отрывки Баха, которые он слушал по дороге домой в наушниках, и мечтал лишь о том, чтобы провести вечер в тишине.       Вот только тишина о нём не мечтала.       Сначала донеслись глухие удары басов. Затем – смех – такой громкий, звонкий, с какими-то возгласами, перемежающимися английскими фразами. Минхо остановился в своей гостиной, как будто звук мог исчезнуть, если не двигаться. Но становилось только хуже.       Он подошёл к окну и, конечно же, увидел причину всех раздражений.       В соседнем доме, прямо напротив, в том самом окне, где ранее утром его приветствовали, как зануду, теперь свет горел ярко, и в комнате мелькали тени. Музыка гремела так, что дрожали стёкла.       Минхо поморщился.       Он постучал костяшками пальцев по раме своего окна, надеясь, что парень поймёт намёк. Однако тот лишь коротко взглянул на него, ухмыльнулся ещё шире и сделал вид, что не заметил, прибавив звук.       Сжав губы, Минхо открыл окно и проговорил громко, чётко, чтобы точно было слышно:       – Может, вы убавите музыку? Это не клуб, а жилой квартал.       Незнакомец обернулся, прищурился и театрально удивившись, склонил голову набок.       – О, мой сосед вернулся! – выкрикнул он так, что слышали, наверное, и на соседней улице. – Не знал, что у вас такие чувствительные уши.       – У меня уши обычные, – отрезал Минхо, стараясь выглядеть менее раздражённо, почти непоколебимо. – Это у вас проблемы с воспитанием.       – Ага, – парень усмехнулся и сделал шаг ближе к окну, оперевшись руками о раму. На оголённых предплечьях сразу выступили вены. – Как и у вас проблемы с юмором.       Минхо хотел что-то ответить, но, как присуще ему, сдержался, ведь знал: спорить с такими бессмысленно. Вместо этого он закрыл окно и пошёл на кухню, правда сердце билось быстрее обычного. Этот сосед был не просто шумным. Он оказался самым настоящим вызовом.       Следующие дни стали испытанием.       Хан – теперь Минхо знал его имя, услышал случайно, когда кто-то из друзей окликнул его на улице – вёл себя так, как если бы специально тестировал его терпение. То он оставлял на подоконнике пустые банки из-под колы, то громко пел под музыку, то поздно ночью включал телевизор так, что свет проникал аж в его спальню.       И, казалось бы, Минхо не должны были волновать банки на чужом окне, тем не менее он несколько раз делал соседу замечания. Сначала спокойно, потом жёстче. Но всегда получал в ответ улыбку или что-нибудь колкое в придачу.       – Вам правда так скучно, что приходится жаловаться на шум ежесекундно? – весело спрашивал Хан каждый раз, как выдавался шанс.       – Мне скучно не бывает, – сухо отвечал Минхо, уходя прочь от окна. – Я всегда занят делами.       – Ах да, вы же художник, – кривил губы сосед. – Рисуете свои картины в гробовой тишине, да?       – Я учу детей видеть мир, – раздражённо парировал Минхо.       – А я учу взрослых радоваться жизни, – смеялся Хан.       И Минхо всегда отворачивался первым, потому что чувствовал: если продолжит, то сорвётся.       Но вместе с возмущением в его жизни появилось новое ощущение. Теперь утро начиналось не только с кофе и круассана, но и с мыслей: «А что сегодня выкинет сосед?». Его раздражали эти мысли. Они мешали привычной гармонии, но избавиться от них он не мог. Хан казался для него главным персонажем игры из далёкого детства «Как достать соседа», вот только, в сравнении с прошлым, больше ему было не до смеха.       Однажды, когда Минхо вернулся поздно вечером с выставки, он поймал себя на том, что невольно посмотрел в окно напротив. Свет горел. Хан сидел на подоконнике, свесив ноги наружу, и что-то писал в блокнот. Минхо заметил чернильные разводы на его пальцах, тёмные линии татуировок, которые проступали на руках.       И впервые с момента столкновения, вместо раздражения, почувствовал странное, несвойственное ему любопытство.       Париж ночью выглядел иначе – словно скинул дневную суету и позволил себе быть честным. Ветер прохладными пальцами касался крыш, раздувал занавески, нёс с улиц запах дождя, табака и выпечки из ночных пекарен. Музыка откуда-то снизу – лёгкая, живущая сама по себе – поднималась вверх, терялась между домами и затихала, тоже уставала дышать.       Минхо стоял у окна, с чашкой остывшего чая. Свет настольной лампы падал на белые страницы его альбома, но карандаш уже давно не двигался. Он пытался сосредоточиться – на линиях, на форме, даже на собственных мыслях, но ничего не выходило.       Всё потому, что через узкую улицу, в окне напротив, до сих пор сидел он.       Хан.       По-прежнему свесив ноги наружу, тот беззаботно покачивал ими. Он сидел, облокотившись спиной на обшарпанную деревянную раму, и выглядел совершенно беззаботным, как будто между ним и землёй были не десятки метров, а всего пара ступеней. В одной руке сигарета, в другой – телефон, который он лениво вертел пальцами.       Воздух был слишком свежим, чтобы дышать им спокойно, но Хан выглядел расслабленным, словно это было его источником силы. Ветер трепал волосы, свет из комнаты вычерчивал контуры его плеч и лица, а ещё добавлял блеска в глазах. Минхо видел, как медленно движется дым и как он исчезает в воздухе.       С каждой секундой неопознанное и необычное напряжение внутри только росло. Оно было не таким, какое он привык ощущать при любом контакте с новым соседом. Иное. Достаточно странное и надоедливое. Минхо сделал вид, что что-то поправляет на подоконнике, но взгляд всё равно возвращался обратно. В его голове мелькнуло нелепое – а вдруг парень правда может сорваться? Парижские окна были старыми, перекладины – шаткими. Минхо даже представил, как будет потом стоять внизу, смотреть на толпу и думать, что мог бы сказать хоть слово и предотвратить катастрофу. Он тяжело выдохнул.       Один раз. Второй. Десятый.       – Ты не боишься упасть? – голос прозвучал глухо, как через воду, и резче, чем он хотел.       Хан лениво поднял взгляд. Пару секунд просто смотрел, потом ухмыльнулся – так, как будто именно этого вопроса и ждал.       – Что, мистер зануда беспокоится за меня? – спросил он, слабо наклонившись вперёд, чем заставил Минхо машинально дёрнуться навстречу, как будто смог бы его поймать. Поднявшийся ветер зацепил лямку растянутой майки Хана, полностью оголив ключицу. На губах его заиграла самая бессовестная улыбка, которую Минхо когда-либо видел.       – Просто не хочу, чтобы кто-то свалился с подоконника под моими окнами, – наконец ответил Минхо, после небольшой паузы, которая понадобилась ему на восстановление спокойствия, потраченного впустую.       – А-а, – протянул Хан и сделал глубокий затяг. – Значит, ты переживаешь не за меня, а за вид из своей квартиры. Понял.       – Переживаю за тишину. После такого шума ещё и скорая мне под окнами будет орать.       Хан усмехнулся. В его глазах отчётливо читался интерес. Такой, словно он впервые попал в открытый космос и получил возможность исследовать другие формы жизни.       – Ты правда живёшь в мире, где всё должно быть идеально, да? Тишина, порядок, кофе по расписанию… скука смертная.       – Что ж, в моём мире, по крайней мере, никто не курит, свесив ноги из окна.       – Ну, получается, в твоём мире чертовски одиноко, зануда, – проговорил Хан тихо, не отводя изучающего взгляда.       Фраза повисла между ними, как нота, которая не должна была прозвучать.       Минхо хотел ответить, но не нашёл подходящих слов. Только отступил от окна, как если бы между ними стало слишком мало воздуха. Словно их не разделяла улица, какой бы узкой она ни была. Словно Хан стоял невыносимо близко и опалял своим дыханием, сжигал пронизывающими взглядом.       Снизу доносилась музыка – гитара или, может быть, саксофон. Париж дышал ночной жизнью, и в этом дыхании было что-то личное, похоже сам город наблюдал за ними.       – Ты ведь не француз, да? – спросил Хан после короткой паузы. – Я слышу акцент.       Минхо нехотя вернулся к подоконнику.       – Кореец.       – Не зря я думал, что ты слишком серьёзный для француза, – ухмыльнулся Хан. – Значит, земляк. Говоришь по-корейски?       – Да.       – Прекрасно, – протянул он, стряхнув пепел вниз, и проговорил на чистом, столь родном корейском: – Тогда, когда я в следующий раз позову тебя на рамён, ты точно поймёшь о чём я.       Минхо застыл почти комично – даже руки, держащие альбом и краски, остались на весу. Настолько он был шокирован. Но быстро пришёл в себя и привычно закатил глаза.       – Постарайся не говорить со мной вообще.       – Так уж быть, не буду, – парировал Джисон. – Но только если ты перестанешь смотреть на меня. Раз я так сильно мешаю тебе жить, то просто игнорируй.       И, коротко подмигнув, втянул ноги обратно в комнату и задернул окно шторами.       Минхо, как и всегда после коротких разговоров с Ханом, остался стоять. Правда в этот раз прислушиваясь к городу. Где-то за углом смеялись прохожие, хлопнула дверь, снова подул ветер. Париж вновь был самим собой – живым, но отдалённым.       Он ещё долго стоял у окна, словно в надежде, что сосед вернётся. Не потому что ждал – просто именно сейчас тишина, почему-то, казалась непривычно тяжёлой.       Париж днём был совершенно другим.       Город, который ночью шептал и дышал медленно, теперь жил на выдохе – быстрый, звонкий, с запахом кофе и бензина, с шумом автобусов и звоном велосипедных звонков. Толпы двигались по мостовым, уличные художники выставляли картины вдоль Сены, а воздух был наполнен тем беспорядочным очарованием, которое Минхо так любил. Конечно же, когда оно не касалось его лично.       Он возвращался из галереи, где проходила выставка молодых художников, которую никак нельзя было пропустить. Из-за профессии, да и из-за интереса к новому. День был ярким, но прохладным, солнце периодически пряталось за облаками, оставляя на домах пятна мягкого света. Минхо шёл медленно, с папкой под мышкой, иногда останавливался у витрин – просто чтобы вдохнуть глоток чужой жизни, не вмешиваясь.       И вдруг услышал знакомый голос.       Сначала подумал, что ошибся. Но потом, смех – тот самый, громкий, чуть хрипловато-низкий, и мир на долгую секунду моргнул.       Он поспешно обернулся.       Хан стоял у уличного художника и что-то увлечённо обсуждал. На нём была чёрная кожанка поверх простой растянутой чёрной майки, кепка и широкие джинсы, обрезанные чуть выше щиколоток – мода, вызывающая множество вопросов. Он говорил быстро, с жестикуляцией, время от времени посматривая на картины, иногда – на людей. Вокруг него всё оживало: туристы улыбались, продавец мороженого смеялся, даже голуби вели себя как-то иначе – громче, возможно, более… по-голубиному? Минхо ответа не знал, но точно чувствовал.       Он остановился на расстоянии. И, наверное, довольно скоро прошёл бы мимо, если бы не встретился с ним взглядом.       Хан заметил его сразу же и улыбнулся так, как встретил старого доброго знакомого.       – О, а вот и Мистер Зануда! – радостно сказал он, делая уверенные шаги навстречу.       Минхо тяжело вздохнул, но сам даже не понял от чего: то ли от досады, то ли от того, что его застали врасплох.       – Париж достаточно большой, чтобы не сталкиваться дважды за день, – ему даже выть захотелось от того, что соседа он видит не только каждое утро в окно, но теперь ещё и в городе.       – Значит, нам просто везёт, – небрежно бросил Хан. – Судьба.       – Судьба обычно не так шумит.       – Тогда назовём это совпадением, – Хан необременённо пожал плечами. – Хотя ты не выглядишь таким уж радостным.       – Какие мы наблюдательные, – сухо проговорил Минхо и взглянул на часы на левом запястье. – Я спешу.       – Конечно, спешишь, – уже немного привычная, но до безобразного раздражающая усмешка. – Ты ведь тот тип, у которого даже прогулка по расписанию.       Минхо хотел ответить колко, но решил не опускаться до уровня детских разборок, поэтому молча развернулся и собирался уйти, но Хан вдруг спросил:       – Ты ведь рисуешь, я правильно помню?       – С чего ты это взял? – поинтересовался Минхо, вновь повернувшись к соседу. У него не было особого желания продолжать разговор, но и просто уйти, как странно, не выходило.       – Ты что-то говорил про детей. Да и твои руки, – Хан кивнул на его пальцы, на которых остались едва заметные следы графита. – К тому же я видел мольберт и кучу красок в твоей комнате. Или ты просто пачкаешься для стиля?       – Прекрасно, теперь ты, помимо нарушения тишины, ещё и подглядыванием занимаешься, – в голосе Минхо звучали нотки открытого осуждения и язвительности, да и в глазах не скрывалась насмешливость. Однако на вопрос он всё же ответил. – Я преподаю. Рисование.       – О-о, учитель, точно, – протянул Хан, хлопнув ладонями. – В таком случае ты, наверное, ненавидишь людей вроде меня.       – Людей вроде тебя?       – Шумных, несерьёзных, – перечислял парень. И в его словах не было как такового издевательства, но для Минхо это звучало именно так. – Тех, кто слишком живёт.       Минхо уже на языке держал, что «жить» – не значит мешать другим, однако не успел. Из уличной колонки заиграла быстрая мелодия – джаз, лёгкий, искристый. Хан, забыв про разговор, закинул руки за голову и шагнул чуть в сторону в такт музыке. Движение было настолько естественным, что Минхо неожиданно вспомнил – блеск прожекторов, запах зала, себя на сцене. И это укололо больнее, чем он ожидал.       – Что не так? – Хан заметил его взгляд и усмехнулся. – Я просто люблю музыку.       – Вижу, – тихо пробормотал Минхо.       – Не думал, что ты вообще хоть что-то замечаешь касательно меня, – добавил сосед, и в его голосе мелькнуло нечто другое – не насмешка, а тонкая, мимолётная мягкость.       Но Минхо уже отвёл глаза.       – Наслаждайся днём, – коротко бросил он и пошёл дальше.       – Эй, подожди, – позвал Хан, вот только он не обернулся, поспешно ретируясь с места.       Минхо шёл по улице, чувствуя, как внутри всё странным образом зашумело. Париж снова жил, звенел, смеялся, но теперь каждый звук напоминал голос соседа, каждое движение – ту самую лёгкость, которую он себе больше не позволял.       И где-то за спиной снова раздался смех. Хан.       Минхо не оборачивался, и всё же почему-то знал – надоедливый парнишка смотрел ему вслед.       Художественная школа находилась в старом здании, утопающем в плюще. Узкие лестницы, высокие потолки, запах масла, бумаги и кофе из автомата в коридоре – всё это напоминало Минхо, зачем он здесь. Это место пахло трудом и талантом. Он любил этот шум – мягкий, творческий, без суеты. Здесь каждая мелочь имела смысл.       Минхо стоял у мольберта, наблюдая, как ученица наносила штрихи на портрет. Свет падал из огромного окна, освещая её руку, и он машинально отметил, что необходимо добавить тень на подбородок. Потом медленно прошёл вдоль ряда, поправляя бумаги, наклоняясь к каждому, комментируя коротко, спокойно, уверенно, и не забыв замотивировать небольшой похвалой.       – Не бойтесь ошибаться, – говорил он мягко. – Ошибка – тоже часть рисунка. Главное – не терять образа.       Стоило звонку прозвенеть, класс зашумел: стулья заскрипели, кто-то засмеялся, кто-то уронил кисти. Минхо вздохнул, собирая со стола тетради, когда услышал голос.       – Простите, месье, вы не знаете, где здесь можно купить билет на выставку студентов?       Он поднял взгляд и чуть не выругался громко, красноречиво.       В дверях стоял – хоть сто раз перекрестись, облик бы не поменялся – Хан. Снова. Тот самый, с соседнего дома, с вечно растрёпанными волосами и самоуверенной улыбкой. Снова. Но сейчас он был другим, нежели несколькими часами ранее, когда они встретились на улице: без кепки, в простой куртке и в огромных серых штанах. На одном плече – рюкзак, из которого торчала папка с бумагами, на другом – гитарный чехол.       – Какого чёрта ты здесь делаешь? – непроизвольно вырвалось у Минхо.       – Хм-м, сложный вопрос, – хмыкнул Хан и расслабленно рассмеялся. – Иду, значит, мимо, вижу афишу «Выставка учеников школы искусств». Думаю, а почему бы просто не зайти? И тут – бац. Мой любимый занудный сосед.       – Сейчас время занятий, – сухо ответил Минхо, пытаясь скрыть раздражение в голосе и стереть с лица весь возможный спектр отрицательных выражений. – И сюда нельзя «просто зайти».       – Слушай, ты всегда такой гостеприимный? Или такой честью обладаю лишь я?       Минхо крепко сжал пальцы на папке, которую держал.       – Здесь учатся дети. Это не место для твоих неожиданных прогулок.       – Спокойно, зануда, – протянул Джисон и поднял обе руки, словно сдавался. – Я не собирался воровать кисточки. Просто интересно было посмотреть.       Он нагло шагнул вперёд, обошёл стулья и заглянул на мольберты. Ученики на него не обращали никакого внимания, занятые собственными обсуждениями.       – Ничего себе, – сказал он тихо и присвистнул. – Это твои ученики рисуют?       Минхо молча кивнул, не желая вступать в разговор. Хан подошёл ближе к одному из рисунков – портрет девушки в мягких серых тонах. Он рассматривал его внимательно, без привычной бравады.       – Красиво. Нежно. Похоже, ты и правда умеешь учить.       Минхо удивился тому, что в голосе соседа не было обычной его иронии. Только искренность.       – Само собой, – ответил он, всё ещё настороженно.       Хан ещё немного осмотрелся по сторонам, а после обернулся, опершись на спинку высокого стула.       – Знаешь, когда я был подростком, я ненавидел рисовать. Учитель ИЗО всегда говорил, что у меня нет чувства линии и тонкости – понятия не имею, что это могло значить. А теперь смотрю и понимаю, что, наверное, он просто не умел доходчиво объяснять.       Минхо посмотрел на него пристальнее, внимательнее. И, быть может, капельку заинтересованнее.       – Поздравляю, ты умел слушать, если уж понял это спустя годы.       – Нет, – усмехнулся Хан и покачал головой. – Просто я повзрослел.       Они встретились взглядами. Минхо впервые заметил, что в глазах соседа жила не только лёгкость. Там таилось что-то глубокое, усталое, за смехом Хан прятал что-то, что никому не показывал.       – Тебе всё равно нужно уйти, – наконец сказал Минхо и коротко кивнул в сторону двери. – Здесь не место для посторонних.       – Без проблем, – Хан согласно кивнул. – Не волнуйся, зануда, я не разрушу твой идеальный порядок.       Он направился к двери, но, прежде чем выйти, обернулся с хитрым прищуром.       – А ты, кстати, классно выглядишь, когда злишься. Почти ожившая статуя.       Минхо не успел ничего сказать – дверь закрылась с громким: «Я ещё вернусь».       Он стоял посреди уже опустевшего класса, в руках всё ещё держал папку. За окном Париж заливало светом, и отовсюду доносились детские голоса. Минхо медленно опустил взгляд и вдруг понял, что улыбается. Совсем чуть-чуть. Едва ли заметно.       А вечером, вернувшись домой, он снова увидел свет в окне напротив. И, почему-то, не стал опускать жалюзи.       В ночи Париж действительно снимал с себя маску и был собой – не городом любви, не музеем под открытым небом, а живым существом, которое дышало вполголоса. Ветер тянул запахи алкоголя, дождя и старых черепичных крыш. Слышался тихий шум машин, где-то далеко играла гармоника, а в окнах домов мягко мерцал свет.       Минхо сидел у себя, напротив раскрытого окна.       Он не спал. Не мог. После сегодняшнего столкновения в школе мысли крутились одна за другой. Он был раздражён, но без конкретной на то причины. Что выводило его из себя ещё сильнее.       Хан нарушил его утро, его день, даже ту сферу, которая всегда казалась неприкосновенной. Но стоило вспомнить, как тот смотрел на ученические рисунки, как говорил без привычного дерзкого тона, и раздражение постепенно таяло, оставляя после себя что-то другое, опасно тёплое. Минхо не мог сердиться на тех, кто восхищался его детьми. Он взял карандаш, но рука не слушалась. Нарисовал пару теней – вышло не то. Вдохнул, выдохнул. И так по шестому кругу.       Город за окном казался слишком живым для сна. Именно тогда он услышал.       Щелчок зажигалки. Тихий вдох. И уже до боли знакомый силуэт в окне напротив.              Хан опять сидел на подоконнике, в своей домашней тёмной майке, с сигаретой в руке. Приглушённый свет из комнаты ложился на него мягко, и от этого кожа казалась почти золотой. Он медленно затянулся, выдохнул дым и заметил взгляд.       – О, – воскликнул он, чуть улыбнувшись. – Мой ночной сторож ещё не спит.       Минхо взглянул на него исподлобья и отложил карандаш на столик.       – Ты снова сидишь на краю, – заметил он. Голос звучал устало, но не резко.       – Привыкай, сосед, – лениво отозвался Хан, сохранив на губах мягкую улыбку. – Вид отсюда лучше, чем у тебя.       – Вид тот же.       – Но разница присутствует.       – Разница в том, кто умеет его правильно видеть.       – И кто умеет чувствовать сердцем, – гордо добавил парень, стряхивая пепел, и взглянул на него всё с той же улыбкой, через которую теперь проскальзывала слабая насмешка. – Хотя ты, наверное, чувствуешь только раздражение.       – Ты уверен, что не переоцениваешь своё влияние на мою жизнь? Моё настроение не крутится вокруг тебя одного.       – Безусловно. Я же не какой-то там Бах, чтобы жить в твоей голове сутками напролёт, – Хан откинулся к стене, глядя прямо на него. – Но, кажется мне, если бы я тебе был безразличен, ты бы уже давно задёрнул шторы и никогда их больше не открывал.       Минхо промолчал, не потому что не знал как ответить, а лишь из-за того, что не нашёл достойных слов, которые не прозвучали бы подобно жалкому оправданию. Он просто сел ближе к окну, опершись локтями на подоконник.       Некоторое время они молчали. Париж жил где-то между их взглядами – звуки города становились едва слышным аккомпанементом их тишине.       – Почему ты вообще сюда переехал? – спросил Минхо наконец. Не то чтобы ему было очень интересно, скорее – к этому располагала сама атмосфера. Словно эта ночь подталкивала к откровению. – Париж – странный выбор для тех, кто не любит тишину.       – А кто сказал, что я не люблю? – Хан усмехнулся, но глаза на мгновение потемнели, взгляд стал серьёзнее. – Я просто не умею в ней жить.       – Это одно и то же.       – Не-а, – покачал он головой. – Это как смотреть на море. Одни хотят плавать, другие – только слушать.       Минхо невольно задержал взгляд на нём дольше, чем следовало. В свете фонаря тени ложились на его лицо, делая черты ещё мягче, чем обычно. Нежнее. Милее. Ветер подхватывал дым, и тот исчезал, растворяясь между ними.       – Ты всё время куришь, – проговорил он, чтобы разорвать неловкую паузу. Мысли пойти спать у него пока не было.       – Только когда много думаю, – ответил парнишка спокойно. – А сейчас я как раз думаю, почему зануда, который терпеть меня не может, разговаривает со мной третий раз за день.       Минхо хотел отвести взгляд, но не смог. Уж больно впечатляюще выглядел образ Хана, сидящего на подоконнике. Даже выглядывающие из-под майки татуировки не перетягивали взгляд так, как грустные глаза, наполненные тайной.       – Наверное, потому что у меня бессонница.       – Или потому что я супер интересный, – вторил Хан, ухмыльнувшись, и в глазах его снова заиграла присущая ему уверенность. Он точно по щелчку пальцев переключил свою личность.       – Сомнительное качество.       – Всё относительно, – ответил тот, и между ними проскользнул почти незаметный обмен улыбками.       Минхо чуть покачал головой, отгоняя лишние мысли, которые шли на него лавиной. Ему хватало своих забот. Ему совершенно точно не был интересен новый шумный сосед.       – Иди спать, Хан. Или как там тебя зовут?       – Джисон, – кивнул парнишка. – Но ты можешь звать меня как пожелаешь, зануда.       – Минхо, – коротко поправил он, после секундного колебания. Сам не понял для чего представился.       – Минхо, – повторил Джисон медленно, пробуя вкус имени. – Подходит тебе, – он чуть наклонил голову и нежно улыбнулся. – Знаешь, я всегда думал, что такие, как ты, не разговаривают с такими, как я.       – Обычно и не разговаривают, – тихо согласился Минхо. – Но ночь – странное время. Никогда не знаешь, чего от нее ожидать.       Джисон усмехнулся, затушил сигарету и, подмигнув, спустился с подоконника.       – Тогда спокойной ночи, Минхо.       Минхо кивнул, смотря, как фигура соседа исчезала в глубине комнаты. Потом снова взглянул на тёмное окно и неожиданно для самого себя улыбнулся.       Париж показался теплее.       Не так, что могла закружиться голова – просто чуточку теплее.       Уже несколько дней все остывали после солнечных, моментами знойных осенних дней. На город опустился затяжной мягкий дождь – не настоящий ливень, а тот, что лишь немного смачивал воздух, покрывал улицы глянцем и добавлял больше блеска. Свет фонарей отражался на мокром асфальте, превращая каждый шаг в отблеск.       Минхо сидел дома, за столом, листал старый альбом с набросками. Чёткие линии, места и лица, когда-то наполненные жизнью, теперь казались полностью мёртвыми – слишком правильными, без дыхания, абсолютно точными. По-странному не такими. Он отложил карандаш и посмотрел в окно.       Париж был безумно красив. Как всегда. И всё же – внезапно какой-то далёкий, душный. Тесный? Словно что-то в сегодняшнем Париже было не так, вот только что именно Минхо не мог понять. День его прошёл как обычно: утром – кофе с круассанами под тихий аккомпанемент скрипки из колонки, чтобы не разбудить соседей; днём – прилежные ученики и море положительных эмоций; вечером – короткая культурная программа по арт-галерее, где проводилась первая выставка испанского фотографа. Не возникло ни одного раздражающего фактора, время текло как по маслу, просто идеально. И всё же что-то отличалось.       Незваные мысли постепенно захватывали голову. Внутренний перфекционист требовал детальный анализ последних дней, чтобы найти причину. Минхо этого совсем не хотел. Не сейчас. Он хотел встать, закрыть шторы и просто лечь спать, но откуда-то снизу раздалось:       – Эй! Художник!       Голос прозвучал громкий, настойчивый, слишком знакомый.       Минхо несколько раз непонимающе моргнул и подошёл к окну. Внизу, под фонарём, стоял Джисон. Без зонта, с мокрыми волосами, с бутылкой в одной руке и каким-то странным выражением на лице – смесь наглости и веселья.       – Что ты творишь? – Минхо тихо выдохнул и поспешно огляделся, не было ли посторонних, которым они могли помешать в столь позднее время. Но Джисона, который уже вовсю таращился на него и радостно приветствовал, размахивая рукой, мало волновало, кому он там мешал. Поэтому и голос его становился всё громче.       – Спускайся! Мне срочно нужен штопор!       – Что?       – Штопор, говорю! Што-по-о-ор! – кричал он, растягивая слово по слогам, но Минхо и с первого раза услышал. Уже тогда он готов был провалиться хоть куда. – У меня вино, я не могу его открыть. А во всех этих домах живут только пенсионеры. Спаси ситуацию, зануда!       Минхо закрыл глаза, считая до трёх.       Парижский дождь шёл всё сильнее, а Джисон стоял посреди улицы – весь промокший, до одури довольный и совершенно невозможный.       – Жди там, – сдался он, сам не веря, что подписался на жалкую авантюру и согласился променять любимый уют на… какого-то нарушителя спокойствия под дождём?       Когда Минхо спустился, Джисон ждал его, прислонившись к стене, с бутылкой в руках и ослепительной, плывущей улыбкой.       – Я знал, что ты не бросишь ближнего в беде, – сказал он и рассмеялся. Легко, мягко и мелодично.       – Я просто не хочу, чтобы ты орал под моими окнами, – сухо ответил Минхо и протянул штопор.       – Благородно. Поднимайся ко мне, выпьем за твоё терпение.       – Откажусь.       – У меня есть два бокала, – гордо заявил Джисон, потрясая бутылкой. – Один чистый.       Минхо хотел уйти. Правда. Но этот человек стоял перед ним – открытый, шумный, с дождём в волосах и улыбкой, от которой становилось теплее, несмотря на весь влажный, спёртый воздух.       И почему-то Минхо поймал себя на том, что ему не хотелось возвращаться в свою стерильную тишину.       – Пять минут, – согласился он наконец и раскрыл свой зонт, который для чего-то прихватил при выходе.       Джисон улыбнулся ещё шире.       – Слышал, Париж? Даже зануды умеют рисковать.       Квартира Джисона оказалась полной противоположностью квартиры Минхо.       С порога ударил запах кофе, слабого алкоголя, металла и старых винилов. На полу – гитары: акустическая с треснутым грифом, тёмно-красная электрогитара с облупленной краской, ещё одна – блестящая, с наклейкой в виде ангельского крыла. Возле кровати лежали скомканные листы бумаги – с нотами, набросками текстов, со строчками – вычеркнутыми и переписанными.       На подоконнике – пепельница, рядом стопка дисков. У стены – открытый футляр от гитары, из которого выглядывала старая тетрадь с надписью на корейском: «Просто пиши, даже если не знаешь, о чём».       Минхо замер на пороге.       – У тебя… – начал он.       – Знаю, бардак, – перебил Джисон, ухмыльнувшись. – Но это контролируемый хаос. Не смотри так, у меня тут всё по системе.       – Интересно, где же здесь система, – заметил Минхо и осторожно переступил через листы.       – Где-то между вдохновением и отчаянием, – не моргнув, ответил тот.       Джисон достал бокалы: один действительно был чистый, другой – крайне подозрительно.       Минхо сел у окна, Джисон – как и обычно – прямо на подоконник, вытянув ноги. Дождь вовсю барабанил, лампы с крыши отбрасывали свет на их лица.       – За что пьём? – радостно спросил он.       – За то, чтобы ты перестал кричать под окнами.       – Холодно, но честно, – согласился Джисон, поднимая бокал. – Я бы предложил тост за вдохновение, но ты, похоже, не пьёшь за абстрактные вещи.       – Я пью редко. И лишь по достойному поводу.       – Ну, сейчас ты пьёшь со мной, – очередная победная усмешка. – Разве это не достойно?       Минхо не ответил. Только сделал глоток и посмотрел на беспорядок вокруг. Листы песен, обрывки фраз: «жалкие мы», «всё громче внутри», «я слышу шум, но не голос». На одной бумаге – эскиз руки с сигаретой, нарисованный быстро, грубыми линиями. «Новое тату?» – подумал он, но оставил вопрос при себе.       – Ты пишешь музыку? – поинтересовался Минхо больше из вежливости, ведь ответ и без того находился буквально повсюду.       – Когда не сплю. Или когда слишком спокоен, – проговорил Джисон, параллельно доставая из пачки сигарету. – Говорят, тишина – враг музыканта.       – Тогда тебе повезло, ты её не встречал.       Джисон как-то двояко усмехнулся, взглянул красноречиво и покрутил сигарету меж пальцев. Минхо даже не понял, что засмотрелся и нагло таращился на этот идеальный профиль.       Щелчок – короткий, звонкий, и пламя на мгновение осветило его лицо. Янтарный огонёк отразился в глазах, скользнул по скулам, подчеркнул контур красивых губ, к которым поднёс сигарету. Он затянулся медленно, растягивая момент, чтобы задержать в нём дыхание самой ночи. Тлеющий кончик окрасился алым, и тонкая струйка дыма потянулась вверх – извиваясь, растворяясь в темноте.       Джисон прикрыл глаза, позволив себе улыбнуться – устало и тихо, улыбка шла откуда-то из глубины, очевидно – от мыслей. И от этой улыбки Минхо не мог оторвать очарованного взгляда.       – А тебе повезло меньше. Твоя тишина, похоже, навязанная тюрьма, – хрипло, почти вполголоса, вдумчиво проговорил Джисон и покосился на него сверху вниз.       – Это не просто тишина, это покой! – возмущённо возразил Минхо.       – Завязывай, зануда. Ты путаешь покой с пустотой.       Фраза прозвучала неожиданно серьёзно. Минхо поднял взгляд и, наверное, впервые увидел в его глазах не просто игру и умелое притворство, а что-то настоящее.       Джисон отвёл взгляд первым, щёлкнул пальцами свободной руки по бутылке, которую поставил между ног, и сказал уже с улыбкой:       – Ладно, не будем превращать вечер в философский клуб.       Они ещё немного поговорили ни о чём. О Париже, о кофе, о музыке. Минхо всё больше ловил себя на том, что слушал не слова, а голос. Он звучал не как обычно громко – а просто… живо. Так, как давно не звучало ничего в его жизни.       Когда он увидел время и, спохватившись, ушёл, дождь уже почти закончился. Минхо вышел на улицу, вдохнул свежий воздух и посмотрел на окна: его и Джисона светились напротив, на одном уровне.       Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет, чтобы ночь заканчивалась. И также резко осознал, почему минувший день казался не таким – Джисон не нарушал его покой с самого утра.       Позже, уже у себя, он всё ещё слышал звук гитары. Джисон играл. Опять же – не громко, а просто плавно, и напевал что-то только для себя.       Очередная внезапная мысль родилась в голове: ему это не мешает.       Возможно, только на сегодня.       Париж просыпался поистине красиво.       Солнце медленно перекатывалось по крышам, оседало в окнах и отражалось в мокрой мостовой. Воздух стоял свежий – тот особый, чистый воздух после ночного дождя, когда даже шум города казался своеобразным ритуалом очищения.       Пекарни уже открылись, и по улице тянулся аромат масла и свежего теста. Голоса бариста вплетались в звон фарфора, а редкие уличные музыканты на углу настраивали инструменты.       Минхо вышел из дома чуть раньше обычного. Особых причин не было. Просто не спалось.       Может, из-за звука гитары, что до поздней ночи доносился из окна напротив. Или из-за того, что мысли, которые обычно ложились ровными слоями, теперь сбивались в беспорядочные мазки.       Он шёл знакомым маршрутом: мимо лавки с цветами, мимо кофейни на углу, где всегда сидела старушка с вязаным зелёным шарфом. Обычно Минхо просто кивал ей и уходил дальше, но сегодня решил остановиться в кафе.       Небольшое, с деревянными столиками и тёплым утренним светом, оно пахло свежеиспечённым хлебом и молотыми кофейными зёрнами. Бариста приветливо улыбнулся, узнав его – «Обычный капучино?» – и Минхо кивнул. Всё как всегда.       Пока кофе готовился, он подошёл к витрине с десертами, обдумывал, хочется ли ему сейчас что-то сладкое, и, ничего не решив, плавно перевёл взгляд к окну, где увидел его.       Джисон нёсся по другой стороне улицы, с наушниками в ушах, капюшоном на голове и той самой походкой – свободной. Складывалось впечатление, что ритм города подстраивался специально под его шаги. В одной руке он держал бумажный стакан, в другой – свёрнутые листы бумаги, которые периодически выпадали и улетали дальше по ветру.       Минхо невольно улыбнулся, наблюдая, как тот тщетно пытался поймать все. Совсем неловко, но с каким-то завидным детским азартом, от которого невозможно было оторвать глаз. Ветер упрямо подхватывал их, кружа прямо посреди улицы, а Джисон так и прыгал из сторону в сторону, настырно собирая всё обратно. Один из листов, как по сценарию, приземлился прямо у дверей кафе.       И Минхо, успев прихватить свой заказ, не раздумывая вышел, чтобы поднять его.       На бумаге – объёмный текст. Почерк неаккуратный, корявый, местами размазанный, но строчки можно было легко разобрать:

«… разгорись для меня, ещё ярче, пожалуйста, заставь меня сиять…»

      Когда Минхо, бегло пройдясь по строкам, поднял глаза – Джисон уже стоял перед ним, переводя дыхание. Без капюшона, с чуть смущённым видом и той самой ухмылкой, которая уже стала привычной.       – Верни, – сказал он и протянул руку.       – Ты писал это всю ночь? – спросил Минхо, проигнорировав просьбу.       – Не всю. Только когда не спалось, – Джисон неловко почесал затылок. – Ну или когда мне казалось, что в квартире до невозможного тихо.       – И вчерашняя ночь была «до невозможного тихой»? – с оттенком иронии уточнил Минхо, на что тот беззаботно усмехнулся.       – С тобой в соседях? Чуть не лопнули перепонки.       Минхо промолчал, все ещё держа лист, и лишь на несколько коротких мгновений всмотрелся в лицо напротив. В Джисоне не было ничего примечательного, запоминающегося – обычный корейский парнишка, которых по всему свету миллионы. Не красавчик с обложки глянцевых журналов, не высокий подтянутый, похожий на айдола, и даже не смахивал на избалованного ребёнка богатых родителей. Он казался слишком простым, почти до смешного обычным, но даже мимолётного взгляда хватало, чтобы ощутить непередаваемую харизму.       Харизма Джисона – то, что делало его в сотни раз ярче и увереннее остальных. Она ослепляла, моментами раздражала, но бесспорно сражала наповал. Она просто цепляла, и даже при огромном желании нельзя была переключиться на других. Минхо понял это по себе.       Он аккуратно сложил лист и протянул обратно.       – У тебя прекрасный текст, – сказал он неожиданно для самого себя. – Немного… необработанный, но, как ты любишь говорить, живой.       – Я не опытный поэт, я просто пишу, что чувствую, – ответил Джисон, забирая протянутый лист. – Ты ведь художник, должен понимать. Тоже не каждый штрих – шедевр.       – Разница в том, что я показываю людям только готовое.       – А я – только истину, – Джисон растянул самодовольную улыбку и сделал глоток кофе, перед этим подняв стакан, словно закончил говорить лучший тост своей жизни.       На мгновение они замолчали, смотря друг на друга. Присутствовала неосязаемая неловкость, которая, в целом, не напрягала. Мимо проходили люди, звучали фразы на французском, звякали чашки, но этот маленький кусок утреннего Парижа принадлежал только им. Ощущался, во всяком случае, именно так.       – Значит, ты пьёшь кофе не только дома, – шумный соседский парнишка указал на бумажный стакан в руке Минхо своим.       – Всего лишь совпадение.       – Конечно, – кивнул Джисон с этой своей всезнающей, нахальной ухмылкой, которая до дрожи раздражала. Но не сейчас. Не так сильно, как раньше. – А я, значит, случайно каждое утро смотрю в окно и прохожу именно по этой улице.       Минхо упустил возможность ответить остроумно, сдержанно, из-за долгой обработки сказанных соседом слов. А когда смысл его достиг, ситуация выглядела не располагающей – потому что впервые с наступлением этого дня он улыбался миру открыто, смеялся пусть и тихо, но искренне. В этом было что-то неправильное.       И удивительно правильное одновременно.       Когда они разошлись, Минхо ещё долго шёл по улице с тёплым стаканом в руках и странным ощущением, что город изменился.       Он всё такой же – улицы, здания, мостовые, свет, запах. Но теперь каждый звук – словно часть одной и той же мелодии. Где-то отдалённо за спиной снова раздался тот самый смех.       Громкий. Живой. Заразительный.       И почему-то – теперь совсем не раздражающий.       День для Минхо проходил суматошно. Мало того, что в школу пришёл раньше обычного, так ещё и раньше положенного заставили готовиться к выставке. И таким образом, первые полтора часа он был наедине с завучем и перепроверял секции для всех жанров. Немногим позже подтянулись другие преподаватели, затем – сами ученики, и процесс подготовки ускорился.       Солнце пробивалось сквозь высокие окна, воздух был пропитан бумагой, красками и кофе из дешёвого автомата, которых понаставили очень много на квадратный метр. Спустя несколько часов почти всё уже было готово. В зале стоял шум вперемешку с лёгкой музыкой, весёлым смехом и оживлёнными разговорами. Постепенно заходили родители и друзья, простые прохожие, среди гостей встречались и ценители искусства, которые часто вербовали юные таланты в свои мастерские. В некоторых частях зала продолжала кипеть работа: кто-то вешал картины, кто-то поправлял подписи, кто-то спорил о рамах и освещении.       Минхо, как и всегда, держался собранно. Он стоял у центрального стенда, где можно было получить информационную брошюру о выставке, и внимательно проверял список участников, когда кто-то за его спиной заговорил, перед этим громко присвистнув.       – Слушай, а тут неплохой антураж. Почти как в музее.       Минхо резко прикрыл глаза. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть говорящего. Не было необходимости вежливого приветствия и дружелюбного знакомства. В его голове точно сложился пазл из голоса и лица.       – Только не это… – тихо выдохнул он, покачав головой, и медленно обернулся.       Прямо за ним стоял Джисон. Руки в передних карманах светлых джинс, чёлка растрёпана, кепка еле держалась на затылке, на лице – довольная улыбка от уха до уха. Утренняя толстовка сменилась кожаной курткой и белой майкой с надписью «NO stupib Silence». Он выглядел чужим здесь – слишком живым среди ровных полотен, слишком громким даже с закрытым ртом.       – Что ты здесь делаешь? – спросил Минхо, отложив список на стойку.       – Говорил же, что приду, – Джисон беззаботно пожал плечами. – Ты не уточнял, что вход только для культурных людей. Да и не запрещал.       – Это школьная выставка. Здесь не нужны… зрители вроде тебя.       – Разношёрстные зрители – как раз то, чего не хватает этому загробному месту, – на губах заиграла привычная уверенная, дерзкая усмешка, от которой волосы вставали дыбом, а внутри всё раздражение по привычному достигало крайней степени. – Ну же, профессор Минхо, покажите мне искусство. Или как там к тебе обращаются?       Минхо вздохнул.       – Ну пардоньте уж моё невежество. Фамилию твою я не знаю, но могу дать свою. Хан Минхо. Звучит?       Он мог бы выгнать его, и, наверное, следовало поступить именно так. Но отчего-то Минхо этого не сделал. Может, потому что ученики уже косились, а объяснять, кем является парень в кожанке, не хотелось. Да и кому какая разница, кто пришёл смотреть выставку? Народу прибывало всё больше, многие были заняты делом. И только для одного Минхо внезапный гость светился ярким бельмом.       – Для меня сейчас звучит лишь твоё странное увлечение оказываться в местах моего обитания, – с беззлобным наездом проговорил Минхо и устало оглядел зал.       – Всего лишь совпадение.       – Только тихо, – наконец сдался он, смотря как сосед ярко улыбался с хитрым блеском в глазах. – И не трогай ничего руками.       – Да брось, я же не ребёнок, – со смехом парировал Джисон, но тут же ткнул пальцем в ближайшую картину. Минхо почти приложил ладонь к лицу. – Это твоя работа?       – Ученицы второго курса.       – М-м-м, сильно, – Джисон склонил голову. – Мне нравится, что она не боится цвета.       Минхо, услышав конструктивное и серьёзное замечание, удивлённо приподнял бровь. Отчего-то ему казалось, что этот хаотичный, громкий парнишка не способен видеть красоту во всех этих картинах. По большей части он смотрел на нового неожиданного знакомого через собственную призму восприятия.       – Не ожидал от тебя такого наблюдения.       – Я вообще многогранная личность, – ответил Джисон, игриво подмигнув. – Иногда даже думаю.       Минхо, чьё секундное восхищение вновь испарилось, покачал головой и пошёл дальше, показывая ряд с пейзажами и натюрмортами. Джисон же плёлся следом, не отставая ни на шаг. Он задавал много разных вопросов – странные, наивные, глупые, иногда смешные. Но в его голосе звучало что-то настоящее, ему и правда всё было интересно. Даже глаза горели ярко. Минхо увидел это, когда невзначай задержал взгляд, и отметил про себя, что такого неприкрытого воодушевления у соседа ещё не видел.       – А ты, – внезапно начал Джисон, когда они остановились у последней секции с анималистическим жанром, – сам что-нибудь выставляешь?       – Нет. Это день учеников, не мой.       – Печально. Я бы хотел увидеть, как рисует человек, контролирующий каждую секунду своего дня.       – Это называется дисциплина, – поправил Минхо и недовольно закатил глаза.       – Это называется страх, – без запинки парировал Джисон.       Возмущение мгновенно проступило на лице, сквозь привычное спокойствие прорезался острый, живой пульс неприятных эмоций. Брови чуть дрогнули, в глазах вспыхнула пылающая смесь негодования, гордыни и внутренней борьбы. Он пронзительно всматривался в Джисона так, словно пытался уловить каждую тень на лице, чтобы понять – не ошибся ли в услышанном. Челюсть его заметно напряглась, губы замерли в полуслове, Минхо довольно громко для себя сглотнул, и в воздухе повисло такое тяжёлое и плотное напряжение, как затишье перед бурей. Но рациональная часть сознания просила успокоиться и не поддаваться эмоциям – он выше этого.       – Что ты понимаешь в дисциплине? – сдерживая необъяснимую злость, почти прошипел Минхо и сделал шаг ближе.       – Абсолютно ничего, – Джисон пожал плечами, уверенно шагнул навстречу, почти прижавшись вплотную, и улыбнулся, перед этим мягко коснувшись указательным пальцем кончика носа Минхо. – Но знаю, как прекрасно звучит хаос. Иногда в нём правды намного больше, чем в твоих идеально отмеренных линиях.       И прежде, чем Минхо успел среагировать, быстро отступил назад.       Минхо застыл и чуть нахмурился, пытаясь уловить смысл происходящего. Его растерянный взгляд на миг помутнел от неожиданности, ресницы дрогнули, он пытался сморгнуть недоумение прочь. Он даже не мог двинуться, тело словно забыло как правильно функционировать. Спектр различных эмоций то и дело сменялся на испуганном, застигнутом врасплох лице, которое с каждой секундой приобретало новые оттенки.       Внутри что-то треснуло. Нечто непрошенное пробралось в душу и распылило несвойственные ему ощущения. Минхо чётко чувствовал, как столь невесомое мимолётное прикосновение нарушило его привычную дистанцию и устои. Он чувствовал, что неудобное смятение перетекало в странное смущение в виде жара, дошедшего до кончиков ушей. Всегда стоящая на стрёме и быстро реагирующая самозащита сегодня крепко спала и не просыпалась, хотя внутри сотни озлобленных Минхо уже верещали от кризиса и били тревогу. Не помогало ничего. Особенно Джисон, который стоял перед ним и по-прежнему смотрел на него с такой нежной улыбкой, которая сильнее разжигала внутренний хаос.       Они стояли в углу зала, среди картин и запаха краски. Шум голосов вокруг словно стал тише, потому что Минхо мог слышать только своё оглушительно громкое сердце, стучащее где-то в горле. Это замешательство явно слышал и Джисон.       Чёртов Джисон, который каждый раз беспроигрышно переворачивал его мир с ног на голову.       – Что, опять хочешь сказать, что я мешаю тебе спокойно жить?       – Я ещё не решил, – отстранённо ответил Минхо скорее на автомате, ведь в голове до сих пор свистел ветер. – Иногда мне кажется, что ты просто проверяешь моё терпение на прочность.       – Возможно. Кто знает.       Смех. Чистый, низкий, мелодичный и искренний. Смех, который напрочь выбил из Минхо остатки воздуха и разума. Картина перед глазами заиграла настолько завораживающая – её хотелось запечатлеть. Давно покинутое вдохновение отзывалось покалыванием в кончиках пальцев, бабочками внутри, трепетом и слабой дрожью в груди. Он понимал, что смотрел не моргая чересчур внимательно – до жжения в глазах, до щемящего ощущения, словно ещё немного – совсем чуть-чуть – и потеряет способность скрыться за холодной маской. Каждое движение Джисона, каждый изгиб его губ казались нереальными, вырванными из картины, к которой он не имел права приближаться, но вопреки всему тянулся.       Минхо снова сглотнул. Ему стало тесно внутри собственного беспорядочного сознания. Мысли, которые рождались одна за другой, звучали не его привычным голосом. Они определённо принадлежали не ему. Ведь настоящий Минхо не мог думать, насколько красив сейчас был Джисон. И уж точно не собирался выпустить столь постыдное признание наружу.       Резко отвернувшись, Минхо внезапно нашёл блокнот очень интересным. Он уткнулся взглядом в исписанную страницу, как если бы в ней внезапно открылся целый мир, требующий срочного внимания. Но буквы плыли, перед глазами застыл один лишь радостный Джисон, а рядом звучал ещё тихий след его смеха – как тёплая вибрация, от которой становилось только хуже. Ничего не помогало вернуть былой контроль. Всё оказалось бесполезным, но попыток он не бросал.       И в какой-то момент Минхо ощутил новую панику, новое чувство – он мог поклясться, что нутром почувствовал, как взгляд Джисона скользнул по нему. Коротко, почти невинно, в стиле соседа – без напряжения. Но сам Минхо напрягся за двоих. Он сделал вид, что не заметил – не понял. Проигнорировал. Легко, когда стоишь спиной. Вот только кончики ушей снова предательски вспыхнули.       – Надеюсь, ты ищешь в своём чистом листе, какую картину следующей хочешь показать, – прозвучало мягко, почти лениво, но с таким дразнящим тоном, от которого у Минхо в последнее время путались мысли. Прямо как сейчас.       Он снова глупо замер, потому что голос Джисона звучал прямо у его уха. Настолько близко, что тепло дыхания легко могло коснуться щеки, если бы тот подался ещё чуть-чуть вперёд. Теперь полыхало всё тело, мозг плавился. Минхо сжал карандаш так, что костяшки побелели, и совсем не заметил, что всё это время по-идиотски гипнотизировал пустой лист.       – Экскурсия окончена. Не благодарю за визит, – выдохнул он слишком быстро, слишком тихо, слишком неправдоподобно. Торопливо повернулся, развернул Джисона и подтолкнул к выходу, двигаясь следом.       В этой неправде, в дрожащем выдохе, в том, как он избегал поднять глаза, было всё то, что Минхо боялся сейчас признать – особенно самому себе.       А Джисон вновь смеялся. Звонко, с душой. Так, словно он и без слов всё понял. Он смеялся как человек, увидевший свет в конце тоннеля.       – Какой же ты милый! – вперемешку со смехом говорил Джисон, без сопротивления направляясь к дверям. – До безумия милый, я плыву.       – А ты невыносимый, – пытался парировать Минхо, но атаки его наносили урон схожий с ударом маленького котёнка, то есть – никакой. Джисона это умиляло и веселило ещё сильнее.       – И тебе это нравится.       Ответить Минхо не успел, потому что Джисон уже скользнул за дверь, оставив после себя лёгкий шлейф смеха, воздуха, наполненного теплом, и ощущение, будто комната только что пережила тихую бурю. Он убегал заливисто смеясь, словно своей радостью хотел заразить весь Париж. А Минхо же упёрся спиной в стену, удерживая блокнот настолько крепко, что пальцы немели, и неотрывно смотрел, как тот постепенно исчезал из виду.       Почти сразу он глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе былой контроль и спокойствие, но понял, что это невозможно. Внутри всё дрогнуло – мягко и шаловливо – как отражение самого Джисона. Минхо закрыл глаза и едва улыбнулся, почти незаметно. Признаться было страшно, но необходимо. Хаос Джисона отличался от других. Да, он был надоедливым, громким, порой – раздражающим, но уже не сильно. Уже, как будто бы, приятно. Как время, которое они сегодня провели.       Окончательно взяв себя в руки, Минхо выпрямил спину, бросил ещё один короткий взгляд на улицу, где до этого пробегал хаотичный сосед, и уверенной походкой вернулся в зал.

---

      Минхо не часто позволял себе выбираться на вечера чрезмерно повышенной эстетики и культуры, где принято наряжаться с иголочки, улыбаться сдержанно и смеяться в полголоса. Тем не менее любил. Порой нужно было напоминать себе, зачем он вообще остался в этом городе.       Поэтому сейчас Минхо уверенной походкой и держа ровную осанку, шёл по Дворцу Гарнье в сторону театрального зала. Вместе с ним, занять свои места торопилось довольно много зрителей: все красивые, подобно законодателям моды, выгуливали наряды от кутюр, а в воздухе приятно и освежающе смешивались парфюм, вино и холод. Он держал подмышкой программку – сегодня у него был билет на премьеру в Опера Гарнье, где ставили экспериментальный балет. Ему не терпелось поскорее увидеть представление, и в то же время было немного страшно от ожидания и возможной собственной реакции.       Минхо медленно прошёл в зал, занял своё место – четвёртый ряд, ближе к оркестровой яме. Свет ещё не погас, зрители рассаживались, времени было предостаточно. Во всяком случае для того, чтобы он точно взял себя в руки.              Джисон, кривя недовольное лицо, постоянно пытался ослабить галстук, который, как ему казалось, его душил. Его осветлённые блондинистые лохмотья, под названием волосы, сегодня даже уложили в красивую аккуратную прическу. И всё по требованию близкого друга, ради которого он плёлся в зрительный зал, бурча под нос.       Белая рубашка неудобно стесняла движения, брюки сидели слишком плотно – их явно сшили по меркам человека, который никогда в жизни не бегал, не прыгал и вообще не дышал свободно. Галстук и вовсе казался петлёй, узел которого непроизвольно затягивался сам всё туже и туже. Он дёрнул его вниз, затем неряшливо поправил, потом снова ослабил в надежде, что бессмысленный клочок ткани перестанет пытаться убить его. А пиджак и вовсе сидел так, словно его надевали на него против воли, причем очень насильственно – хотя так оно и было. Почти. Рукава были слишком длинными, ткань настолько плотная, что пот уже стекал по спине. Жарко. Каждый шаг отдавался тихим раздражением – всё натиралось, тянуло, будто весь костюм сговорился против него. Даже походка стала осторожнее, как если бы любое лишнее движение грозило порвать идеальные стрелки на брюках.       Джисон раздражённо морщился, резко выдыхая, и неустанно успокаивал себя, что всё это – ради друга. Ради важного вечера.       – Чтоб тебя… – пробормотал он, в который раз подцепляя пальцем галстук, – зачем вообще люди добровольно носят такую пытку?       Но, несмотря на дискомфорт и огромное желание сорвать с себя весь этот «парадный ужас», он всё-таки продолжал идти. Пусть и неуклюже, злясь на то, что каждая деталь костюма напоминала ему: он – человек, которого невозможно загнать в рамки. Но которого ради близких можно попытаться аккуратно в них впихнуть.       Зал шумел, зрители все заняли законные места. Джисон, извиняясь, осторожно прошёл к своему, и удобно устроился. Всунутая другом брошюра с программой где-то потерялась по пути, но и без неё он примерно знал сценарий. Складывалось впечатление, что он попал в совершенно другой мир: вокруг него словно собралась вся свита Франции, и её частью он себя никак не ощущал.       Неудобно поёрзав в кресле, Джисон перевёл взгляд на оркестр, ожидавший сигнала, и плавно поднимался по рядам выше. Глаза на секунду зацепились за знакомую макушку, от которой он отвернулся, и резко же вернулся к ней. Прямо перед ним, место чуть правее, сидел Минхо, чьи напряжённые глаза неотрывно смотрели на красный занавес. У Джисона сердце чуть не выпрыгнуло из груди.       Минхо взглянул на часы, на сцену, снова на часы. Время замерло. Нервозность и ожидание безжалостно пожирали. Устало выдохнув, он слегка повернул голову и на периферии заметил, как кто-то непринуждённо машет ему.       – Какая неожиданная встреча в столь прекрасный вечер, – Джисон улыбнулся не так искренне, как обычно. Улыбка выглядела неудобной и малость натянутой.       – Господи Боже, – тихо прошептал Минхо, прикрыв на секунду глаза, как будто принимал реальность, и вновь посмотрел на соседа. Вопросительно. – Только не говори, что ты попал сюда по чистой случайности.       – Конечно, нет, – игривое подмигивание на безупречном лице парнишки выглядело вопиюще нахально. – Всего лишь проследил за тобой. Не думал, что у тебя есть жизнь вне школы и окон.       – Не начинай, – предупредил Минхо и вернул взгляд на сцену.       – Ладно, ладно, – Джисон поднял руки, притворно сдаваясь, пусть на него уже и не обращали внимание. – Я даже немного удивлён. Ты, театр, балет… всё такое утончённое.       – Ничего удивительного. Это просто культура.       – Ага, а потом ты вернёшься домой и будешь пить чай в ночной тишине, – протянул Джисон и слабо дёрнулся, когда Минхо резко обернулся с лицом, готовым убивать. Но это не помешало ему закончить мысль. – Как грустная версия «Богемной рапсодии».       Свет плавно погас, зал погрузился в темноту, и оркестр оживлённо заиграл. Минхо так и смотрел на парнишку глазами, в которых читалось обещание расправы за необдуманное высказывание. Сам же Джисон избегал этот взгляд и лишь пальцем указывал на сцену, якобы прося сконцентрировать внимание на важном.       И только когда Минхо наконец отвернулся, он смог расслабленно улыбнуться. Вечер стал в разы приятнее. Уже и костюм не мешал.       Сцена озарилась мягким, почти лунным светом, словно сверху открыли незримое окошко, пропуская в зал чистое серебро. Музыка заиграла тягучая, глубокая, как дыхание океана. Первые фигуры танцоров возникли из темноты не шагом – тенью, движением воздуха. Их тела казались сотканными из света, едва уловимыми. Любой резкий звук мог разрушить их хрупкую красоту.       Экспериментальный балет начался не с прыжков и не с па. Он начался с вибраций. Каждый танцор, неожиданно появлявшийся на сцене, двигался так, словно через них проходил ток – мягкий, создававший новую вселенную прямо на глазах у зрителей. Пластика была непривычной: изгибы тела – резкими, затем плавными, переходы – почти отрывочными, но в этой хаотичной гармонии проглядывалось нечто невыносимо прекрасное. Два исполнителя скользили навстречу друг другу, как звёзды, которые миллионы лет шли по параллельным орбитам и наконец столкнулись. Их руки тянулись, кончики пальцев едва касались, ещё вот-вот, совсем немного, и зал замирал вместе с главными героями, боясь нарушить столь тонкую связь.       Джисон знал, что должен был смотреть на сцену. Он знал, что пришёл сюда ради друга, ради поддержки, ради искусства. Но взгляд снова и снова скользил вниз, чуть по диагонали – туда, где сидел Минхо. Минхо, погружённый в происходящее, выглядел не таким, каким его привык видеть Джисон. Лицо было сосредоточенным, взгляд – глубоким, словно впитывал каждую мельчайшую деталь, каждый вздох танцоров. С очередной сменой света на его лице появлялись новые оттенки эмоций, и Джисон ловил абсолютно все, будто это был его личный спектакль – лучший из возможных.       Артистов на сцене становилось всё больше, движения их выглядели сложнее с каждой секундой, музыка нарастала, наполняя грудь дрожью. Казалось, если сейчас протянуть руку, можно будет коснуться вибрации воздуха. Но Джисона, на мгновение взглянувшего на танцоров, происходящее по-прежнему не трогало.       Он снова смотрел на Минхо. На лёгкое напряжение плеч, на то, как тот подался вперёд, будто боялся упустить из виду связку. Каждый наклон головы, каждое тихое движение его ладоней – всё притягивало сильнее, чем любые хореографические эксперименты.       Зритель, сидевший рядом с Минхо, аккуратно поднялся, почти незаметно, чтобы не нарушать магию сцены. Джисон перехватил движение краем глаза и тут же сорвался с места. Быстро, уверенно, почти охотничьей походкой он последовал за уходящим, догнал его в проходе и в полушёпоте, с вежливой улыбкой, просил поменяться местами. К счастью, человек ему попался добродушный, и через мгновение он уже опускался на кресло рядом с Минхо.       Минхо, который не заметил ничего. Не повернул голову, не дрогнул плечами, не выдал ни одной реакции. Он был полностью поглощён сценой, глаза прикованы к танцорам – к их телам, движениям, эмоциям, к тому, как мышцы под светом дрожали в предельном напряжении. Но важнее всего было не то, что он видел, а как он смотрел.       Глаза Минхо говорили громче музыки. Почти перебивали её. В них виднелось отчаяние: тихое, пронзительное, как если бы он переживал каждый шаг на сцене своими ногами. В них отчётливо читалось сострадание к танцорам, которые ломали себя ради искусства. В них была боль – едва уловимая, но такая настоящая, что сжималось сердце. Боль человека, который знает каждое движение не со стороны, а изнутри.       Джисон наблюдал, как свет отражается на скуле Минхо, как тот сглатывает, как дышит чуть глубже. Как проживает секунды, словно сам находится сейчас на сцене. Напряжённый профиль Минхо, столь неописуемо красивый, и переживающие мокрые глаза чересчур напоминали ему его старых знакомых. Людей, опеределённо точно побывавших на том же месте.       Сначала ему подумалось, что Минхо просто слишком увлечён, слишком любит искусство, чтобы отвлекаться на происходящее вокруг. Но позже заметил, как его руки будто повторяли движения, а стопы, по-тихому двигавшиеся под сиденьем, словно вспоминали шаги. Минхо готов был взлетать и падать вместе с танцорами, порхать по сцене, как обычно передвигался по собственной квартире.       Джисон точно знал, что сейчас рядом с ним сидел не обычный зритель, а человек, который смотрел на собственную потерянную жизнь, ожившую в чужих телах, и не мог протянуть к ней руку.       Минхо смотрел, затаив дыхание: танцоры двигались так, как он помнил себя – в другом измерении, в бурном диалоге с мелодией. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что даже не моргал. Смотрел, как под гипнозом, и опомнился лишь когда шквал ошеломительных аплодисментов ударил по ушам. Зрители вставали с мест, выкрикивали похвалу, свистели, а он только глупо моргал, пытаясь избавиться от слёз, накопившихся в глазах. Неловкое движение головой влево, рядом сидел Джисон. Тихо, без усмешки, без привычных колких замечаний. Просто сидел и сосредоточенно смотрел на него.       – Промолчи, пожалуйста, – в голосе слабая дрожь, в груди – ноющая боль.       – Я ничего и не говорю, – полное понимание в глазах, забота в голосе и лёгкое прикосновение тёплой ладони до холодных пальцев. – Только не торопись сбегать.              Минхо был благодарен.       Когда занавес наконец опустился, поток зрителей медленно хлынул наружу. Складывалось впечатление, что никто не хотел нарушать умиротворение внутри себя, поэтому все передвигались осторожно, переглядывались, обменивались добрыми улыбками. В узких проходах кресел возник привычный шорох – шелест ткани, цоканье каблуков, негромкие фразы, что тонули в приглушённом свете. Пары и компании неторопливо продвигались к выходу, кто-то говорил о любимом моменте, кто-то пытался повторить движение руками, словно проверял, почувствовал ли правильно.       Фойе встретило зрителей переливами тёплого света и лёгким гулом голосов. Тут уже становилось громче, люди раскрепощались, возвращались к будничному тону, хотя в глазах многих ещё дрожало отражение сцены. Они бурно обсуждали эксперименты хореографа, спорили, восторженно пересказывали увиденное по телефону. Мягкий аромат духов, смешанный с осенним воздухом, струился через открывающиеся двери.       На улице фонари заливали ступени золотистым светом, и зрители выходили туда так же неспешно, как после долгого сна. Они втягивали холодный воздух, будто этот глоток возвращал их из другого мира, куда они только что провалились. Группы распадались на маленькие силуэты, расходящиеся в разные стороны. Кому-то хотелось поговорить ещё, кому-то – просто помолчать, переваривая пережитое. И в этом разноцветном, размеренном потоке людей был какой-то особый мягкий ритм – последний штрих балета, продолжающегося уже вне сцены.       Минхо, поправляя пальто, задержался у афиши с большим плакатом постановки, а рядом, как всегда, оказался Джисон – руки в карманах короткой куртки, взгляд куда-то вдаль.       – Мне понравилось, – сказал он внезапно, вырвав Минхо из глухой пустоты, повисшей в сознании. – Не думал, что балет может быть таким захватывающим. И живым.       – И живым, – губы Минхо дрогнули в полуулыбке. – Как же сильно ты любишь это слово.       – Люблю саму жизнь.       Улыбка Джисона имела удивительный эффект исцеления. Почти магический. Потому что по-другому Минхо не мог объяснить то, почему от одного взгляда на соседа на душе становилось легче.       – Но ты прав. В этом вся суть искусства. Оно живое, потому что передаётся некая история. А в каждой истории есть своя правда.       – Правда, – повторил Джисон задумчиво и на секунду притих. Лишь взглянул на него как-то неоднозначно.              – Иногда она болезненная, знаешь?       – Всегда, – тихо добавил Минхо с горькой усмешкой.       Они вышли за пределы Дворца. Минхо всё это время шёл спереди, Джисон неторопливо следовал за ним. Вечерний Париж блестел, люди смеялись, машины разъезжались. Джисон остановился, и машинально, словно это почувствовав, остановился и Минхо.       – Пойдём выпьем кофе? Или вина. Не знаю, что пьют такие, как ты, после культурных вечеров.       – Такие, как я, обычно идут домой, – сказал Минхо, но угол его губ снова дрогнул.       – А такие, как я, обычно не дают таким, как ты, уйти сразу, – Джисон улыбнулся так нежно и посмотрел до невозможного ласковым взглядом, в котором таилась надежда, которую он был слаб разрушить. – Пять минут, ладно? Только кофе.       Минхо посмотрел на него, на счастливых прохожих, на звёздное небо, и вдруг понял, что не хочет, чтобы этот вечер закончился так скоро. Не с нынешними эмоциями, овладевшими головой.       – Пять минут…       Джисон с яркой улыбкой схватил его ладонь и потянул за собой, радостно переключаясь на бег.       – Мне нравится, что ты говоришь это всё чаще.       Ближайшая кофейня, на удивление, оказалась почти пуста. Они сидели у окна, лампа над столиком мягко освещала чашки и отражалась в стекле. Город медленно затихал, всё казалось спокойным. Почти.              Джисон смотрел на него.       Минхо опустил взгляд в кофе, словно пытался прочитать в нём что-то, что отвлекло бы от собственных мыслей. Сейчас он выглядел собранно, как всегда, но в этом спокойствии было что-то хрупкое. Что-то под названием прошлое, которое он предпочитал не вспоминать.       – Ты странно смотришь на сцены, – тихо проговорил Джисон, выдернув из туманных мыслей Минхо, уткнувшегося в чашку, который плавно поднял на него усталые глаза.       – Что?       – В театре. Ты смотрел так, будто знаешь танец наизусть. Или, по крайней мере, точно знаешь, какое движение может появиться следующим.       – Экспериментальный балет основан на импровизации.       – Тогда тем более странно, что ты можешь читать движения.       Минхо не ответил. Он хотел бы усмехнуться, отмахнуться, сказать что-нибудь вроде «ты всё придумываешь». Но не нашёл в себе достаточно сил.       – Признаюсь честно, я почти не смотрел балет, – Джисон откинулся на спинку стула, глядя прямо на него. – Только на тебя.       Минхо замер. Внутри всё болезненно сжалось, тревожность постучалась со дна. Сердце пропустило удар, затем два.       – В твоих глазах есть такой блеск… – уверенно и спокойно продолжил Джисон, – знаешь, как у тех, кто смотрит на что-то, что уже потерял. Блеск, который ещё горит, но уже не греет. Я видел это не раз у музыкантов. Когда слушают чужое, что когда-то принадлежало им.       Минхо отвёл взгляд в сторону. Мир вокруг на мгновение стал размытым: шум кофейни исчез, голоса посетителей утонули, даже запах зёрен отступил. Всё сузилось до одного Джисона напротив, который смотрел на него так открыто, так честно, словно никаких масок между ними никогда не существовало.       – Ты занимался танцами, да? – спросил он скорее для себя, для галочки, нежели действительно хотел получить ответ. – Это сразу бросается в глаза.       Минхо сглотнул, пытаясь собрать остатки самообладания, но даже глоток дался тяжело с пересохшим горлом и сбившимся дыханием. Слова Джисона расцарапали старую рану, жестоко содрав с неё пластырь. Боль по-прежнему ощущалась свежо. По-прежнему остро. Он наконец вздохнул и, опустив глаза на собственные пальцы, тихо признался:       – Когда-то давно было время.       – А потом?       – Потом – травма. Я перестал. Всё максимально банально.       Над столом повисла тишина. Джисон долго молчал. Не потому что не находил слов, наоборот, слишком много мыслей одновременно подступали, и он боялся выбрать неправильную. Минхо же сидел неподвижно, стараясь в этой неподвижности спрятаться. Словно если он не пошевелится, никто не заметит, насколько сильно его бросало в дрожь. Пальцы его медленно сжались в замок, костяшки побелели. Он выглядел разбито, открыв ту часть себя, которую давно приговорил к тишине, и теперь не знал, что делать с тем, что её кто-то услышал.       – Уверен, это было твоё. Готов поспорить, ты сиял на сцене.       Минхо грустно усмехнулся и тихо прошептал:       – Наверное.       Джисон осторожно наклонился вперёд, убирая лишнее расстояние. Его голос прозвучал тихо, без давления и лишних расспросов. Всего лишь мягко, бережно и крайне заботливо.       – Прости, что заставил вспомнить. Просто твой взгляд в театре… этот неподдельный блеск в твоих обворожительных глазах заставил моё сердце биться быстрее. Я давно не видел людей с таким искренним взглядом.       Настала очередь Минхо прочувствовать учащённое сердцебиение. Он не понимал, что конкретно творилось сейчас в нём, но это что-то вводило его в состояние лёгкой паники. И тепла.       – Ладно, нечего здесь сидеть и киснуть, – Джисон негромко ударил по столу и резко поднялся. – Такой чудесный вечер, у меня самый красивый компаньон в Париже, и я предлагаю ему прогуляться. Не пять минут, конечно, но надеюсь услышать очередное согласие.       И Минхо согласился. Легко, со смешком и желанием забыться.       Гулять по ночному городу – подзабытое ощущение для Минхо. Да, он периодически выходил на неспешные прогулки по вечерам, но именно ночью – осталось позади. В том самом студенческом прошлом, когда он вместе с друзьями и ноющими мышцами шлялся по спящим районам чуть ли не до самого рассвета.       Ностальгия накрывала медленно, с тягучей теплотой, которая затекала в каждую частичку его души и окутывала знакомыми объятиями. Казалось, что и сам Париж был рад видеть его неуверенные шаги в это позднее время. Город словно смотрел на него знакомыми глазами – подбадривающими, понимающими, ожидавшими возвращения. Минхо глубже вдохнул, прохладный свежий ветер остужал изнутри, и медленно выдохнул.       Джисон шёл рядом – чуть ближе, чем следовало, и чуть медленнее, чем требовалось. Вопреки всем ожиданиям, он не проронил ни слова с момента выхода из кафе. Всего лишь задавал маршрут. И это внезапное осознание побудило Минхо незаметно улыбнуться. Было странно находиться рядом с молчаливым соседом, тем не менее приятно.       – Ты так и не сказал, что делал сегодня в театре, – Минхо, немного пришедший в себя, решил первым разорвать грусть в воздухе.       – Говорил же. Следил за тобой, – в голосе лёгкость, во взгляде – сдерживаемый смех, который в итоге вырвался наружу, стоило Минхо закатить глаза. Джисон вновь ослепительно улыбался. – Ладно, хоть эта версия мне нравится больше, но я был там по приглашению друга. Он писал музыку для постановки.       – У тебя весь круг общения состоит из музыкантов?       – Конечно же нет. В нём есть один художник.       Минхо едва заметно кивнул, даже не задумавшись – просто машинально отреагировал, под нос выдав тихое «понятно». Потребовалось ещё пару шагов, прежде чем смысл сказанного догнал его. Он замер на полушаге, моргнул, как человек, которому неожиданно ударили светом в глаза, и резко повернул голову к Джисону. Тот шёл рядом, сияя так беззаботно и счастливо, будто только что подкинул грандиозную шутку века. И это выражение – самодовольное, лучистое, тёплое – стало последней каплей. Минхо тихо рассмеялся. Слабо, чуть хрипловато. Смех вырвался сам, без разрешения, растопив то тугое и изнывающее, что сидело в груди весь вечер.       – Ты… – выдохнул он, мотнув головой. – Ты невозможный.       Джисон только шире заулыбался, явно довольный и собой, и тем, что всё-таки смог поднять настроение на крошечную толику.       – Зато честный, – весело заметил он. – Упущу сейчас возможность упомянуть, и вдруг кто-нибудь другой тебя заметит? Я буду драться. Шансов у меня точно мало, но они не равны нулю!       Минхо снова рассмеялся, но уже тише. В этом смехе оживало редкое, до дрожи блаженное чувство, когда в душе впервые за неопределённое время становилось поистине хорошо.       Ночь становилась холоднее, особенно у набережной ощущалось это сильнее. Увлечённые разговорами молодые люди дошли до небольшого парка. Говорили они на разные темы, больше на нейтральные: жизнь в Корее, фильмы, сравнивали менталитет двух стран. Это была инициатива Джисона, не желавшего нарушать личные границы Минхо, который только обрёл возможность расслабиться.       Они сидели у Сены, на старой каменной лестнице, что спускалась к воде. Джисон, заверив, что настоящие джентльмены поступают именно так, снял с себя куртку и постелил её на холодный бетон, чтобы сидеть было мягче и теплее. Минхо жест оценил, но по привычке поворчал: заболеешь, сопли глотать будешь, я не виноват. Все недовольства и упрёки заглушил смех соседа.       – И всё же о танцах, – аккуратно начал Джисон, параллельно следя за реакцией. – Могу я высказать своё незначительное мнение?       – Ты оставишь его при себе, если я откажу?       – Нет.       – Тогда к чему был вопрос? – Минхо усмехнулся и покачал головой, всматриваясь в гордое лицо напротив.       – Ну я же сегодня джентльмен, а все джентельмены сначала уточняют. Видишь, даже костюмчик надел.       – Говори уже, джентльмен.       Джисон уткнул взгляд в ленивые волны Сены, будто именно там, между бликами отражающихся фонарей, прятались нужные фразы. Он провёл пальцами по колену, задумчиво постукивая, потом выдохнул – коротко, почти нервно. Для него, привыкшего говорить дерзко и прямо, старательно подбирать слова было непривычно. И оттого – особенно заметно. Минхо искоса наблюдал за ним, пытаясь понять, с чего тот вдруг так осторожничал.       – В общем, я заранее очень дико извиняюсь, понимаю, что моя сопля в таком важном вопросе никак не голосует, но… – судорожный вздох, глаза, наполненные искренностью, ласковый тон. – Я думаю, ты можешь попытаться вернуться к танцам. Хотя бы для себя.       Минхо напрягся, чуть отвёл голову в сторону, но ничего не ответил. Джисон, заметив вернувшуюся горечь, поспешил продолжить:       – Просто я вижу, как внутри тебя до сих пор сидит тот Минхо, который болеет танцами. Ему всего-то нужно расчистить путь. И сделать это можешь только ты сам.       – Как?       – Что? – вопрос прозвучал настолько тихо, почти шёпотом, что Джисон сначала и не обратил внимание, подумав – послышалось. Но Минхо уже пристально смотрел ему в глаза и ожидал.       – Как мне вернуться к тому, что уже утекло? – развёрнуто повторил свой вопрос Минхо с грустной улыбкой на губах.       – Перестать загонять себя в несуществующие рамки, Минхо, – Джисон понимал, что всё это звучит легко лишь для него одного. Понимал, что сейчас мог нарваться на агрессию, но в своих словах и помыслах он хотел выразить поддержку. Получалось коряво. Это он тоже понимал. – Ты, конечно, можешь сейчас послать меня, сказать, что я ни черта не понимаю. Ведь – да, я не понимаю твою боль, я ею не жил, и послав меня ты будешь прав. Но… фух, как же я сейчас усиленно думаю, – нервый смешок, он опять неряшливо взъерошил волосы, – Минхо, я вижу, чувствую даже, что если ты избавишься от страха и позволишь себе жить на полную, то обретёшь свободу. А свободному человеку подвластно всё.       Минхо смотрел на реку, но её в упор не видел. Он видел тёмный зал, свет прожектора, резкий вздох, боль, треск внутри, и годы, которые за этим последовали – выстроенные, слаженные. Безопасные. Слишком безопасные.       Слова Джисона прокатились по голове с гулким тяжёлым ударом. До обидного правильные. Грубые, потому что честные. Он чувствовал, как из самой далёкой части души накатывала разрушающая волна бесконтрольного раздражения: Кто ты такой, чтобы диктовать мне, как жить? Что ты вообще знаешь о потере?       И одновременно с этим – призрачная благодарность: А кто ещё рискнул бы сказать мне это вслух в нынешних реалиях? Кто бы заметил? Был ли хоть один такой человек за все эти годы?       Две силы сталкивались внутри, рвали в разные стороны, словно старые раны и новые ростки дрались за главенство. Минхо впервые позволил себе ощутить это столкновение. Не глушить, не дисциплинировать, не выпрямлять спину с надменным лицом, создавая жалкую иллюзию отсутствия боли. А просто прочувствовать.       Пусть бурлит. Пусть болит. Пусть живёт в нём и постепенно рассасывается.       Он выдохнул медленно. И с этим выдохом что-то осело на дно, а что-то, наоборот, поднялось вверх. Минхо неуверенно повернулся к Джисону. Его лицо оставалось спокойным, но в чертах появилась та мягкость, которой Джисон никогда в нём раньше не наблюдал. В нём читалось не то чтобы умиротворение. Нет. Скорее принятие. С примесью благодарности, которую он не смог бы выразить словами.       И всё же попытался.       – Ты иногда… – Минхо перебирал всевозможные слова и формулировки, качая головой, которые бы хоть как-то описали то, что он сейчас испытывал. – Даже не иногда – всегда. Ты всегда говоришь вещи, выводящие меня из себя. Как будто специально хочешь разозлить.       – Я не с-       – Помолчи, – Джисон мгновенно прикусил нижнюю губу. Минхо снова нервно выдохнул. – Не знаю, как ты это делаешь, но порой ты будто смотришь не на меня – а сквозь, и слушаешь не меня…. меня – а мою душу. И меня до дрожи бесит факт того, что с каждым своим нелепым высказыванием ты попадаешь в самое яблочко. Просто ужасно раздражает.       Джисон сидел молча и боялся дышать. Он хотел минимизировать собственное присутствие и поэтому терпеливо ждал, предоставив Минхо выбор: что сказать дальше. Или не говорить вообще.       – И, казалось бы, зачем я каждый день трачу на тебя своё время и внимание, если от тебя один только шум да негативные эмоции? Я и сам не знаю, – горькая усмешка совсем не украшала его, но даже она выглядела на безупречном лице слишком завораживающе. Настолько, что у Джисона болезненно закололо сердце. Минхо вовремя от него отвернулся. – Но, наверное, я отчасти рад, что встретил тебя. Возможно, мне нужна была это встряска. Не знаю.       Раздался лёгкий смешок, почти недоверчивый. Это Джисон понятия не имел, какую эмоцию использовать. Его опустили, немного пристыдили и отблагодарили за столь короткое время, которого категорически не хватало на анализ атмосферы. Да и Минхо уже вновь смотрел на него таким беззащитным взглядом, что хотелось самоуничтожиться, извиниться, утешить. Не было привычного скепсиса, заката глаз, даже презренной улыбки – только честность.       – Всегда пожалуйста, – на автомате проговорил Джисон и молниеносно отхватил тяжёлый удар по коленке. – Ауч! Неужели настолько заслужил?       – Заслужил больше. Сегодня акция.       – Ладно, принимается, – он так по-детски тёр колено и тихо рассмеялся, почувствовав облегчение. И этот смех легко подхватил Минхо. – Готов стать твоей персональной грушей для битья.       – У меня нет наклонности бить людей.       – Очень спорное заявление, – стоило Минхо снова немного приподнять ладонь, Джисон быстро отдёрнул ногу и чуть отшатнулся. – Я шучу! Шучу!       Минхо едва заметно улыбнулся и опустил руку обратно, спрятав ее в карман пальто. Воздух между ними снова стал мягче и ощущался теплее, несмотря на ветер, от которого хотелось укрыться. Это был тот редкий, наверное, единственный момент, когда оба чувствовали себя на одном уровне – без масок, без обороны, без присущей их взаимодействию колкости. Подобная искренность полоснула сердце Джисона неожиданно и глубоко. Он отвёл взгляд первым, достал из кармана пиджака пачку, подцепил пальцами сигарету, но даже зажечь её не смог: руки дрогнули, и огонёк зажигалки погас.       Минхо заметил. Но комментировать не стал.       – Я могу поделиться с тобой своим секретом взамен того, что вытянул из тебя, – через несколько минут тишины сказал Джисон, упрямо избегая зрительного контакта. Почему-то сейчас, когда на него смотрели с пылким ожиданием, он растерял былую уверенность. – Я вот гей.       Минхо моргнул. Медленно, будто слово «гей» упало между ними камнем не то чтобы неподъёмным и пугающим, но настолько неожиданным, что даже город замолчал. Он внимательно посмотрел на Джисона, на чьём лице первый раз заиграло напряжение. Плечи поднялись выше, руки сцеплены, взгляд упрямо бегал куда-то из стороны в сторону. Складывалось впечатление, что он задавался вопросом, стоило ли такое говорить.       – Гей? – переспросил Минхо, моргнув подряд раз шесть.       – Гей, – неуверенный кивок. – Ну это те, кому нравятся мужчины.       – Я знаю значение слова, Джисон. Это… и есть твой секрет? – осторожно уточнил Минхо, не столько удивившись, сколько пытаясь правильно подобрать реакцию. Он работал с учениками, жил в Париже, видел разное. Но сейчас… сейчас это касалось не абстрактного человека. Это касалось Джисона, которого пусть и плохо, но он знал.       – Разочарован?       – Нет, скорее немного сбит с толку. Как ты к этому пришёл?       Джисон не сразу ответил. Он словно откашливался без звука, подбирая слова. Давненько ему не доводилось так тщательно раздумывать над откровением. Обычно свою ориентацию он вбрасывал посреди разговора как факт и не переживал о том, как будет воспринята информация. С Минхо нервишки определённо шалили.       Он провёл ладонью по затылку, взъерошил волосы – привычный жест, но сейчас в нём не было бравады. Только растерянность.       – Как я к этому пришёл… – повторил он, пробуя фразу на вкус и вспоминая, – Наверное… никак. Просто однажды понял, что девчонки мне не нравятся. По началу скидывал всё на возраст. Типа, знаешь, как прыщи и подростковый максимализм, пройдёт. Но ничего не прошло.       – Тебе не было страшно?       – Шутишь? Я думал сдохну, пока познавал нового себя, – Джисон нервно и самоиронично хмыкнул. – Тем более Корея – не самое лучшее место для подобных открытий, и уж тем более – признаний.       – А сейчас? Ты не боишься? – Минхо спрашивал аккуратно, неуверенный, как сосед в целом относился ко всей ситуации с принятием, однако его интерес затмевал всё воспитание, поэтому тактичность отошла на второй план.       – Чего именно?       – Осуждения?       – Конечно, всегда найдутся те, кто осудит меня за любое решение, которое не вписывается в их рамки «правильного». Но знаешь, что страшнее? – Джисон всё же зажал сигарету губами, поднёс зажигалку и, укрыв её ладонью от ветра, зажёг. Первая глубокая затяжка слегка вскружила голову. – Притворяться, что живёшь своей жизнью.       Минхо слушал так же внимательно, как и смотрел. Было затруднительно оторвать глаза от серьёзного Джисона, который открывался ему совсем с другой стороны. Образ неряшливого, беспардонного и легкомысленного человека трещал по швам и чуть ли не рассеивался по ветру.       – Я долго ненавидел себя за это, а потом пришёл к одной простой истине: если я перестану быть собой, то зачем я вообще живу, – закончил Джисон свой монолог, расслабленно выдохнув, и с приободрившимся взглядом посмотрел на Минхо. – А ты что?       – Я что?       – Натурал до мозга костей, я так понимаю, – Минхо чуть поморщился, не готовый к вопросу, но подтверждающе кивнул. – Другого я от тебя и не ожидал, зануда.       Они сидели близко, почти плечо к плечу, но и далеко одновременно. На расстоянии находились и их мысли. Минхо думал о словах Джисона, о его силе – жить так и быть тем, кто он есть, не прогибаясь под чужие ожидания. Думал о том, что сам он давно не позволял роскоши быть честным хотя бы с собой, даже в четырёх знакомых стенах маленькой квартирки.       Джисон же слушал дыхание Минхо. По нему легче всего было понять, что творилось у того внутри. И сейчас оно было осторожным, неровным, будто Минхо что-то перевешивал, искал баланс между привычным и новым, обрабатывал информацию. Ему хотелось спросить, поменялось ли отношение из-за услышанного, будет ли сторониться вновь, закончится ли их короткий совместный путь. Но удержал каждый вопрос при себе. Отчасти, потому что побоялся. Но больше – потому что не хотел расстраиваться, не хотел бесполезных иллюзий.       Минуты текли, как река перед глазами – на первый взгляд медленно, но неумолимо. Джисон первым поднялся, отряхнул брюки, ведь всё это время сидел на холодной плите:       – Пойдём? Ощутимо холодает. Ты же завтра снова начнёшь ворчать, что я довёл тебя до воспаления лёгких. Вместо глупого пререкания Минхо кивнул и поднялся следом. Ведь – да, он вполне может в ближайшие дни наехать на соседа, если почувствует недомогание.       Они шли вдоль набережной, неспешно вывернули на основную улицу, дальше мимо знакомых, уже закрытых, кафе и магазинов своего района. Тише, чем после театра. Отныне слова не требовались. Между ними витал странный, не ощутимый ранее приятный комфорт. Для каждого из них вечер нёс свой итог, местами и урок.       Уже у подъезда Минхо проскользнула неловкость. Время перевалило за два ночи. Внутри – двоякое чувство: то ли меланхолия от откровений, то ли желание продлить ещё на короткий миг.       Джисон, заметно продрогший, стоял, переминаясь с ноги на ногу и слегка наклонив голову набок:       – Вот мы и дома. Жаль, конечно, что ты не пригласишь меня отогреться тем самым непонятно пахнущим чаем, который пьешь перед сном. Я бы с радостью посидел у тебя на кухне и обсудил твоё занудство.       – Не хочу, чтобы ты прокурил мне весь потолок, поэтому никакого тебе чая.       Джисон тихо засмеялся – низко, искренне. Минхо покачал головой, привычно закатил глаза и уже хотел повернуться к двери, но вдруг остановился.       Глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями.       – Джисон… – голос прозвучал нежно, тише обычного, мягче. – Спасибо. За вечер.       Джисон, не ожидавший услышать столь неподдельную искренность, изумлённо моргнул пару раз и лишь как-то неверяще таращился.       – Всегда пожалуйста, Минхо.       Между ними, смотрящими друг на друга с тёплыми улыбками, пролетел лёгкий заряд химии. Мимолётно, но ощутимо.       Минхо отступил на шаг, к двери. Джисон – на шаг назад, к своему дому.       И оба отвернулись, когда двери их подъездов одновременно захлопнулись.

–––

      Минхо всегда считал, что тишина – это покой. Но теперь она звучала иначе. Слишком наполненно. Слишком громко.       Прошла всего пара дней с их совместной прогулки после театра. Он жил как обычно: утром – кофе с круассаном, лучезарный сосед в окне, сборы на работу; днём – любимые ученики, беседы с коллегами, а вечером – неспешная прогулка до дома. Всё было так же, как всегда, но между строк что-то изменилось. Париж стал другим.       Другое значительное изменение крылось в восприятии – Джисон теперь был везде: в парне с наушниками, бьющем ритм ногой, в девочке с гитарным чехлом на спине. Даже в собственной руке, когда пальцы леденели, и вспоминалось прикосновение чужой ладони. Ему не нравилось это ощущение, казалось, кто-то поселился в голове без разрешения.       Всё началось с обыкновенной тишины. Одной ночью Минхо просто заметил, что окно напротив тёмное. Ни света, ни музыки, ни привычного силуэта, сидящего на подоконнике с сигаретой и ленивой улыбкой. Подумал, что уехал, наверное. Или спит.       Но на утро окно оставалось закрытым, шторы задёрнутыми, и вечером картина не изменилась. Ни на следующую ночь. Ни через ночь.       Тишина, которая раньше была спасением, теперь беспощадно давила. Она наполняла комнату, обвивала стены, стучала по вискам. Он возвращался с работы и машинально поднимал глаза на соседний дом, ожидая увидеть в чужом окне свет, но ничего. И каждый раз сердце проваливалось всё ниже и ниже.       В школе Минхо стал до ужаса рассеянным. Ученики замечали, как он путал фамилии, забывал темы, отвечал невпопад, а на вопросы о самочувствии отмахивался с поддельной улыбкой. Иногда Минхо смотрел в окно слишком долго, словно пытался увидеть знакомую фигуру где-то там, далеко за пределами школы. Даже коллеги периодически интересовались, не заболел ли он часом, и, если требуется, они могут подменить на занятиях.       Всё откровенно валилось из рук, карандаш ломался прямо под пальцами, стоило приложить чуть больше силы, вода, смешанная с красками, проливалась на листы и портила рисунки, уже музыка в наушниках раздражала. Минхо не мог сосредоточиться. Не мог уснуть. Ночами просто сидел у окна, глядя на мёртвый квадрат напротив.       На подкорке сознания рациональность говорила здравые вещи: Ты беспокоишься? Зачем? Тебе же на него было всё равно. Зачем ждёшь и волнуешься о человеке, которого едва знаешь?       Но он, чёрт возьми, знал. Знал заразительный смех, едкие замечания, проникновенный и изучающий взгляд. Знал шум, который доносился из окна, знал мелодии, которые звучали перед сном. Знал шум. А теперь тишина после них казалась не просто отсутствием звука – она была потерей.       На третий день Минхо не выдержал. Прошёлся мимо соседнего дома, делая вид, что куда-то по делам, но глаза всё время поднимались вверх, на те самые окна. Никаких изменений. Хотелось подняться, но нелогичность собственных желаний останавливала его. Глупая тревога в груди мешала дышать и не отпускала, поэтому он стоял на улице, как идиот, опустошённо всматриваясь в хмурое небо, пока не начался мелкий дождь. Только тогда Минхо вернулся домой с ощущением, что оставил важную частичку себя на другой стороне улицы.       Прошла неделя. Семь длинных, одинаковых дней. Париж шумел, жил, смеялся, а Минхо точно выцвел. Каждое утро смотрел в закрытое окно Джисона. Каждую ночь ложился в холодную постель, где не мог уснуть без привычного фонового звука, без гитары, бурчания, и всего того, что обычно делал сосед.       Периодически ему снились сны, как в окне напротив мелькает знакомый силуэт, машет ему и привычно закуривает сигарету. После таких снов Минхо просыпался с дырой в груди и позорным осознанием: всё, что он упорно выстраивал годами, рухнуло под натиском непредсказуемого парнишки. Ему нужен был этот шум. Нужен был кто-то, кто вбивал бы ритм в идеальные стены порядка. Нужен был низкий мелодичный голос, чтобы не сойти с ума.       Теперь тишина была не покоем, а невыносимым наказанием. Париж в одночасье стал глухим, и Минхо вместе с ним.       В пятницу дождь снова опустился на город. Минхо устало возвращался домой, совсем неторопливо, периодически врезаясь в спешащих прохожих. Никто не извинялся, никто не останавливался, один лишь Минхо иногда делал паузы и опускал зонт, позволяя дождю накрыть себя. Жалкое подобие ощущения жизни.       Когда он наконец пришёл домой, время, наверное, было уже позднее. Минхо не смотрел, оно не имело смысла. Он включил свет в коридоре, лениво дошагал до кухни, поставил чайник, и уже машинально двинулся к окну – выученное действие последней недели. Никаких ожиданий, пустота в глазах, он уже почти привычно отвернулся.       Но вместо разочарованного принятия, окаменело замер. Из окна напротив ярко горел свет, на подоконнике снова появилась знакомая фигура. Сигарета в руке. Тот же силуэт, та же посадка, тот же небрежный наклон головы. Минхо не сразу понял, дышал ли он. Просто стоял, глядя, и боялся моргнуть. Вдруг исчезнет, как мираж.       Джисон заметил его давно, молчаливо наблюдал за рутинным передвижением. И, стоило соседу подойти ближе, как ни в чем не бывало махнул рукой, улыбнулся, словно прервал их диалог всего на минуту.       Минхо, сжав ладони, распахнул окно. Воздух ворвался в комнату вместе с запахом дождя и сигарет.       – Где ты был? – неуверенность и страх сыграли свою роль, голос дрогнул, несмотря на огромное усилие выглядеть непринуждённо. Джисон пожал плечами.       – Да просто уезжал.       – «Просто»? – Минхо горько усмехнулся, не веря, что человек мог так спокойно говорить, пока он изводил себя мыслями. – Тебя не было ни слышно, ни видно целую неделю! И сейчас ты возвращаешься и говоришь, что просто уехал? Почему у тебя всегда всё так просто? Я думал… – он резко осёкся, но эту осечку ему не собирались спускать с рук.       – Думал что? – Минхо отвёл взгляд.       – Ничего.       – Ты волновался, – констатация факта сопровождалась слабой улыбкой.       – Нет. Всего лишь надоела тишина.       – Ну конечно. А зануда и тишина у нас, значит, больше не вечные любовники, – усмехнулся Джисон, на что Минхо смерил его озлобленным взглядом. – Ладно, ладно. Без шуток. Я уезжал к другу выступать на фестивале.       У Минхо внутри всё кипело от бессилия, и разом захлестнули накопившиеся эмоции: злость, облегчение, раздражение, даже стыд за то, что он сейчас вёл себя несвойственным образом. Смешалось абсолютно всё.       – Ты мог хотя бы предупредить, – выдохнул он наконец. Джисон посмотрел на него двояко, его взгляд был слишком пристальными и нечитаемыми, чтобы правильно истолковать.       – Для чего? Я, вроде как, не обещал быть частью твоего расписания.       – Я… – начал Минхо, но снова запнулся. Внезапное осознание, как глупо он, должно быть, выглядел и звучал, вызывало желание сбежать прочь. От себя в первую очередь.       – Ты… что? – Джисон аккуратно подталкивал его, словно направлял к тому, что должно было прозвучать. Как если бы он уже всё знал. Этот тёплый взгляд, лучезарная улыбка на губах и ласковый голос не оставили Минхо выбора.       – Я привык к тебе и твоему шуму. Вот и всё, – робкое признание почти обжигало. Минхо боялся своих мыслей, вдвойне было страшно произносить их вслух. Сильнее страх сковывал из-за молчания с другой стороны. За эти чересчур долгие секунды он успел себе надумать много чего.       – Привык? – мягко переспросил Джисон, и в его голосе прозвучала настолько неподдельная нежность, что у Минхо громко отозвалось сердце. – Что ж, это очень хорошо. Только в следующий раз, пожалуйста, не пытайся убедить себя в том, что тебе всё равно, – Джисон затушил сигарету и как-то резко спрыгнул с подоконника в комнату, исчез с поля зрения на минуту, а когда вернулся к окну, то кинул в Минхо клочок бумаги, прикреплённый к брелоку в виде мини-гитары. – А ещё лучше – сразу звони. Так уж и быть, впишусь в твой скучный распорядок дня.       Дожидаться от Минхо ответа он не стал, потому что тот, подобно статуе, долго гипнотизировал крошечный листочек с номером телефона. Джисон смутно догадывался, что творилось в голове у соседа, однако и собственные мысли требовали срочного пересмотра.       Он точно знал, что ему нравится Минхо. Окончательно убедился в этом сейчас, как только увидел. Первое время для него их общение было не больше чем интересным увлечением: земляк в чужой стране, такой отстранённый, до жути правильный, ворчливый. Джисона забавляло дразнить Минхо, действовать на нервы, дёргать по поводу и без. Иногда он специально создавал лишний шум, говорил и смеялся громче без особой надобности, чтобы привлечь внимание и понаблюдать за реакцией. Ему нравился сам факт того, что Минхо всегда оправдывал его ожидания и, как по щелчку пальцев, выходил из себя. Но чем больше он смотрел, чем больше слушал и узнавал, тем быстрее падал в пучину влюблённости. Сначала лёгкая заинтересованность, затем – желание разгадать секреты, хранящиеся за высокой холодной стеной, а теперь…       Теперь же Джисон хотел видеть яркий свет настоящего Минхо, делить с ним не только смех и улыбки, но и печаль, проводить уютные вечера вместе. И то, что Минхо был натуралом, его ни капли не останавливало. Когда-то и он им был.       А ночью, в качестве извинения, Джисон сидел на подоконнике и, тихо играя на гитаре, напевал песню, которую начал писать. Песня, которая могла принадлежать лишь одному Минхо.

–––

      После возвращения Джисона, возникло непередаваемое ощущение, что всё встало на свои законные места. В окне напротив снова горел свет, музыка доносилась из комнаты, периодически из неё же прилетали в его гостиную листки с текстом и припиской ниже: «как тебе?» – в редкие моменты, когда Минхо был занят. Ведь зачастую он всегда шёл к окну, куда уже поставил удобный стул, садился и тратил полночи на разговоры, категорически наплевав на сон. Их общение протекало настолько естественно и легко, как если бы они знали друг друга годами, а не… Минхо понятия не имел сколько. В один момент Джисон просто появился, снёс его, влился в размеренные будни и, засев в голове, бессовестно там прописался.       Только теперь Минхо совсем не понимал, где заканчивалась привычка и начиналась зависимость. Ведь каждый день он всё больше тянулся к Джисону сам. Он настойчиво убеждал себя, что всё под полным контролем, ничего противоестественного, но стоило услышать звук гитары, похожий голос или смех, всё в нём содрогалось и скручивалось в тугой узел. И это рушило его представление о естественном.       Как-то утром Минхо торопился на работу, потому что опаздывал – проспал. Впервые за долгие годы жизни во Франции. Не было времени ни на кофе дома, ни на то, чтобы забежать по дороге в кофейню. День уже обещал быть не самым благоприятным.       – Эй, зануда! – раздалось за спиной, когда он чуть ли не бегом миновал привычные магазинчики.       Минхо обернулся и увидел Джисона, сидящего на ступеньках недалеко от его любимой кофейни. Тот жевал круассан, из которого вытекала шоколадная начинка, потягивал кофе из соломинки и при этом выглядел абсолютно довольным собой.       – Опять следишь? – спросил Минхо, приподняв бровь, и бросил короткий взгляд на наручные часы. Он мог позволить себе потратить пару-тройку минут, всё равно ведь опоздает, даже если побежит сейчас на всех порах.       – Ничего подобного, – Джисон, с его фирменной ухмылкой, медленно подходил ближе. – Просто у меня невероятный талант оказываться рядом с тобой в самые неловкие моменты.       – И зачем?       – Зачем мне твои позорные моменты? Или зачем я здесь? – он притворно задумался и беззаботно пожал плечами. – Я люблю это место. Здесь кофе с удивительно ужасным привкусом горечи. Прямо как у тебя сейчас настроение.       Минхо вздохнул и как-то обессиленно покачал головой. От Джисона, если честно, другого он и не ожидал.       – Ты неисправим, а я дурак, раз потратил драгоценную минуту, думая, что ты хочешь сказать что-то важное, – глаза зацепились за уголки губ, непроизвольно вырвался едкий смешок. – М-да, не от человека, с размазанным по лицу шоколадом, ожидать серьёзности.       Минхо вытащил из внутреннего кармана пальто сложенный платок, который поспешно протянул соседу, но тот не торопился его принимать. Вместо этого Джисон сделал ещё шаг ближе и подставил лицо с хитрой улыбкой. Минхо этот жест встретил с недоумением и недоверием.       – У меня руки заняты, я не могу вытереть сам, – почти пропел сосед и, в подтверждение собственных слов, прошуршал пакетом в левой руке и поднял выше правую с бумажным стаканом.       – Какой же ты надоедливый, – Минхо закатил глаза и вытер шоколад с чужого лица, специально приложив максимум силы и небрежности. Джисон пытался возразить, но его быстро заткнули, проведя платком и по губам. – Всё, у меня больше нет ни времени ни желания.       – Премного благодарен. А это тебе, – Джисон протянул пакет с лого кофейни, в котором лежал сэндвич и подписанный стакан с латте. Минхо вопросительно взглянул на него. – Ты же проспал? Перекуси по дороге.       Недоумение на лице проступало сильнее. Он метал взгляд от содержимого пакета к соседу и обратно, пока не обратил внимание на опустевшую руку. Осознание чужой шалости пролетело по нему ударом молнии, столь мощной, способной разрушить всё недовольство. Это и случилось. Минхо не мог злиться на Джисона, который, заметив чужой понимающий взгляд, с глупым видом хлопал глазами, якобы не при делах. Никаких коварных целей.       – Спасибо, – улыбнулся Минхо. – А теперь мне точно пора.       – Хочешь, провожу?       – Я не ребёнок.       – Не сомневаюсь. Но у тебя порой такое лицо, будто ты сам себя боишься оставлять одного.       Минхо отвернулся и просто помахал. В груди тепло обжигало, улыбка на губах плыла и не поддавалась контролю. До безумия приятно было получать заботу. И совсем немного страшно.       Джисон же неотрывно смотрел ему вслед, словно собирался запомнить каждый шаг. В его взгляде сейчас обнажалось столько любви и ласки, что если Минхо вдруг обернулся бы, то сразу всё заметил. А ведь Минхо был тем ещё дураком по части чтения эмоций. Тем не менее, Джисону хотелось называть его своим дураком.       – Ли Минхо! – крикнул он так громко, чтобы точно было слышно на другом конце улицы, где сосед уже собирался сворачивать за угол. – Не хочешь вечером ко мне на рамён?       То, как быстро Минхо понял и покраснел, а после поспешил скрыться, заставило Джисона присесть на корточки с истеричным смехом. Он крепко держался за живот, пытался отдышаться и с трудом сдерживался, чтобы не побежать следом.       – Чёрт, – вздохнул он и, прикусив губу, опустил голову, – как же сильно я попал.              Их якобы случайные встречи начали происходить намного чаще: на улице, в овощной лавке у дома, в художественной галерее, даже у школьных ворот. И каждый раз это «случайно» звучало всё менее правдоподобно.       – Париж маленький город, – однажды уверенно заявил Джисон, когда Минхо в очередной раз поставил под сомнение его спонтанное появление перед школой.       – Для тебя слишком маленький.       И всё же домой они всегда возвращались вместе.       По вечерам Минхо пытался рисовать, но вместо чего-то абстрактного, на бумаге появлялись чётко узнаваемые черты: глаза, губы, плечи. Он раздражённо разрывал лист и уходил от мольберта прочь, переключая внимание на книги, но на следующий день всё повторялось вновь.              В один из таких дней Минхо вернулся домой позже обычного из-за небольшого корпоратива с коллегами. Он валился с ног, еле нашёл силы, чтобы переодеться и подготовиться ко сну. Джисон, ожидаемо, уже сидел на подоконнике и не громко играл на гитаре. Мелодия была новая, чувственная, от неё веяло тоской.       Минхо ненадолго остановился, облокотился на стену, скрестил руки на груди и вслушался, прикрыв глаза. От этой музыки, от хрипловатого голоса хотелось дышать и задохнуться одновременно. Чем дольше он слушал, тем сложнее было вернуться в реальность. Желание раствориться в мелодии, уносившей его усталость и тревоги, казалось непреодолимым.       Когда Минхо наконец открыл глаза, после долгих, мучительных переговоров с самим собой, Джисон уже смотрел на него. Слово «проникновенно» было недостаточным, слишком скромным описанием.       Его взгляд не просто приковал Минхо, он его цепко удерживал на месте. Прожигал ровно настолько, чтобы не спугнуть, и согревал достаточно, чтобы хотелось остаться в поле зрения ещё на миг. Глаза Джисона пусть и выглядели расслабленными, в них горел мягкий, тихий ночной костёр, который звал подойти ближе, погреться, и призывал отпустить все страхи. Он смотрел так, словно видел Минхо насквозь, признавался без слов. Без давления. Без ожиданий. Без тени осуждения. Только искренний интерес, нежная осторожность и что-то ещё. Что-то, от чего у Минхо едва заметно подкосились ноги и перехватило дыхание.       Это не было ни смущением ни страхом. Скорее напоминало хрупкое ощущение, возникавшее, когда кто-то смотрел на тебя как на самое важное и драгоценное, которое нельзя было потерять. В этом взгляде теплилось странное, почти невозможное сочетание: трепет, граничащий с отчаянием, и уверенность, как если бы Джисон уже знал, что Минхо не отвернётся первым, не уйдёт. И он действительно остался, потому что не смог сдвинуться с места, поглощённый Джисоном. Их взгляды крепко держали друг друга, мир вокруг исчез, оставив только этот оглушающий диалог.

«Я уберегу тебя, даже если будет больно, приму все твои раны

Для меня ты уже грех, ты – грех»

      Тихо запел Джисон своим бархатным, низким голосом с лёгкой хрипотцой, которая рождалась из бессонных ночей, из дыма сигарет. Пение было неидеальным, оно имело шероховатости, и каждая нота, каждое слово оставляло маленькие царапины на груди.

«Разгорись для меня, ещё ярче, пожалуйста,

Заставь меня сиять, даже в тёмную ночь

Мне не страшно, если в ней будешь только ты

Я видел тебя сотни раз, но этого всё ещё недостаточно»

      Минхо смотрел не моргая, слушал почти бездыханно. В голосе Джисона было слишком много всего: усталость, надежда, отчаяние и то, что он не хотел распознавать, даже если призрачно понимал. Джисон не просто пел текст, который писал ночами напролёт – это была исповедь, умело спрятанная в мелодию. Исповедь, поселившая в душе Минхо смуту.       – Мне приятно иметь аудиторию, но уже поздно, – Джисон остановился, кивнул так, будто показывал идти к кровати, и устало улыбнулся. – Ложись спать, Минхо, тебе рано вставать.       Подобного зачарованному, Минхо без лишних слов прикрыл окно, поменяв положение створки на откидное, чтобы поступал свежий воздух, и, коротко махнув, скрылся с поля зрения. И вплоть до момента, пока окончательно не уснул, он слушал тихий аккомпанемент гитары и убаюкивающий голос Джисона.

–––

      – Ты свободен в субботу вечером? – невзначай спросил Джисон в обычный четверг по пути домой. Он опять ожидал у ворот школы, но в этот раз честно признался, что пришёл проводить.       – Зачем спрашиваешь?       – Хочу показать тебе Париж.       – Уверен, что и без тебя хорошо его знаю, – по-привычке Минхо закатил глаза и ускорил шаг.       – Всё же ни один закат не сравнится с закатом твоих прекрасных глаз, – мечтательно вздыхал Джисон позади и поспешил сменить тему, пока угрюмая тучка спереди не успела среагировать. – Но нет, не тот, где улицы со скрипкой, акварельные выставки и наигранный смех. Я про настоящий Париж, где люди живут на полную.       – Я живу.       – Нет, мой милый Минхо, ты существуешь. Я заберу тебя в восемь, только оденься попроще. И без преподавательской осанки, пожалуйста.       Минхо собирался отказаться, но засевшее в голове «мой милый Минхо» сбило его с намеченного маршрута. Там уже и любопытство просилось наружу, проснулось дремлющее желание. И вот он уже согласно кивал в прострации.       – Напиши адрес, я доеду сам.              Суббота наступила чересчур быстро. Минхо как будто успел моргнуть всего один раз, и оказался у метро, нервно осматриваясь по сторонам. Он никогда не курил и не пытался, но сейчас как никогда хотелось начать. В этой части города ему не доводилось бывать довольно часто, поэтому тут Джисон прав – это не жизнь с акварельной картины в галерее.       К счастью, его не заставили долго ждать, учитывая, что приехал он на двадцать минут раньше. Джисон бежал к нему в кожаной куртке нараспашку, светлых свободных джинсах с обвесами на ремне и в ботинках с массивной платформой. Под чёрной просвечиваемой майкой неплохо виднелись тату, а под светом фонарей чётко проглядывался пресс. Минхо глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он уже жалел, что согласился.       – Так и знал, что ты приедешь раньше, – рассмеялся Джисон, подбегая ближе. – Но главное, что ты правда приехал. Думал, сбежишь.       – Я всё ещё могу сделать это сейчас.       – М-м, поздно.       Оценивающий, заинтересованный взгляд Джисона быстро прошёлся по Минхо, который слабо смутился и отвернулся. Он действительно оделся просто, как только смог: чёрная рубашка, тёмно-серые брюки, ботинки и куртка. Из аксессуаров не было ничего интересного: обычные серьги-кольца небольшого размера, на шее – серебряная цепь с непримечательным кулоном в виде полумесяца.       – Выглядишь превосходно. Ты превосходен, – подметил Джисон и ловко, чтобы лишить возможности на побег, схватил ладонь Минхо, переплетя пальцы. – А теперь пошли. Это, кстати, свидание.       Минхо вошёл в рок-кафе, и словно очутился в совершенно ином мире, в котором даже воздух ощущался плотнее, насыщеннее. Смешанный запах алкоголя, прогретого дерева, металла и сигарет невыносимо бил по носу. Голова начинала пульсировать с первых секунд.       Само заведение выглядело довольно стереотипно, Минхо ожидал что-то из ряда вон выходящее, но всё выглядело по-своему эстетично: неоновые вывески, виниловые диски в рамках. Стены также украшали инструменты: винтажные телекастеры с потертыми гранями, аккуратно отполированные клубные гибсоны, старые бас-гитары, хранившие память о чьих-то ночных репетициях. Между ними висели чёрно-белые фотографии групп, выступавших в этом же зале десятилетия назад.       – Добро пожаловать в мой мир, – радостно проговорил Джисон и развёл руки в стороны. Кто-то мгновенно перехватил его ладонь, затянул в дружеское объятие и поприветствовал со словами, что давно не появлялся. Таких было несколько, все они тянулись к Джисону, как к свету, и в этот момент Минхо обратил внимание на присутствующих и вслушался в разговоры – в кафе находились одни корейцы.       – Здесь не бывает местных? – поинтересовался Минхо, когда сосед вновь встал рядом. – Тут только…       – Корейцы, ага. Поэтому и люблю это место. Порой не хватает чего-то родного, я всегда обитаю тут.       – Всегда? Они говорили, что тебя давно не… – Джисон смотрел на него так многозначительно, что Минхо не мог не понять, поэтому замолчал, неловко покашливая, и вернулся к осмотру помещения.       На стенах – постеры Nirvana, Queen, The Clash. У бара сидели люди с пирсингом и с обилием татуировок на крошечной сантиметр кожи, кто-то смеялся, кто-то спорил о музыке. На небольшой сцене, где казалось, каждый болт знал своё место, уже играли музыканты. Пол слегка вибрировал от низких частот – не громко, но достаточно, чтобы чувствовать музыку не только ушами, но и коленями, и рёбрами. Чужие разговоры, звон бокалов, стук каблуков по деревянному полу создавали фоновую рябь, которая удивительным образом не мешала, наоборот, формировала целостную картину места. Джисон сразу повёл Минхо к столу возле сцены. Он двигался уверенно, свободно, как человек, принадлежавший этому миру. Минхо же шёл осторожно, словно в музее, пытаясь вобрать в себя все детали сразу. Когда они сели, гитарист закончил выступление: слайд по струнам вышел настолько чистым и точным, будто вырезал пространство вокруг.       – Расслабься, – улыбнулся Джисон, заметив чужое напряжение. – Здесь не кусаются. Почти.       – Здесь слишком громко.       – В этом и смысл. Иногда нужно, чтобы всё вокруг звучало громче наших мыслей.       Минхо смотрел на сцену, где сменился вокалист, и первое время ему было неловко. Слишком дико, слишком чуждо. В груди что-то постепенно откликалось, но не было до конца понятно, что. Может, энергия. Может, свобода, переполнявшая это место. А может быть, то, чего он давно не испытывал. Джисон наблюдал за ним с лёгкой, довольной улыбкой, это Минхо замечал на периферии.       – Нравится? – Джисону пришлось наклониться ближе, чтобы его вопрос точно достиг адресата, но из-за этого действия Минхо вздрогнул.       Он не нашёл ответа, лишь смотрел на сцену, на людей, и чувствовал, как этот хаос обволакивал.       – Это… другое, – наконец произнёс он. – Не то, чтобы я влюбился, но тебя понять можно.       – Лучше, чем ничего, – хмыкнул Джисон, постукивая пальцами по столу, ловя ритм барабанов. – Здесь каждая царапина имеет историю. Каждый звук – след чьих-то чувств. Здесь никто не играет, чтобы понравиться кому-то или впечатлить. Здесь играют, потому что иначе не могут. Нет музыки – нет жизни.       Джисон не хвастался, всего лишь показывал свой мир. Открыто, без попыток казаться круче, чем есть. Но в глазах Минхо сейчас он, почему-то, был самым крутым.       Музыка зазвучала громче, эмоции переполняли лица присутствующих. Свет сменил оттенок – больше красного, меньше синего – и в этот момент Джисон будто переключился на другой диапазон восприятия. Он сидел рядом, но ощущение было таким, будто находился в ином пространстве. Гитарист взял первые ноты – протяжные, уверенные, в которых Джисон практически растворялся на глазах. Не театрально, не демонстративно.       По-настоящему.       Он качал головой в такт, пальцы продолжали танцевать по столешнице не просто в ритм, а в еле уловимые нюансы между ударными. Джисон тонко улавливал все переходы, которые большинство людей даже не слышали. С каждой чистой высокой нотой вокалиста в глазах его разгоралось целое необъятное пламя. Минхо сразу это заметил, ведь неотрывно наблюдал за ним одним.       Чем дольше Минхо смотрел, тем глубже понимал, насколько блёклым был на фоне соседа. Джисон выглядел чертовски живым и свободным. Минхо никогда его таким не видел. Ни дома на подоконнике, ни во время шуток, ни когда тот бегал за ним хвостом, придумывая сотни отговорок. Сейчас он выглядел поистине свободным, и Минхо бесстыдно запоминал каждое выражение, замечал все оттенки восторга.       Джисон не просто слушал музыку и наслаждался ею – он жил в ней, проживал её.       И, почему-то, увидеть это оказалось… невыносимо. Невыносимо красиво. Невыносимо захватывающе. Донельзя привлекательно.       Минхо не отводил взгляда. Всё в Джисоне запоминалось само собой: линия шеи в красноватом свете, мелкое движение кадыка, когда тот сглатывал, пульсация скулы, чуть взъерошенные волосы, тень ресниц на скулах, подведённые карандашом глаза, пальцы, беспорядочно стучащие по столу и играющие собственную партию поверх услышанного.       Сцена завораживала, зал шумел, но Минхо слышал лишь один звук – дыхание рядом. Впервые за много лет он почувствовал вдохновение. Не только художественное и танцевальное, но и человеческое. Вечер был шумным, ярким, насыщенным, и вопреки всему – до безумия правильным.       Кафе они покинули уже через час, чему Минхо крайне удивился. Но Джисон снова затирал про собственное джентльменство и нежелание спугнуть, поэтому повёл в другое место, которое также назвал любимым.       – Ты серьёзно собираешься подняться? – спросил Минхо, смотря на лестницу старого театра, ведущую на крышу.       – Конечно, – непринуждённо ответил Джисон, словно лазать по крышам для него было совершенно естественно. – Это лучшее место в Париже.       – Не думаю, что хочу видеть Париж настолько близко к небу.       – Тебе понравится, – когда Минхо неуверенно поглядывал на шаткую лестницу, Джисон заметил слабую дрожь. – Ты боишься высоты?       – Сильнее, чем ты можешь себе представить.       – Я буду рядом. Обещаю.       Джисону хотелось верить, не то чтобы сосед так уж часто вызывал доверие, но как только протянул руку, Минхо её без колебаний взял.       Лестница скрипела под ногами. Каждый шаг сопровождался внутренним криком неистового сожаления. Воздух становился всё холоднее, и чем выше они поднимались, тем сильнее стучало сердце. Минхо старался не смотреть вниз, но один раз всё-таки обернулся, и поток света под ногами заставил его на секунду замереть. Джисон, поднимавшийся следом, мгновенно его успокоил самым глупым, по мнению Минхо, но очень действенным способом – он запел. Джисону требовалось просто создать звук, чтобы Минхо мог расслабиться. Сумасшествие.       Когда они, не без паник Минхо, всё же забрались на крышу, город открылся полностью. Огни Эйфелевой башни дрожали вдали, над ними – звёзды, под ними – целый океан света. Минхо так и замер недалеко от лестницы, не решаясь двигаться дальше.       – Не бойся, – почти прошептал Джисон, подойдя сзади. Он встал чуть ли не вплотную, обхватил ладонью за талию – уверенно и нежно. Тепло его руки пробилось сквозь ткань рубашки. – Просто сделай шаг. Всего один шаг.       Минхо вдохнул, воздух обжигал лёгкие, но он послушно шагнул вперёд. Чувствовал, что Джисон не отпускал его. Горячее дыхание у уха сбивало с ног, с мыслей, по спине пробежал табун мурашек.       – Видишь? – шептал Джисон. – Здесь не страшно. Здесь красиво.       Минхо молчал. Не мог ответить. Город перед глазами расплывался, ему было тяжело сосредоточиться на красоте Парижа, когда вся концентрация уходила на ощущение тепла за спиной. Он чувствовал крепкую, обжигающую ладонь Джисона на своей талии, и рвано дышал. Хотел отстраниться, но передумал – не потому что боялся упасть, а лишь из-за того, что осознание собственного спокойствия накрыло с головой. Ему снова стало очень спокойно. Настолько, что он даже закрыл глаза, чтобы прочувствовать этот момент душой.       Заметив, как Минхо в его руках расслабился, Джисон осторожно положил голову ему на плечо и тихо проговорил:       – Иногда, чтобы не упасть, нужно позволить кому-то держать тебя.       Минхо совсем не понимал, какие эмоции в нём преобладали, только ощущал дыхание, которое будто подстраивалось под его собственное, и полный эмоциональный резонанс, в котором находились их сердца.       – Всё ещё страшно? – спросил Джисон нежно, а сердцебиение выдавало волнение.       – Да, – выдохнул Минхо. – Но уже меньше, чем раньше.       – Хорошо. Значит, ты ещё умеешь жить.       Минхо усмехнулся и, открыв глаза, обернулся. Джисон не отошёл, но слегка отодвинул голову. Он находился неприемлемо близко, смотрел непозволительно ласково и улыбался так ослепительно, что огни всего Парижа не могли составить конкуренцию.       – Это твой способ терапии? – почти шёпотом говорил Минхо, стараясь звучать хоть немного уверенно и расслабленно, ведь точно знал – добавит немного громкости, и голос дрогнет от волнения.       – Мой способ показать, что страх – тоже часть движения.       – Ты странный.       – Да неужели? – рассмеялся Джисон. – И это говоришь мне ты, зануда?       – Я к тому, что ты живешь так, будто абсолютно ничего не боишься.       – Что ж, а ты, наоборот, живёшь, будто боишься всего на свете. Мы идеально уравновешиваем друг друга.       – Ты снова говоришь глупости, – не выдержав зрительного контакта и близости, Минхо вновь отвернулся. Джисон довольно усмехнулся, прижал к себе крепче и вновь уложил голову на плечо.       – Возможно. Но тебе сейчас не страшно и для меня это главное.       Минхо впервые не пытался что-то контролировать. Он просто стоял в тёплых объятиях Джисона и позволял себе жить в этом тихом моменте, наблюдая за удивительным городом огней. Не хотел ни о чём думать, анализировать и нагружать голову. Просто позволил обоим насладиться живописной красотой ночного города.

–––

      Минхо проснулся около десяти. Луч света пробивался сквозь шторы и ложился на пол, разделив комнату на полосы – тёплые и холодные. Он лежал на спине, глядя в потолок, и ловил странное ощущение изменений: то ли комната внезапно стала выглядеть иначе, то ли город сегодня совсем не засыпал, поэтому с утра шумел громче обычного. То ли причина крылась в нём самом.       Не желая разбираться, Минхо попытался снова заснуть, но и тогда покой ему не снился. Перед глазами появилась крыша – где прохладный ветер касался лица и играл с волосами, где горячая рука обнимала его за талию, где обжигающее дыхание ласкало кожу, где два сердца бились в унисон.       – Какого чёрта, – прошипел Минхо и подскочил с кровати. Воспоминания оставались настолько свежими, что он мог призрачно ощущать руки Джисона на себе. Они не вызывали отвращения, скорее наоборот, и поэтому к горлу подступала тошнота.       Желание забыться и вычеркнуть из головы события ночи вылились в упорной труд на холсте. Минхо подготовил краски и кисти, воду, несколько дополнительных холстов, но даже первый оставался девственно чистым первые двадцать минут – брал кисть в руки, откладывал, пустыми глазами всматривался в полотно и так по кругу. В голове звучала песня, которую он слышал каждую ночь и почти выучил. Эта ночь исключением не стала – Джисон убаюкивал его новыми строками после прогулки.

«Для меня ты уже грех

Я не могу отказаться, ведь ты слаще, чем зло

Ты можешь разгореться и обжечь меня, стоящего рядом

Если тебе нравится – для тебя я могу стать кем угодно

Ты можешь поранить меня, мне всё равно

Можешь меня полностью сжечь

Но я отличаюсь от тех, кто сразу сбегал

Тебя я уберегу»

      То, как они звучали его голосом, с этой странной, болезненной теплотой. Это не должно было его волновать, не должно было запомниться, но стоило вспомнить с какой интонацией Джисон напевал, внутри всё переплеталось и пронизывало дрожью.       Минхо сжал кисть в руке и сделал первый мазок. Потом второй. Третий. Ни о чём не думая и не планируя, просто водил кистью, как в танце – почти забытом, но до боли знакомом. Краски ложились на холст хаотично, смело, в тонах заката и дыма. И где-то посреди цвета постепенно вырисовывались контуры: широкие плечи, шея с проступающими венками, улыбка, которую невозможно было спутать.       Минхо резко остановился. Грудь вздымалась от ритмичного дыхания, к лицу прилип жар, он весь подрагивал в напряжении из-за понимания, кого именно писал.       Это был не прямой портрет, всего лишь силуэт, свет, который повторял форму и черты лица, размытый, как отражение на стекле. Но достаточно узнаваемый. Минхо отступил на шаг и долго стоял, всматриваясь. Чем дольше гипнотизировал рисунок, тем сильнее накатывало чувство, от которого хотелось закрыть глаза, закричать, сбежать. Исчезнуть. Этого не должно было случиться. Оно не могло произойти. Только не с ним.       Минхо нетерпеливо и небрежно вытер кисть, готовый переписать, но рука дрожала. Краска размазалась, превратив контуры в нечто расплывчатое, почти абстрактное, как он и хотел, тем не менее остался чёткий след, как пятно, которое уже невозможно было стереть.       Через час, когда Минхо более менее отошёл от состояния паники, гостиную наполнил запах табака. От мимолётной мысли, что Джисон проснулся и курил, сидя на подоконнике, его прошибло током. Он неуверенными шагами подошёл к окну, чтобы убедиться – тот действительно сидел, глядя куда-то поверх крыш. Взгляд хмурый, без привычной живости в глазах. Джисон обратил на него внимание сразу же и расплылся в мягкой улыбке.       – Выглядишь паршиво, – заметил Минхо, как только увидел тёмные круги под глазами. – Ты хоть спал?       – Сегодня не особо вышло.       – Поэтому ты в отместку решил отравить воздух всему кварталу? – Джисон рассмеялся совсем тихо, для Минхо же его смех звучал вплотную, как если бы тот снова шептал на ухо.       – Не хочешь кофе? Я как раз собирался выйти и немного прогуляться.       – Я уже заварил. И не горю желанием что-либо делать сегодня, – как-то сухо проговорил Минхо, бегая глазами по чужим окнам, лишь бы не наткнуться на разочарование в лице напротив. В голове разворачивалась настоящая бойня между головой и сердцем, столкновение противоречия и рациональности, которые звучали невыносимо громко. Минхо не мог находиться один в замкнутых стенах. – Но ты можешь прийти ко мне. Налью тебе чашку, так уж и быть.       – Уже лечу.       Верный своим словам, через десять минут Джисон уже сидел на кухне Минхо и неторопливо разглядывал квартиру. Он был удивительно тихим, выглядел выжатым и обеспокоенным. Не задавал вопросов, не шутил, не пытался даже завязать разговор – просто тихо пил кофе и смотрел на ровные стены. Однако слишком уж идеально Джисон вписывался в атмосферу его квартиры. Словно всегда здесь жил.       – У тебя что-то случилось? – осторожно поинтересовался Минхо, ближе подвинув тарелку с сэндвичами, которые сделал наспех.       – Нет, просто ночь была длинной.       – Закончил писать?       – Можно сказать и так, – пробормотал Джисон без энтузиазма, с какой-то неприятной досадой в голосе. Он мешал кофе ложкой слишком задумчиво и долго, а потом внезапно посмотрел с грустью в глазах. – Могу я тебя обнять?       Минхо растерялся. Вроде и расслышал правильно, но в то же время было похоже на галлюцинации. Прямой вопрос сбивал с равновесия, беспощадно выбивал уверенность и принципы. Пока он думал, как ответить, Джисон уже качал головой, вставая из-за стола.       – Забудь, прости. Голова не соображает из-за недосыпа. Я пойду.       Джисон скользнул взглядом по комнате, когда торопливо двигался к выходу, и остановился, зацепившись глазами за картину. Он не стал подходить к мольберту, чтобы рассмотреть, всё и без того было прекрасно видно, потому что Минхо напрочь забыл о том, что несколькими часами ранее рисовал.       – Красиво. Даже в размытом испорченном виде. Кто это?       – Не знаю, просто тень, – Минхо избегал взгляда соседа, мысленно себя пожирал за оплошность и старался занять дрожащие руки хоть чем-то, поэтому принялся убирать со стола. – Я давно не рисовал, вот и не вышло ничего.       – А по-моему очень даже вышло. Эта тень смотрит так, будто боится, что я её узнаю.       – Я не тебя рисовал, – слишком быстро выпалил Минхо, почти машинально, словно защищаясь. Но подобной реакцией он только усугубил своё положение, ведь Джисон смотрел на него с полным пониманием, принятием и точным знанием.       – Я и не говорил, что меня, – он медленно обулся, снова расплылся в яркой улыбке и открыл дверь. – Ты сам сказал это. Спасибо за кофе, Минхо.       Дверь закрылась, и вместе с её гулким хлопком провалилось сердце Минхо, которое он никак не мог утихомирить. В голове эхом звучали собственные слова: «Я не тебя рисовал», – которые мучительно давили и терзали. Ложь, не сумевшая стать «во благо». Минхо определённо точно рисовал Джисона – единственного человека, возродившего его вдохновение.       Больше терзаний началось с банальной необходимости музыкального сопровождения. Минхо устраивал для своих учеников небольшой мастер-класс, чтобы показать живопись вне академических рамок, дать им почувствовать всю палитру, движение, жизнь. И где-то между списками материалов и организационными мелочами он невзначай подумал о Джисоне. Мысль пришла как нечто само собой разумеющееся: «Он мог бы сыграть и разбавить атмосферу».       Но стоило напечатать сообщение – внутри всё перевернулось вверх дном. Он смотрел на буквы, перечитывал и уже жалел, с лёгким шлейфом ожидания встречи. Последние несколько дней проходили в серых тонах, они практически не виделись, лишь на короткие мгновения приветствовали друг друга утром.

Нужен музыкант

Приходи, если есть время

      В назначенный день Джисон появился на пороге арендованной мастерской вовремя. На лице выученная беззаботная улыбка, за спиной – гитара. Он вошёл легко, уверенно и озаряя помещение теплым светом.       – Добрый день, профессор, – поприветствовал Джисон, театрально кланяясь. – Рад, что вы, наконец, смогли высоко оценить мой артистизм.       – Не драматизируй, мне просто нужен был человек, умеющий играть.       – И этим человеком просто оказался я.       Несколько учеников, сидящих неподалёку, тихо засмеялись. Минхо почувствовал, как к щекам подступил жар, но он сделал вид, что не почувствовал этого. Французский Джисона звучал… возб-. Потрясающе. Он звучал просто потрясающе.       Начало урока проходило плавно. Джисон сидел в углу, играя тихие мелодии – не слишком громко, чтобы не сбивать настрой, просто заполняя пронстранство. Его музыка помогала. Студенты писали свободнее, разговоры стали мягче, смех расслабленней, даже солнце будто светило ярче. А к середине всё отклонилось от нужного курса.       Минхо должен был показать студентам свободу: как важно выходить за рамки воображения, как страх лишает возможности прекрасного, как любой цвет может стать эмоцией, а не техникой. Сейчас же единственная эмоция, с которой он боролся – была собственная.       Джисон поменял место, теперь он сидел на высоком табурете у окна, небрежно закинув ногу на ногу. Солнце пробивалось через жалюзи, полосами ложилось на его руки, на струны, на шею. Он едва слышно наигрывал, мягко напевал, но каждый аккорд звучал как дыхание.       Минхо пытался сосредоточиться на студентах, тем не менее взгляд всё время возвращался к нему. Он замечал всё: как пальцы быстро и плавно перебирали струны, как волосы периодически спадали на глаза, и Джисон встряхивал головой, сбрасывая прядь; как двигались губы. И Минхо вдруг понял, что скучал по этому виду.       Моментами Джисон поднимал глаза, и при столкновении взглядов Минхо готов был задохнуться. Мир вокруг становился теплее, просторнее от того, что отходил на второй план, а вот в груди, наоборот, становилось тесно.       Каждый раз Минхо отводил взгляд, делал вид, что поправляет палитру, и всё равно возвращался через время. Тень от окна ложилась на лицо Джисона, скользила по его ключицам, по контуру руки, и Минхо ловил себя на мысли, что снова хочет его нарисовать. Он переключал внимание на то, как чёрная майка плотно облегала грудь, демонстрируя натренированные мышцы. Скользил по рукам и цеплялся взглядом за большую ладонь, длинные пальцы с парой-тройкой колец, и мысленно сравнивал со своей – немногим меньше, чуть мягче. Минхо знал точно, потому что помнил ощущение собственной ладони в ладони Джисона. Помнил её тепло, помнил как было плохо и хорошо одновременно.       – Учитель Ли, – сквозь мысли прорвался тихий голос ученицы, на котором он поспешил сконцентрироваться.       Когда урок подошёл к концу, ученики вступили в оживлённую беседу с приглашённым музыкантом, благодаря того за помощь и вдохновение.       Джисон засмеялся и так же благодарно кивнул.       – Вдохновлять – мой талант, – сказал он, глядя прямо на Минхо, который, вместо ожидаемого заката глаз, смущённо отвернулся. Джисон от неверия даже улыбнулся с задержкой.       Ещё немного погодя, когда студенты окончательно ушли, тишина между ними ощущалась всем телом: нервно, волнительно, давяще. Джисон сидел у окна, лениво крутя медиатор пальцами, глаза пристально следили за Минхо.       – Скажи честно, ты позвал меня ради учеников или себя?       – Ради искусства.       – Искусство под именем «Хан Джисон»? – лёгкий прищур и улыбка, топившая сердце. – Брось, Минхо, ты слишком предсказуем.       – Не понимаю, о чём ты, – парировал Минхо и принялся хаотично собирать все инструменты, лишь бы не дать слабину. Вот только Джисон уже шёл на него уверенно, остановился на расстоянии вытянутой руки и посмотрел так, будто читал его, как открытую книгу.       – Каждый раз, когда нервничаешь, ты начинаешь выравнивать вещи и приводить всё в порядок. Прямо как сейчас.       – Я не нервничаю.       – Конечно же нет, – усмехнулся Джисон, сделав ещё шаг. Теперь он стоял совсем близко, дыхание его касалось кожи. – Ты зовёшь меня на мастер-класс, весь урок внимательно смотришь, будто изучаешь под микроскопом, а после говоришь, что не нервничаешь. Я почти верю.       – Я смотрел, потому что ты отвлекал студентов.       – Или тебя.       Минхо резко повернулся с громким возмущением, но не выдержав натянутого зрительного контакта, вновь вернулся к сборам.       – Я натурал, Джисон.       Тот безобидно рассмеялся, смотрел без давления и улыбнулся устало.       – Я помню, зануда. Нет необходимости пытаться заставить меня в это поверить. Я не собираюсь рушить твою натуральность.       Джисон отошёл от него, в тишине собрал вещи, убрал гитару в футляр, но не ушёл сразу. Он будто обдумывал, стоило ли ещё что-то добавить, взвешивал «за» и «против», пытался предугадать исход. Но сдался и просто пошёл к выходу.       – Знаешь, Минхо, – Джисон остановился в дверном проеме, но даже не обернулся, просто скинул мысль, как бомбу. – Иногда, долгое отрицание – тоже форма признания.       Минхо, чьи руки бесконтрольно дрожали, почти рухнул на пол. Он сидел на грязном полу, поджав колени к груди, и жадно глотал воздух. Себя он больше не понимал.

–––

      Минхо был полным идиотом. В одну ночь он сделал вывод, что ему не нравится версия себя, которая просыпалась рядом с Джисоном, поэтому решил его избегать, чтобы не потеряться сильнее. В другую – он уже заливал в себя алкоголь с этим же самым Джисоном, от которого охотно бегал несколько дней, и залипал так сильно, что в трезвом состоянии покинул бы Париж первым рейсом и самоуничтожился.       Джисон очень умело дирижировал его эмоциями и подначивал, поэтому когда очередное «ты просто трусишь» прилетело в его сторону, он плюнул этому страху в лицо и, собравшись в крайтчайшие сроки, приехал в клуб при полном параде. Молочная шёлковая рубашка с глубоким вырезом, обнажавшая добрую часть груди, джинсы, плотно обтягивавшие ноги, макияж на глазах. Хотел ли он впечатлить себя или Джисона – вопрос, повисший в воздухе. Ответ не имел ни малейшего значения. Точно не сейчас, когда Джисон обнимал его на танцполе, бесстыдно касался тела, оставлял еле ощутимые поцелуи на шее, в которых Минхо растворялся.       Он не отдавал себе отчёта, всего лишь плыл по непредсказуемому течению и не сопротивлялся. Ему было непередаваемо хорошо. Даже слишком. Словно Минхо из прошлого наконец освободился от сдерживающих оков и взял контроль в собственные руки.       Ритмичная музыка кружила голову сильнее бессонных ночей, а жар тела рядом опьянял крепче алкоголя. Каждое прикосновение Джисона отдавалось возбуждением внутри, каждый поцелуй сопровождался тихим выдохом. Движения становились раскрепощённее, расстояние между ними стиралось чересчур быстро.       – Пожалуйста, не испытывай моё терпение, – сдержанно шептал Джисон в его ухо, когда Минхо бессовестно крутил задом, почти специально задевая те части тела, которые постепенно начинали изнывать. – Из нас двоих только я гей, если ты не забыл.       – Забыл.       – Ты же будешь жалеть, – продолжал настойчиво Джисон, пытаясь вернуть дистанцию, но Минхо настырно притягивал его обратно. – Минхо…       Минхо уже был не здесь, не здравомыслием точно. Первый короткий шок Джисон испытал, когда Минхо обнял его, обвив шею руками, второй – более затяжной – когда тот самый идеальный, правильный и двигающийся по прямой линии Минхо прильнул ближе и коснулся его губами. Давно желанное ощущение не доставляло удовольствия, Джисон старательно сдерживал себя и мысленно повторял, что вместо занудного соседа главенствовал алкоголь.       – Минхо, ты… – но Минхо целовал его требовательно, настойчиво, даже прикусил нижнюю губу, чтобы получить ответ. И в этот момент Джисон отбросил разум. Итог будет один, вне зависимости от того, станет он сейчас охотно целовать или же остановит. Завтра Минхо всё равно сбежит. – Чёрт с тобой.       Левой рукой прижав Минхо к себе, правой Джисон удерживал его за шею. Он почти сразу поглотил его поцелуем: развязным, тягучим, горячим. Поочерёдно всасывал мягкие губы, прикусывал их, углублялся языком. Тело в объятиях таяло, подрагивало, но он плотно удерживал его, не давая упасть. Джисону было мало, как охотно Минхо отвечал на поцелуй, льнул сильнее и тихо постанывал. Он хотел получить больше, услышать громче и увидеть во всевозможных красках со всех ракурсов.       Клуб на фоне исчез. Для Минхо существовал один лишь Джисон, который целовал его чувственно, неторопливо, растягивая удовольствие. Джисон целовал его до безобразия ласково и опьяняюще, поглощая без остатка. Голова шла кругом от крышесносных ощущений, от тихих вздохов, от горячей ладони, пробравшейся под рубашку. Минхо вздрогнул от прикосновения, из-за нежных поглаживаний по спине и крепкой хватки на талии одновременно, слабо качнулся впёред, чем выбил из Джисона сдавленное шипение сквозь поцелуй. Он наслаждался моментом, наслаждался собой, и никак не мог насытиться от новизны чувств.       Всё полетело в пропасть, когда Минхо, в порыве необузданной страсти, опустил руку на пах Джисона. Возбуждение было хорошо ощутимым, достаточно большим и крепким. А дальше всё, как в тумане.       Непонятная комната, в которой единственным источником света была неоновая подсветка, протянутая по всему потолку. Тёмные глаза Джисона, которые смотрели на него слишком откровенно, словно обнажая. В его томном взгляде читались сдерживаемый голод и необъятное желание, на поводу которых Минхо бездумно повёлся.       Его дыхание сорвалось первым – короткое, рваное, будто от внезапного удара. Он сидел неподвижно, но напряжение в теле нарастало с каждой секундой, струилось через пальцы, впившиеся в подлокотники, как будто только так он удерживал себя в иллюзорной реальности.       Джисон опустился на колени перед ним намеренно медленно, каждый его жест, каждое движение рядом сводило Минхо с ума ещё до того, как тот его коснулся. Мир будто перешёл в режим плотного молчания, где было слышно лишь то, как у Минхо перехватывало дыхание.       Руки Джисона легли ему на бёдра с такой уверенной, обволакивающей силой, что невольно дрогнули колени. Он посмотрел вниз, встретился с пылающим взглядом… и всё перестало иметь хоть какой-то выдуманный смысл. В глазах Джисона не было ни намёка на сомнение, только жгучее желание, тянущееся к нему магнитом, будто он собирался забрать у Минхо жалкий остаток самообладания.       Стоило Джисону приблизиться ещё немного, слишком близко, голова Минхо откинулась назад сама собой, тело сдалось. Пальцы вцепились в кожаную обивку. Дыхание сорвалось на низкий, сдавленный выдох. Он давно уже не пытался ничего контролировать: ни дрожи, ни жара, который стремительно поднимался по позвоночнику.       Собственный член пульсировал и изнывал в чужих руках. Минхо боялся опустить глаза вниз, потому что Джисон уже осторожно проводил языком по головке. Стон, который эхом отразился от стен, прозвучал до безумия пошло. Слишком громкий, почти животный, Минхо понятия не имел, что умел издавать подобные звуки. Чем глубже Джисон заглатывал его член, тем хуже они становились.       Джисон же действовал мучительно неторопливо, словно играл с каждым нервным окончанием, заставляя терять мысль за мыслью, пока мир окончательно не сузился до ощущений на члене. Внутри не было ни порядка, ни логики. Всё исчезло в туманном сумраке желания, которое тянуло сильнее. Мышцы напрягались, будто струны на гитаре, и каждое движение Джисона усиливало температуру тела до болезненного наслаждения.       Минхо хотел позвать его, неизвестно для чего, хотелось просто произнести имя вслух. Но голос не прозвучал. Только хриплый стон, похожий на мольбу. Джисон улыбнулся едва заметно и принялся насасывать усерднее, срывая все сдерживающие факторы. Минхо в любом случае сбежит, поэтому он не видел необходимости останавливаться и упускать предоставленную возможность. Всё равно будет больно, поэтому пусть боль будет убивать его с этим воспоминанием в голове.       В груди Минхо подступал плотный ком, похожий на отчаянную потребность. Нервы были натянуты до предела, словно ещё мгновение, и он взорвётся от переполняющего возбуждения. Бёдра инстинктивно покачивались вперёд, в горле пересохло, уши ловили тихие стоны снизу. Кульминация стремительно настигала бешеной волной. Сначала это был короткий, острый толчок внутри, подобно тому, как всё напряжение, копившееся долго и мучительно, вдруг сорвалось с цепи.       Жар резким всполохом прошёлся по телу, отрезая возможность думать, дышать, держать себя в руках. Каждый мускул на лице и теле напрягся, грудь наполнилась мощным, рвущимся наружу ощущением. Оно было столь сильным, что Минхо выпустил его низким, рваным, до одури тяжёлым дыханием. Всё внимание свелось к одному импульсу, пронзающего до дрожи. Он чувствовал, как Джисон выжимал его до остатка, не выпуская член изо рта. И отстранился, лишь когда Минхо полностью размяк, чтобы проглотить всё с полупьяным жадным взглядом.       В душе многое разлетелось на осколки и не склеивалось обратно: бешеный ритм сердца в ушах, звонкий треск «правильного», разбившегося вдребезги. Минхо протрезвел мгновенно, осознание ударило оглушительной пощёчиной. Он с неподдельным страхом смотрел на Джисона, который большим пальцем вытирал губы, и на грани эмоционального срыва пытался отдышаться.       – Хочешь сбежать, да? – горько усмехнулся Джисон, наблюдая неистовый испуг на прекрасном лице. Это было ожидаемо. Больно, но ожидаемо. Он сделал шаг в сторону, предоставив возможность. – Беги.       И Минхо, совсем не думая, натянул штаны и вылетел из комнаты, позорно убегая дальше от клуба.       После той ночи Париж перестал звучать. Ни шум улиц, ни музыка из кафе, ни привычный перезвон трамваев по дороге – ничто больше не трогало. Город будто накрылся стеклянным куполом, и под этим куполом звучало только запретное эхо.       Минхо просыпался рано. Слишком рано. Едва первые лучи пробивались сквозь окна, он уже вставал, натягивал рубашку, завязывал шарф и шёл в школу. Кофе пил молча, ел редко, почти насильно. Никому не звонил, не писал и не разговаривал. Он убедил себя, что всё до сих пор было под контролем. Что так правильно.       Шторы в квартире теперь всегда были задернуты. Плотные, тяжёлые, серо-бежевые. Он больше не открывал окна, даже днём предпочитал искусственный свет – ровный, не меняющийся, безопасный. Солнечные лучи раздражали его, пахли воспоминаниями. Иногда он ловил себя на том, что стоял у окна и тянулся рукой к шторам, чтобы раздвинуть, но всякий раз отдёргивал себя. И возвращался в комнату, где старался заснуть, в попытках сбежать от пугающей реальности.       Работа стала спасением. Минхо преподавал, писал, проверял, снова писал. Иногда сутками. Руки постоянно пахли разбавителем, ногти были в краске. Он ел прямо в школе, застыв перед холстом, пока глаза не начинали резать от усталости. Он совсем перестал думать, просто выполнял механические, выверенные движения. Иногда студенты шутили, что профессор стал похож на картину – безжизненно-совершенный, с аккуратными тенями под глазами и взглядом, в котором не отражалось ни неба, ни земли.       Минхо улыбался им в ответ. Этой вежливой, безучастной улыбкой, за которой пряталась пустота. Большего в нём не осталось. И всё же, иногда, в полусне, он слышал гитару. С хрипловатым голосом, с тем ритмом, который невозможно было забыть. Он просыпался в холодном поту, сердце колотилось, за окном каждый раз стояла мёртвая тишина.       Джисон исчез из его жизни так, будто его в ней никогда и не было. Не появлялся ни в школе, ни у окна, не пытался выйти на контакт. Минхо делал вид, что рад, что так даже легче. Что всё складывалось как никогда лучше. И после таких уговоров, внутри беспроигрышно что-то тихо разбивалось дальше. Почти без звука, без лишней драмы, просто ощутимо исчезало.       Несмотря на все убеждения, стоило ему увидеть на улице ребят с гитарами, весело проводящими время, услышать их пение, как сердце снова замирало. Сознание непроизвольно полностью отключалось, когда мир ненавязчиво напоминал о нём.       Дождь не прекращался уже третий день. Париж выглядел устало, словно город выдохся вместе с ним. Мокрый асфальт отражал вывески магазинов, улицы блестели, прохожие спешили с зонтами, а в окнах кафе тускло горели огни.       Минхо сидел в гостиной. Свет лампы, расположенной у мольберта, бил в глаза, кисти лежали неубранные, краска подсыхала на палитре. Он пытался рисовать, но каждый мазок превращался в грязь. Ни одно движение не выходило точным, ни один цвет не звучал красочно, всё внутри него спуталось в гигантский комок неясности. Складывалось впечатление, что кто-то безжалостно перемешал чувства, разум и дыхание. Этим кто-то был он сам. И совсем немного Джисон.       Джисон. Его бархатный голос, заливистый смех, нежные слова, этот взгляд, который видел его насквозь – Минхо не мог выкинуть из головы. Чем сильнее старался, тем отчётливее вспоминался образ.       И эта фраза, тихая, но прожигающая: «Иногда, долгое отрицание – тоже форма признания» – Минхо слышал её в собственной голове постоянно. Он закрыл глаза, встал, прошёл по комнате, но ноги дрожали. Он понимал, что с ним, но мириться с этим не хотел. Понимал и то, что сбежать от себя во второй раз вряд ли бы получилось.       Когда в дверь неожиданно постучали, Минхо не хотел её открывать – не было никаких сил на соседские разговоры. Однако он никогда не игнорировал просьбы добросердечных соседей, которые и его неоднократно выручали, поэтому нехотя подошёл к двери и открыл её. Перед ним стоял Джисон – промокший до нитки, с усталостью на лице и без искры в глазах.       – Мы должны поговорить, – спокойно сказал он, удерживая дверь рукой, чтобы Минхо не смог её захлопнуть. – Я терпеть не могу недосказанность и все сопутствующие недопонимания.       – Нам не о чём говорить.       – Тебе не о чём. Я же за эти дни подкопил много всего.       Минхо не ответил, но отступил в сторону, позволив Джисону войти. Тот не стал проходить дальше, лишь облокотился на дверь, скрестил руки на груди и уставился на Минхо, который не знал, за какую деталь зацепиться глазами.       – Я не хочу оставлять всё, что было между нами в таком напряжении.       – Между нами? А что было между нами? – Минхо поднял голос чуть выше, чем хотел. За него говорил страх. – Не было никаких нас, Джисон.       – Минхо, пожалуйста… – усталый вздох шёл из сердца, Джисон действительно выглядел до невозможного поникшим. – Я знаю, тебе страшно, и это нормально. Но ты можешь хотя бы сейчас признать, что чувствуешь? Я не прошу принять эти чувства, но не убегай от них.       – Что чувствую? – Минхо нервно рассмеялся. – Я ничего не чувствую, Джисон! Абсолютно ничего.       – Блять, какой же ты непробиваемый и упёртый.       Воздух между ними накалялся, ситуация становилась фатальной. Оба теряли самообладание, теряли смысл этой дискуссии. И просто молча смотрели друг на друга так многозначительно и громко, что слов, в принципе, и не требовалось.       – Не чувствуешь, хорошо, – с горькой усмешкой кивнул Джисон. – Тогда, будь добр, объясни мне, почему ты всегда отводишь взгляд и смущаешься, когда я рядом? Почему никогда не отталкиваешь и всегда улыбаешься моим глупым шуткам? Почему иногда смотришь так, будто во мне есть хоть что-то заслуживающее столь восхищённого взгляда? Объясни мне, Минхо, потому что я больше ничего не понимаю.       – Не выдумывай.       – И вот опять, во всём виноват я. Конечно. Это не выдумки, Минхо, а чистое наблюдение. То, как я виж-       – Да ни черта ты не видишь! – через истеричный смех Минхо сорвался на отчаянный крик. – Ты просто лезешь туда, куда тебя не просили. Думаешь, что всё понимаешь и знаешь? Но это не так, Джисон! К тебе я не питаю никаких чувств, всё это твои жалкие фантазии.       – Окей, возможно, так и есть, – согласился Джисон, перед тем как взглянуть на Минхо надменным и вызывающим взглядом. – Но я, в отличие от некоторых, не прячусь за стеной безразличия, как последний трус. Ты боишься даже того, что я чувствую тебя.       Минхо резко ударил ладонью по стене, случайно задев мольберт – баночки с красками разлетелись, кисти посыпались на пол, вода медленно растекалась. Он дышал тяжело, гневаясь на всё, что приходило в голову. И сильнее всего раздражался при виде спокойного Джисона.       – Да, я боюсь! – выкрикнул Минхо всей своей душой. – И что с того? Я не хочу этого, ты понимаешь?       – Чего именно? Меня? Или того, что не поддаётся твоему бесполезному контролю?       – Я натурал, Джисон! – голос предательски дрогнул на грани слёз. – Я не могу… не должен…       Минхо осёкся. Воздух в комнате стал густым, липким, крайне неприятным, наполненным его отрицанием. Джисон подошёл ближе, не касался, не напирал. Просто встал напротив и смотрел с грустью.       – Никто не говорит, что ты должен. Просто перестань лгать, как минимум, себе.       Минхо отвёл взгляд.       – Всё это неправильно.       – Тогда почему же ты сейчас весь дрожишь? – спросил Джисон едва слышно. – Если это неправильно, почему не оттолкнул меня раньше? Почему не присёк на корню? Ты же изначально понимал, что я не просто так кручусь вокруг тебя, Минхо. Ты же прекрасно всё осознавал.       Минхо закрыл глаза. Грудь распирало от глухой боли. Он не мог дышать, не мог подобрать слова, потому что снова… Джисон снова попал в яблочко, и ему нечем было крыть. Лишь трусливо закрываться.       – Уходи, – прошептал Минхо дрожащим голосом, не в силах поднять глаза. – Прошу тебя, Джисон, уходи.       – Знаешь, я правда восхищаюсь тобой, – из последних сил усмехнулся Джисон и открыл дверь, уже выходя в коридор. – Тобой, и тем, как старательно ты борешься против собственного сердца. Удачи.       Минхо опустился на пол и закрыл лицо руками, наконец позволив себе сорваться. Громко, надрывисто, открыто, как человек, который впервые снял с себя маску. В этом плаче было всё: страх, стыд, сожаление, обида, горечь. И даже любовь, которую совсем не хотелось называть.       Минхо пришлось взять отгул на две недели, чтобы привести себя в порядок. У него не получалось ничего. Последние слова Джисона прокручивались в голове надоевшей мелодией. Он с ними засыпал и с ними же просыпался. Всё дошло до того, что Минхо вконец потерял аппетит и сон. Теперь он больше походил на живого мертвеца.       К концу первой недели такое состояние начало сводить с ума. Призрак Джисона бессовестно гулял по его квартире и разговаривал с ним. Минхо даже отвечал ему в бреду, но никаких попыток исправить положение не предпринимал. Окончательно спустил всё на самотёк.       Ещё через пару дней, бесцельно пролистывая соцсети, где каждый второй ролик описывал его состояние, он сдался. Возможно, самообман не был правильным решением. Возможно, он никогда не знал себя. Возможно… он мог попытаться, а не категорично отказывался от человека, который заново вдохнул в него жизнь?       Эти мысли заставили его оглянуться на своё прошлое, на всю свою жизнь. Там же на ум пришёл и близкий друг, который давно уже звонил и писал, беспокоясь из-за долгого отсутствия, и который до сих пор не получил никакой обратной связи. Быстро зайдя в мессенджер и перейдя во вкладку контакта, Минхо нажал на звонок. Ответили на том конце моментально, словно только этого и ждали.       – Да, бесчувственная ты скотина, я волновался. Да, ты поступил как конченный придурок, загасив меня. И нет, ты не унылое говно, которое не заслуживает счастья. Ты просто немного потерялся, что тоже случается. В твоём случае – чаще и дольше.       – С каких пор ты обладаешь даром предвидения, Ким Сынмин?       – Для тебя – с самого рождения.       Услышать близкий голос было приятно и успокаивающе. А услышать голос язвительного Сынмина – ещё и отрезвляюще. Минхо даже улыбнулся.       – С тобой всё гуд? Звучишь, не так чтобы гуд, но жить пока ещё можно.       – Что ты подумаешь обо мне, если в один день я внезапно признаюсь, что гей? – допускать в мыслях было не так страшно, как проговаривать вслух. И оттого у Минхо снова начиналась паника.       – О-оу, – тихо присвистнули на другом конце. – Значит, мы всё же к этому пришли. Тебе ответить честно или сгладить углы?       – Ответить в стиле настоящего Ким Сынмина, не знающего фильтра.       – Ну тогда, меня этой новостью ты никак не удивишь, – лёгкий смех друга вызывал в нём чувство тоски по дому. – Я же первое время и так думал, что ты гей.       – Что?       – Что? Ты вспомни себя в старших классах: никогда не принимал любовные письма от девчонок, не общался почти с ними. Да даже твои отношения в универе всегда заканчивались тем, что тебя бросали из-за отсутствия внимания, сам же говорил. Я уж молчу про ваши с Хёнджином шутки и телячьи нежности, еле граничившие на уровне дружбы.       – Не было такого.       – Как скажете, Ваше Занудное Высочество, – слово «зануда», сказанное в той же интонации, выбило из Минхо воздух. Перед глазами вновь появился жизнерадостный Джисон со своей ослепительной улыбкой. – Но, в общем, да, ты явно всегда был на радужной стороне. Просто не задавался этим вопросом и не пытался узнать.       – Хочешь сказать, что я никогда ничего о себе не знал? – в неверии спросил Минхо, тяжело дыша. В голове снова образовалась каша. – Всё, во что я верил до этого момента было ложью?       – Получается, что так.       – И его я разбил, только из-за того, что не знал себя? Серьёзно?       – Выходит, что да, – послышался беззаботный смешок. – А кого ты уже успел разб-       Минхо не дал другу договорить и сбросил звонок. Он плотнее прижал колени к груди и уставился в потолок. В голове пролетала огромная цепь эмоций, но в какой последовательности, сказать он не мог. Тишина снова давила – слишком много воздуха, слишком мало опоры. Внутри полная опустошённость и никаких других чувств. Минхо не знал, за что хвататься, от чего отталкиваться, что делать с новым открытием. Он словно стал белым холстом, на котором не решался оставить первые мазки. Ледяными пальцами провёл по лицу и осторожно прикрыл рот, будто боясь, что если заплачет, кто-то услышит.       – Получается, что так… – тихо повторил слова Сынмина и, опасаясь взрыва внутри, ещё тише добавил: – Получается, мне нравится Джисон…       Вопреки всем страхам, не изменилось ничего. Сердце не разорвалось, Эйфелева башня не пошатнулась, Вселенная не схлопнулась. Не произошло абсолютно ничего смертельного. Вместо этого на душе чудесным образом полегчало – от признания, принятия и понимания, что самым страшным были не его чувства, а попытки спрятаться от них.       Минхо глубоко вдохнул полной грудью и медленно выдохнул. Лёгкие не сгорели. Ощущение было странным, почти как внезапная душевная лёгкость: словно кто-то снял с него тяжёлое пальто, которое он зачем-то носил даже летом. Он поднял голову, чувствуя, как мысли наконец становились яснее. Не шли на него лавиной, не нагнетали, просто… они просто были. Немного в беспорядке, но уже без адской головной боли.       Теперь Минхо чувствовал стыд и огромную вину перед Джисоном. Страх снова туманил разум: как начать разговор? Что говорить? Как просить прощения? Но бесполезные мысли не несли в себе никакого ответа, лишь очередные волнения. Поэтому Минхо, решив, что пряток и жалости к себе с него более чем достаточно, подорвался с места и выбежал из квартиры. Он почти летел по лестницам вниз с простым желанием – объясниться как можно скорее.       Уже на улице холодный ветер пробирался под тонкую кофту, а перед глазами – грузовик, забитый знакомыми вещами: синий диван, множество гитар и даже кое-какая мебель. Грузовик, который уезжал всё дальше, забрав с собой последнюю надежду Минхо.       – Учитель Ли… – Минхо вздрогнул от неожиданности и поспешил поднять голову. Перед ним стояла ученица, неловко улыбаясь. – Мы закончили на сегодня. Можем идти?       Минхо потерянно осматривал зал, залитый закатным солнечным светом. Ученики лениво потягивались и собирали вещи, кто-то уже предпринял преждевременную попытку побега, пожелав хорошего вечера. Все располагало к тому, чтобы объявить тренировку завершённой.       – Можете, – улыбнулся он и медленно поднялся на ноги. – Только стоило меня всё же разбудить.       – Мы хотели, но Джей не разрешил, – виноватая улыбка, после которой ученица довольно помахала. – Тогда мы пойдём. Приятного вечера, учитель. И ещё раз поздравляем вас с днём рождения! Вы самый лучший!       – Лучше не бывает!       – Да-а!       – Лучше только Джей, он не такой требовательный, – бубнил кто-то уже у двери.       Минхо с улыбкой провожал учеников, чьи радостные голоса звучали наперебой, и драматично хватался за сердце. Их слова грели душу. Особенно после такого странного сна. Он словно прожил вторую жизнь – слишком реалистично, слишком больно. Не то, что ему хотелось бы ощутить в тридцать третий день рождения.       Когда дверь тихо закрылась за последним учеником, пожелавшим ему крепкого здоровья, сил и любви, Минхо с пульта включил музыку и медленно прошёл в центр зала. Тело двигалось плавно, как по спокойным волнам, каждое чёткое движение – результат долгих и упорных тренировок. Он повторял танец, который его группа разучивала для показательного выступления театра. Гордость за своих учеников и за себя, и трепет, вызванный любимым делом, мотивировали его идти дальше без остановок. А сильная поддержка, в лице близких людей, не позволяла опускать руки, даже когда не оставалось никаких сил.       Музыка стихла, за пределами зала появился шум, Минхо приводил дыхание в порядок.       – Йо-о, Джей, спасибо за трек, он нечто.       – Обращайся.       Дверь в зал открылась, Минхо в зеркале видел своего гостя, который шёл на него лёгкой походкой, спрятав руки в карманах джинс. Чёрные волосы, под лучами вечернего солнца, отдавали золотым – таким ярким, тёплым и успокаивающим.       – Как прошла тренировка?       – Хорошо, – Минхо слабо нахмурился. – Наверное. В какой-то момент я уснул, поэтому не могу точно сказать.       – Я знаю, – нежный смех, который по сей день имел сильное влияние над его слабым сердцем. – Заходил, когда они как раз собирались тебя будить.       – Лучше бы это и сделали, а то я жизнь заново прожил.       – Это как?       – Мне приснился сон с событиями пятилетней давности.       – А-а-а, это когда ты устраивал мне эмоциональные качели? Да, такое бы и я не хотел проживать заново, – Минхо притворно надулся и несильно ударил в живот, а после упал в нежные объятия.       – Это когда я думал, что ты переехал! Кто же знал, что ты за неделю успел затопить квартиру.       Джисон рассмеялся заливисто, предаваясь воспоминаниям. События тех дней сейчас звучали поистине смешно, но тогда для них обоих наступил чуть ли не конец света.       – Натурал Ли Минхо, вот уж анекдот.       – Помолчи, пожалуйста, не заставляй меня снова испытывать тот стыд, – смущённо бурчал Минхо, уткнувшись в шею любимого.       – Хорошо-хорошо, – хоть и согласно кивал, Джисон по-прежнему легонько посмеивался. – Прости, любовь моя. Я просто иногда забываю, с чего мы начинали.       – С твоего шума.       – Который превратил тебя в гея.       – Хан Джисон! – обиженно протянул Минхо и попытался выйти из объятий, но Джисон лишь крепче прижал его к себе, ярко улыбаясь.       – Шучу. Отчасти. Ведь я прав! Ты влюбился в мой шум, в мою хаотичную натуру.       – Прав. Я влюбился в тебя, твой шум, твой хаос и твою музыку.       Минхо немного отпрянул и взглянул в глаза напротив, которые уже смотрели на него с безыскусственной любовью и заботой. Тепло разливалось по телу, окутывало и дарило покой. Непередаваемое ощущение безопасности, которое он испытывал все эти годы, находясь рядом с Джисоном.       Джисон, который помог ему вернуться к танцам, который поддерживал желание стать учителем. Тот самый Джисон, который и сам пошёл в музыкальные-инженеры, чтобы быть ближе.       Джисон, без которого Париж был бы совсем другим – скучным, серым и… пустым.