Бусинка

Однажды Лань Сичэнь нашел бусину. Бусина лежала на тропинке, на песке, с краю, и была совершенно не гусуланьской. Всем своим фиолетовым отливом она будто говорила — "я не отсюда". А когда Лань Сичэнь попытался подобрать ее, так шарахнула небольшой молнией, что Лань Сичэнь отшатнулся и едва не нарушил правило насчет бранных выражений. Но он недаром был Первым Нефритом клана. Вместо того, чтобы воспользоваться талисманом, заклинанием или просто щипцами для жаровни, он присел на корточки, представился и вежливо объяснил, что не хочет причинить бусине вред, однако опасается, что его по неосторожности причинит кто-либо другой. Он предложил бусине свои услуги по перемещению с дорожки в более безопасное место. Бусина, как и стоило ожидать, ничего не ответила, но когда Лань Сичэнь попытался перекатить ее на платок, не сопротивлялась, только гневно блестела фиолетовыми боками. Величиной она была с маковую коробочку. Лань Сичэнь принес бусину к себе, устроил в небольшой опаловой шкатулке на шелке цвета слоновой кости и стал с ней жить, здраво рассудив, что поскольку больше никто на бусину права не предъявил, то она — его. Иногда он даже за делами вспоминал, что в покоях ждет "его" бусина, и эта мысль была приятна. У главы клана Лань было не так много вещей, которые он мог бы считать совсем личными, собственными. Наверное, так и полагалось. Сначала он поселил бусину в цзинши, но вскоре понял, что хотел бы любоваться ее идеальной формой перед сном. В неярком же блеске рассвета бусина будто обретала собственное свечение, легчайший оттенок розового, и Лань Сичэнь также полюбил смотреть на нее, начиная новый день, словно этот свет окрашивал предстоящие дела в более радостные тона. А по ночам Лань Сичэню казалось, будто он не один, — давно забытое ощущение, тень его, теплая и ласковая. Потом он начал разговаривать с бусиной. Не то чтоб главе Лань не хватало общения — к вечеру он нередко утомлялся от того количества бесед, в которые приходилось вступать. Но с бусиной все было иначе — она слушала, а он говорил то, что не мог рассказать даже кроликам Ванцзи. Было бы странно, если бы кто-то увидел, как глава разговаривает с кроликами. Но про бусину никто не знал, и Лань Сичэнь чувствовал, что может говорить совершенно свободно — странное ощущение. Как глава клана, он должен был взвешивать каждое свое слово; как Лань, Первый Нефрит и Цзэу-цзюнь — вдвойне и втройне. С бусиной он тоже подбирал слова — но лишь для того, чтобы как можно точнее выразить свою мысль. Сначала он говорил в основном о делах, о том, что беспокоило его в жизни клана; потом стал говорить о семье, не только о брате и дяде, но и о тех, кто сейчас оставался в памяти людей лишь смутными пятнами. Потом он рассказал о Лань Сычжуе, Лань Цзинъи и других юных адептах, о том, как тревожится за этих детей — не повторить бы им путь старшего поколения; о Не Минцзюэ и той боли, которую названный брат оставил после себя; о Ванцзи и его отчаянной любви, которой он, Лань Сичэнь, завидовал бы, если б умел. И однажды, как-то к слову, он заговорил о Мэн Яо, о Цзинь Гуанъяо, младшем брате, о том, кому так верил и кого так любил — но очевидно недостаточно, чтобы заглушить в нем иные чувства. За прошедшие годы никому, ни разу, ни полусловом Лань Сичэнь не упоминал об этом, и вот сейчас не мог остановиться. Он вспоминал каждое мгновение, каждое слово, взгляд, мысль, спрашивал себя, почему не поступил иначе, мог ли изменить ход событий. Бусина не лежала спокойно — покачивалась, чуть подпрыгивала, и порой издавала громкий треск. Создавалось впечатление, что она слушает — и Лань Сичэнь был благодарен за это. Без воображаемого собеседника он никогда не решился бы проговорить вслух свои прегрешения, назвать затаенные чувства и вспомнить то, чем дорожило сердце — и от чего болело. Другие говорили с луной за полной чашей — но Ланям был недоступен дар вина развязывать языки. Поначалу Лань Сичэнь соблюдал положенные правила, сидя перед столом с прямой спиной, в строгой позе. Но бусина не осуждала за отступление от установленных норм, даже поблескивала весело, когда Лань Сичэнь взмахивал руками или ударял ладонью по столу; и постепенно он стал свободнее, ходил по комнате или укладывался на постель, будто читая в потолке события прошлого. Как-то раз беседа сама собой свелась к самым личным, самым потаенным вещам, и вспоминать о них было горько и сладко; и Лань Сичэнь говорил об этом еще несколько раз и раз-другой оказался настолько бесстыдным, чтобы удовлетворить себя, распаленный воспоминаниями, — и семя брызгало в тот же миг, что и слезы. Дни шли неспешно, утратив привкус горечи в каждом глотке, и однажды он почувствовал, что прошлое отпускает его, и ночи становятся спокойнее, а дни светлее. Переполненный благодарностью, он поднял бусину и не зная, как лучше выразить признательность, коснулся ее губами… Он не понял, что произошло, и привычно выхватил Шоюэ, пока укладывал в голове простую и невероятную мысль — посреди его спальни стоит и искрит живой, невредимый и неимоверно злой Саньду Шэншоу. Искрил, скорее всего Цзыдянь — но, возможно, и сам глава клана Цзян. — Ты что делаешь? — заорал он, едва отдышавшись. — Ты почему раньше этого не сделал?! Лань Сичэнь, кажется, впервые в жизни не нашелся с ответом. — Приглашаю вас присесть, глава Цзян, — сказал он наконец, указывая на место у столика. Бусины в коробочке не было. — В нарушение всех правил у меня есть пара кувшинов "Улыбки императора". …Вскоре напряжение в покоях снизилось до допустимого предела. Глава Цзян вернул лицу привычный цвет и разговаривал уже не так громко. Лань Сичэнь пил чай — подносил к губам чашку и ставил на стол — и слушал отрывистые объяснения. — Кто — не знаю. Но вернусь домой, весь Юньмэн перетряхну, будьте уверены! Еще не хватало, чтобы в родном доме на главу проклятие накладывали! Стук чашки о столешницу. — А вы тоже хороши, глава Лань! Всякий ду… малец знает: если в деле чары преобразования, первым делом надо пробовать поцелуй истинной любви. Он только называется так, да и не срабатывает почти никогда, но пока ищешь средство получше, поцеловать зачарованного — лучший выход. И помогаешь вроде, и усилий никаких. Уж не знаю, почему на этот раз подействовало, но что бы вам пораньше этого не сделать? Месяц бусиной провести! Да я бы лучше против десятка яогуаев вышел! Стук чашки. — Почему не искали? Да потому что… В общем, ваш брат, глава Лань, вместе с этим приду… Вэй Усянем ушли искать Сун Ланя. Потому что Вэй Усянь придумал что-то насчет осколков души и хотел попробовать. А этот иди… ваш брат, конечно, одного его не пустил. Вместе ушли. А я за всех справляйся! И знаете, глава Лань, вы ведь должны понять — так они меня все задол… утомили, что я прямо сказал: я — в затвор, о жизни подумать, а вы тут… справляйтесь как хотите. Само собой, припугнуть хотел, часа на два. Прибежали бы совета спрашивать! Вот только до покоев я не дошел, поймал проклятье. А клан считает, что я в затворе. Представляю, что они там без меня натворили — за год теперь не разгребешь! Он огляделся, будто только сейчас поняв, где находится. — Ох, глава Лань, простите, что таким образом невольно пользовался вашим гостеприимством. Мне пора. Благодарю за приют и за помощь. — Вы никого не стесняете, глава Цзян, и можете отправиться в путь, когда сами пожелаете. Сейчас время еще раннее. — Не такое уж раннее; главе Лань скоро вставать, — с улыбкой вдруг сказал Цзян Чэн. Лань Сичэнь опустил глаза. Да, теперь Цзян Чэн знал его привычки как никто. — Я должен принести глубочайшие извинения главе Цзян за все, что он был вынужден выслушать… и увидеть, — лицо Лань Сичэня густо покраснело. Никогда в жизни, ни с кем он не был настолько откровенен. И настолько… безнравственен. — Ничего, — голос Цзян Чэна неожиданно смягчился. — Ничего… я понимаю. Это не самое страшное и не самое глупое, что можно сделать в жизни, глава Лань. И вышел. А Лань Сичэнь глубоко вдохнул рассветный воздух. Прохладный и свежий, полный тумана долин, он был вкусным. Лань Сичэнь вспомнил, что когда-то он знал вкус воздуха, солнца, шум листвы. Жизнь не была смертью, но тоже умела забирать многое. Потом его затянули дневные дела, и только вечером, увидев опустевшую коробочку, Лань Сичэнь понял, что лишился своей бусины, и ему стало грустно, как будто дом покинул друг. Но ведь глава Цзян не был ему другом и оказался насильно втянут в самую сердцевину его жизни. Сожалеть стоило лишь о собственной несдержанности. Он и сожалел; но мысли все чаще сбивались на уют тех неодиноких вечеров и на поиск предлога, под которым было бы прилично навестить Юньмэн. Предлог не понадобился. Теплым тихим вечером глава Цзян сам объявился на пороге Облачных глубин — без сопровождения, без уведомления и без предлога. — Я к тебе, — сказал он. Лань Сичэнь сделал приглашающий жест. Сердце стучало часто, и в воздухе пахло рассветом, до которого было еще много часов. — Выяснил, кто тебя проклял? — спросил он, расставляя на столе уже традиционное — чай для себя и вино для Цзян Чэна. — Одна юная заклинательница. Ох уж эти таланты — швыряются проклятиями как попало, никакой дисциплины! Я даже подумал — не поставить ли главным над учителями твоего Ванцзи? Все равно он по полгода в Юньмэне проводит. Ты не против? — Не против. Он подойдет для этой должности. — Лань Сичэню было хорошо. Как будто его бусина встала на место. — А что было за проклятие? — Да я еще не вникал, некогда. Вэй Усянь вернется, пусть разбирается, это по его части. Я понял только, что все случайно вышло — и объект, и форма, и Гусу Лань. — Я рад, что тебя забросило именно к нам, — сказал Лань Сичэнь, понимая, что позже не решится. Цзян Чэн отрывисто кивнул, не глядя на него. — Я вот думаю: почему твой метод снятия проклятия сработал? Ведь не должен был. Его пурпурно-фиолетовые одежды поблескивали в свете свечей, по Цзыдяню иногда с легким треском пробегали искры, и теперь казалось странным, что Лань Сичэнь сразу не узнал Цзян Чэна в своей бусине. — Наверное, — согласился Лань Сичэнь. — Но... — Я, конечно, злился и много кому хотел ноги переломать, но месяц, который я провел у тебя, был самым спокойным в моей жизни. — Цзян Чэн помолчал и все же решился: — И то, что ты рассказывал тогда... В общем, я по-другому посмотрел на себя. И на тебя, конечно. Иногда нужно просто остановиться и подумать. Только обычно нет времени. — Нет времени, — вздохнул Лань Сичэнь. — Я и сам с собой никогда, может, не разобрался бы, если бы не ты. Не бусина, то есть. Главе клана о подобном говорить не пристало. — У меня есть предложение. — Глава Цзян, как оказалось, был полон неожиданностей. — Я ведь все-таки ушел в затвор. Раз они месяц без меня прожили и город цел, значит, и еще пару недель справятся. И я хотел спросить: хочешь со мной? — С тобой — куда? — не понял Лань Сичэнь, но в сердце уже трепыхнулось — хочу. — В Юньмэн, в затвор. Мне кажется, мы еще не договорили, а, глава Лань? Заодно и от дел сбежишь. Лани никогда не сбегали от ответственности, и Лань Сичэню хотелось бы попробовать, каково это. — Никто не будет знать, — добавил Цзян Чэн. — Скажешь, что отправляешься в какой-нибудь монастырь для прояснения смысла жизни. А еще Лани никогда не лгали. Зато вручать свое сердце выходцам из Юньмэна, кажется, становилось традицией. — Мгм, — сказал Лань Сичэнь, начиная понимать брата. Иногда хочется сказать так много, что не стоит и начинать. Цзян Чэн тоже волновался, это было слышно по треску Цзыдяня. — Сообщи, когда тебя ждать, — сказал он. — Встречу тебя в тихом месте и покажу тайный путь в Юньмэн. И в течение ближайших двух дней, приводя дела в порядок на время предстоящего отсутствия, Лань Сичэнь гадал, была ли эта двусмысленность случайной или намеренной. Ответ он получил уже в Юньмэне — и это был хороший ответ.