Сирокко

Есть молчание, что громче всех признаний

— Паола, который час? — Без двадцати одиннадцать, синьор. Каждый день он спрашивает у нее время ровно в десять сорок, так уж повелось. Это их маленький ритуал. Сразу же за вопросом синьор Пицци просит открыть окно: «В комнате невероятная духота, Паола, распахни створки хоть на пять минут!» Она впускает в дом горячую волну сирокко, что пыльной юбкой сметает со стола бумаги: отчеты, накладные, календари. Старый хлам, который Паола, положа руку на сердце, давно бы выкинула, но синьор ничего не желает слушать. «Здесь почти вся жизнь собрана, — говорит он каждый раз, когда она проходится метелкой по столу, смахивая мусор в совок. — Энрике пригодится, не убирай папки далеко, хорошо?» Паола неодобрительно качает головой. Сын синьора Пицци по ее мнению редкостный разгильдяй, только и знает, что горланить дурацкие песенки да строить глазки хорошеньким девушкам. Формально он управляет фабрикой, но в действительности за всем присматривает Тони, его двоюродный брат. А Энрике появится, дай бог раз в месяц, убедится, что рабочие усердно трудятся за станками, и снова пропадет, поминай как звали. Не будь Тони таким добросовестным, фабрика — дело всей жизни Пицци, накрылась бы большим медным тазом, вроде того, в котором Паола кипятит белье каждую субботу. — Добавь-ка воздуху, — сипит синьор, ворочаясь с боку на бок. — Дышать совсем нечем. Паола с готовностью открывает окна, и теплый ветер едва не сбивает ее с ног. Она кидает встревоженный взгляд в угол, где стоит кровать. Бедный синьор вот уже несколько месяцев не встает с постели. Доктор Костелло в последний свой визит дал понять, что надеяться не на что: легкие Флавио Пицци похожи на измочаленную губку, что вот-вот порвется на отдельные лоскутки. Словно в подтверждение слов врача, синьор заходится в приступе кашля. Руки его при каждом судорожном вдохе приподнимаются и тут же обессиленно опускаются на стеганое одеяло, будто Флавио и не человек вовсе, а жалкая марионетка, управляемая кукольником, которому вздумалось подергать за веревочки. — Я сейчас, синьор! — охает Паола и кидается в кухню. Где же хоть один чертов стакан? Паола подслеповато щурится, шаря руками в полутьме серванта. Просила же эту несносную Мелину ставить всю посуду на место. Ух, Паола ей и задаст, пусть только негодница попадется ей на глаза. Дрожащими руками она, наконец, нащупывает хрупкое стекло и торопливо наполняет емкость водой. Синьор Пицци за стенкой еще немного и выплюнет легкие на пол, до того надсадно кашляет. — Вот, возьмите! — Паола протягивает стакан и аккуратно придерживает за донышко, пока Флавио жадно пьет воду мелкими глотками. — Прикрой ставни, — шепчет он, откидываясь на подушки. — На сегодня достаточно. Паола послушно захлопывает окна и садится в изголовье кровати, ее глаза светятся обожанием. — Принести вам мясную запеканку, синьор? — спрашивает она негромко. — С песто, как вы любите. — Ах ты хитрюга, — смеется Флавио. — Знаешь путь к сердцу мужчины. Солнечный свет проникнет в комнату лишь во второй половине дня, а потому синьор Пицци не видит слез, закипающих в уголках глаз старой служанки. Лицо ее остается в тени, когда она через силу выдавливает улыбку и гладит худую руку Флавио через одеяло. — Ну что вы, синьор, — бормочет она в смятении. — Только ты со мной осталась, моя милая Паола, — продолжает он, не замечая ее смятения. — Только ты. Она молчит, не зная, что сказать. Слова кажутся лишними в наступившей тишине, один сирокко гудит за стенами. — А ведь были времена, когда в этом доме играла музыка, — Флавио водит пальцами по одеялу. — Когда еще была жива Мария… Я рассказывал, как мы познакомились? — На автобусной остановке, синьор? — подсказывает Паола. Эту историю она слышала не единожды, и всегда она начиналась со знойного полдня на площади трех фонтанов. Последние, тогда, впрочем, не работали, поэтому жара казалась еще невыносимей. Двадцатилетний Флавио ждал автобус, изнывая в равной степени от безделья и зноя, когда вдруг увидел ее. Чистый ангел, спустившийся с небес на землю. — Она была…— синьор Пицци разводит руками…— как Мадонна. Но в сто раз прекрасней. — Не богохульствуйте, синьор, — шикает Паола, но тот ее не слышит. — Волосы цвета спелой пшеницы, кожа как у персика, а глаза… — Флавио вздыхает, — глаза как сочные маслины в саду виллы дона Чиччо над рекой. Стоило ей на меня взглянуть, как я понял, что влюблен. Веришь мне, Паола? — Да, синьор, — шепчет та в ответ. — Как можно не верить. А что же она? — О, Мария сразу все поняла, покраснела, как девчонка, которую поймали на краже соседских апельсинов. Заулыбалась и пошла прочь, а я, не будь дураком, припустил за ней. Так и узнал, где она живет. После посватался к ее отцу, дону Модуньо. — Он был рад? — Ни капли. Мне пришлось почти год доказывать, что у меня серьезные намерения, и работать как проклятый на фабрике Модуньо. Сколько раз мне хотелось послать все к черту, но ради Марии я не сдавался. Оно того стоило. — Должно быть, вы очень любили ее, синьор. — Больше жизни, Паола. Господь забрал ее к себе слишком рано. Если бы можно было отправиться на небеса вместо Марии… —Не говорите так, — вскрикивает Паола. — Всему свое время и место. Ваше еще не пришло и дай бог, придет еще нескоро. —По мне в самый раз. — Флавио опять заходится в приступе кашля. — Я ни о чем не жалею и жду, когда смогу встретиться с моей Марией. О, если бы ты знала, как я ее любил, моя суровая, прагматичная Паола. На губах дона Пицци застывает сонная улыбка. — Я верю вам, синьор, — она поднимается с кровати. — А теперь поспите немного, вы устали. Как отдохнете, я принесу вам кусочек запеканки. Флавио послушно смежает веки. Паола поправляет одеяло и выскользывает из комнаты. Если бы ты знала, как я ее любил… Но она знала. Еще юной девушкой Паола попала в дом семьи Пицци и с первого взгляда отдала свое сердце синьору Флавио. Она кинулась бы к его ногам, со всей горячей безрассудностью молодости и жаждой страсти, если бы не честь и гордость, что позволили Паоле нести службу, за тридцать с лишним лет не вызвавшую ни единого нарекания. Она знала и о слепой, огромной любви хозяина к супруге, и о ледяном сердце Марии, тайком сбегавшей к Антонио, другу Флавио, стоило последнему уехать на фабрику. Знала о стопке писем, которые однажды нашла при уборке дома, где синьора Пицци в самых пылких выражениях умоляла любовника бежать вместе в Рим, подальше от постылого мужа. Паола помнила, как жарко трещал огонь в печке, когда эти письма горели, как вычищала золу и развеивала пепел по ветру над рекой. Никто ничего не узнал — машина Марии, спешащей на встречу с Антонио, слетела с моста, утонув в мутных водах Тибра. Паола успокаивала Флавио и оставалась рядом все это время, а он… Он все принимал как должное: и ее заботу, и ее неозвученную любовь. Впрочем, догадывался ли синьор Пицци о ее чувствах, бог весть. Флавио захрипел во сне, и она вновь поспешила в комнату. Поправила сбившееся было одеяло, поставила свежую воду на прикроватный столик, прислушалась. — Как же тяжела эта чертова любовь, — пела неизвестная певица из старой радиолы на кухне. — Да, — прошептала Паола. — Я знаю. Горячая волна сирокко, просочившись сквозь ставни, нежно коснулась ее щеки. Музыка и ветер слились воедино, и голос певицы постепенно затих, будто сам воздух унес его прочь.