Динка

      Курсе на третьем, будучи студенткой престижного московского ВУЗа и иногородней девочкой с Сахалина, проживающей в общежитии, я обзавелась новой соседкой по комнате — Динкой. Она была «из блатных». Любовник её матери очень удачно оказался проректором по работе с иностранными студентами и каким-то образом умудрился устроить Динку в наш институт на бюджет, сразу почему-то на второй курс. Благодаря такому «блату», нам с ней и досталась наипрекраснейшая комната на двоих — аспирантская, а не типичный блок на пятерых студентов. Общежитие наше отличалось тогда новизной в духе времени начала двухтысячных: никаких общих душевых и туалетов. Но аспирантский блок — это же практически квартира. Из минусов — только общая кухня. Как же я радовалась такой удаче, случайно сдружившись с Динкой, перед этим за два года поменяв несколько блоков из-за соседей, с которыми так и не смогла выстроить нормальных отношений. Динка тоже не ужилась со своей соседкой. Так мы и оказались вместе «под одной крышей».       Общежитие — школа жизни, после которой тебя переполняют разные эмоции: и отмыться хочется, и одновременно кажется, что ты провёл в этой обители одни из лучших лет своей юности. Это тошнотворный запах жареной селёдки, которую готовят монголы, беспорядочный секс в коридорах, вечно голодные студенты, ворующие еду на кухне, а ещё, конечно же, много сигарет, водки и таких щемяще трогающих душу песен под гитару где-нибудь на полу общего коридора. «Ой, ееееё, никто не услышит». А про селёдку, кстати, чистая правда, и совсем не фольклор «городских историй». И вокруг тебя проживает куча иностранцев, большинство из которых являются представителями Африки или Индии. Они постоянно учат тебя чему-то своему национальному: кого-то вкушать их так непривычно и невозможно острые блюда, а кого-то познавать уроки любви, оставляя «беляночкам» на память беременности перед своим возвращением домой. И тебе почему-то очень завидуют однокурсники-москвичи, которые оказывается мечтают провести хотя бы одну ночь в этом омуте разврата и свободной от родительского гнёта жизни. А ты смотришь на этих салаг свысока, хотя внутри жаждешь закрепиться у кого-то из них на квартире, где, возможно, тебя накормят домашним борщом, о котором тебе порой снятся сны, где ты скучаешь о доме. И как же раздражало, когда среди этих москвичей, потрясывающих перед твоим лицом своими паспортами с пропиской, регулярно находились те, кто умудрялся спросить: «А Сахалин — это какая станция метро?» И это же свет нации — столичные люди.       Динка приехала в Москву из Латвии и кардинально отличалась от всех нас, слегка наивных, разговорами о той далёкой жизни в Европе. Там уже всё было «по-другому». Беседы о раннем сексе и безудержном количестве партнёров, о наркотиках и бандитах, о смерти её друзей. Наркотики, конечно, и в России процветали. Буквально за год до того, как я заселилась в наше «царство порока», здесь накрыли очередной притон. Но как-то в Европе всё виделось и интереснее, и страшнее. А еще у Динки оказался паспорт «лица без гражданства». И я тогда впервые узнала о том, что нечто такое существует в современном мире распавшегося СССР. Будто ты никто. Даже не бомж. Место жительства определено, но ты в нём чужой.       Динка первая среди нас обзавелась мобильным телефоном. В то время и трубки, размером с кирпичи, и связь стоили как пароход. Но целых девять секунд разговоров можно было потратить бесплатно. Ей это чудо цивилизации подарила мама для еженедельных созвонов. А мы в большинстве своём тогда ещё для взаимодействия с родственниками раз в неделю использовали местный телеграф. Ностальгически греют душу эти кабинки, где ты кричишь «але», а разговор обрывается на самом интересном месте. И перезвонить-то не можешь, так как в твоих карманах в лучшем случае гремит мелочь, оставленная на покушать «бутылку кефира и пол батона». Однако тот Динкин телефон явился для нас толчком к развитию. «Трубки» становились первым, что покупалось с редких заработков нищих студентов. Требовалось соответствовать духу времени и моде.       Иногда к нам в общежитие могла нагрянуть Динкина мама — то ли ради командировок, то ли ради любовника, но точно не из-за дочери. На каникулах и сама Динка добиралась до Латвии, и тогда по возвращении в нашей комнате появлялись вкуснейшие рижский хлеб и сыр. И к вечеру у нас собиралось толпа из студентов, желающих растворится в этом оргазме вкусов.       Сама Динка даже одевалась как-то особенно необычно. Пиджак с мужского плеча, словно она поэтесса эпохи серебряного века в обличии противоположного пола. И она непомерно много курила и пила. Гораздо больше, чем мы все…       Всё наше студенчество Динка попадала в разные нехорошие истории с мужчинами. Она вела дневник, в который методично записывала своих партнёров, и тогда их количество уже шокирующе перевалило за сто. И даже у меня с ней случился тот самый первый сексуальный опыт с девушкой, который скорее отпугнул. И не только у меня «что-то» с ней было. Мне кажется, почти все жители общежития мужского пола, особенно мальчики помладше, приобретали свой опыт именно с Динкой.       Однажды ранним утром она пришла к комнате моего парня, к которому на тот момент я перебралась практически на постоянку, дабы не мучать себя бесконечным беганием между нашими кроватями. Динка предстала перед нами в рваной и в грязной одежде и сказала, что её изнасиловали. Такие ужасы позже повторялись неоднократно, то с привлечением милиции, то нет. Она будто специально искала эти злосчастные «приключения». А мы позже уже никак не могли отличить правду от неправды. Казалось, что Динка придумывала свою собственную реальность с мерзким привкусом криминального романа.       Соседками мы с Динкой в последний год студенчества оставались весьма номинальными. Я к тому времени всё-таки переселилась на этаж к своему парню. С мальчиками жить оказалось в разы комфортнее: Динка никогда не отличалась безграничной любовью к порядку. Она могла спокойно уехать на всё лето и оставить на столе немытую сковородку с едой, не особо волнуясь о тараканах и мышах — наших бессменных соседей в общежитии. Собственно говоря, быт у нас с Динкой сразу не задался, как и у её предыдущей соседки. Вот и «обрекла “ я себя на мужской блок, в котором с удовольствием строила мальчишек. И в то же время я очень любила Динку и ни разу за все годы полномасштабно с ней так и не поругалась. Щемяще любила её, свободную от предрасудков, но помочь ничем не могла.       Почему-то я ненавидела Динкину мать, которая, как мне казалось, сделала дочь разменной монетой. У них даже любовники порой оказывались общими. Но Динка маму очень любила. И отчима любила. И отца, который проживал где-то на юге России. И она даже умудрялась со всеми поддерживать отличные отношения. Жизнерадостная и визуально счастливая каждый день. Утром перед лекциями ты встречаешь её уже с бутылкой пива и думаешь: «Ну-у-у, Динка, зачем?» А она улыбнётся тебе в ответ и что-то даже попытается послушать в скрежитаниях старого преподавателя.       После окончания института, за рамками жизни в общежитии, мы все немножко потерялись, осознанно оставив в прошлом бурное студенческое прошлое. И это совсем неудивительно. Только в книжках и в старых фильмах общежитие ассоциируется с романтикой. На самом деле такая романтика порой больно била. И лицо у неё было грязное.       На момент окончания института Динка пила уже почти каждый день. Перед выпуском мы контактировали всё меньше и меньше. Но госы она сдала и диплом на «отлично» защитила. Одна из последних встреч случилась на свадьбе нашей общей подруги. Почему-то Динке уже не суждено было оказаться на вечеринке, посвящённой моему замужеству, состоявшемуся через год. И я малодушно даже не запомнила причину её отсутствия. Мой бывший, тогда ещё будущий, супруг её не очень-то любил. У него ведь тоже с ней случился тот самый опыт. Но кто же сам без греха? И в этом грехопадении Динки никто из друзей не смог помочь ей выбраться.       Время от времени мы с ней переписывались на просторах «Одноклассников». Иногда она рассказывала о своей работе. Динка удивительным образом в совершенстве владела английским языком, и это умение всегда оставалось её хлебом, как бы низко подруга не падала. Она много писала мне о своих мужчинах, и с последним из них прожила достаточно долго. Но однажды вдруг разоткровенничалась о ножевом ранении в живот и о том, что еле выжила.       Позже Динка неожиданно зачем-то вернулась в Латвию, хотя к тому моменту уже обладала «купленным» российским гражданством. Ко времени переезда от рака сгорел её отчим, и следом неожиданно умерла от инсульта мама. А спустя год в возрасте тридцати трёх лет умерла и сама Динка — официально от приступа эпилепсии. Об этом на страничке в «Одноклассниках» кратко написал её папа. Это не шокировало, но оставило огромную дыру, а диафрагма сдавилась от ощущения чего-то лично мной упущенного.       Так хотелось ей лучшей жизни, и не получилось у неё. Могли ли мы — её общажные соратники — хотя бы что-то сделать, чтобы изменить этот путь в том возрасте, когда нам всем было чуть за двадцать? Но я переписывалась с ней практически до последнего, не теряя из вида до тех самых тридцати трёх лет… И этим, конечно, себя немного оправдала.       На полке шкафа в моей комнате стоит старый фотоальбом, сохранивший пару карточек, на которых улыбается счастливая Динка. Где-то на подсознательном уровне я будто бы продолжаю с ней общаться.       У меня была соседка Динка…