Эспрессо и сантименты

— Он с ней как песик! Видели? — брови Леши взмыли вверх, а губы изогнулись в усмешке. Кабинет был полупустым: студенты бросили конспекты и медицинские шапочки, уходя в коридор на краткий перерыв. Тонкая струйка дыма с запахом чего-то тропического вылетела изо рта парня, повиснув между одногруппниками белым облачком. Он по-воровски оглянулся, рассеивая дым ладонью. — Да ладно тебе. Она же сделала Леманна преподом. Можно понять. Безразлично пожала плечами Даша, сморщивая нос от запаха. Она потупила взгляд в тетрадь: дозировки препаратов, показания, побочные эффекты. Текст поплыл перед глазами. Леша сделал очередную затяжку, продолжая критиковать Александра Михайловича, который посмел поставить ему двойку. Куда ему до тонкостей диалога преподавателя и заведующей кафедрой? Наверное, никому не доводилось испытать такого благоговения, что чувствовал Леманн к Юлии Дмитриевне. Еще будучи студентом, он получил от женщины приглашение в интернатуру. И те слова, что она говорила, тот взгляд, преисполненный гордостью, он бережно хранил в своем сердце и по сей день. Хотя давно уже не был странноватым парнем с первой парты, нуждающимся в одобрении. Это происходило почти рефлекторно. Придержать дверь, принести двойной эспрессо со сливками, без сахара, как она любила, перед началом рабочего дня. Это было так же естественно, как и дышать. Александр Михайлович никогда не забудет того огня, что женщина когда-то разожгла в нем. Огонь интереса, любви к науке и стремлению изучать, изучать, изучать. И тот огонь грел его до сих пор. День выдался сложным и долгим. Мужчина провел три пары и лекцию, а к этому моменту уже более часа корпел над студенческими работами. Сколько их было — он сбился со счета. Голова гудела, как и телефон на краю стола. Леманн обещал жене быть дома еще полчаса назад. Но он прирос к стулу, и сам не знал почему. Звонок сбросили, не дожидаясь ответа. Мужчина вздрогнул. Не от скрипнувшей двери, не от узнаваемой поступи шагов за спиной, а от запаха. Аромата черного кофе и выветрившихся к вечеру духов. Ее духов. Терпко-мускусных с нотами красных ягод. Голос женщины был уставшим, без капли удивления. — Ты еще здесь. Констатировала она, подходя к шкафу с одеждой. Леманн обернулся, чтобы увидеть картину, сопровождающую каждый его день. Как она снимает очки, теряя преподавательскую строгость и напряженность, как опускаются плечи, как тонкие пальцы взъерошивают короткие черные волосы. Мужчина встрепенулся, поймав себя на том, что смотрит на коллегу не чтобы что-то спросить, а просто так, без цели. — Да. Решил… за один вечер сделать всю работу. Его слова, хриплые и ненужные, заполнили неловкое молчание. Карие глаза следили за ее уставшим жестом, до боли знакомым. Юлия потирала переносицу, прежде чем снова водрузить на нос очки. Их глаза встретились. — Иди домой. Все успеется. Кивнула она, наматывая на шею пестрый шарф. Такая простая фраза, но в ней — мудрость, высеченная тысячей подобных вечеров. Беляева имела двадцатилетний преподавательский опыт — больше половины жизни своего протеже, и ее слова были не просто заботой. Всегда — напутствием, которому Александр не мог не следовать. — Да, вы правы, я… засиделся. Вздохнул он, и затекшая спина хрустнула, стоило ему потянуться. Он на секунду прикрыл уставшие и болящие глаза, будто собираясь с силами, чтобы встать из-за стола. Движения были почти механическими: тело сковала усталость и напряжение прошедшего дня. Беляева поправила шубу, обернулась, чтобы оценить погоду за окном, но взгляд прилип к его дурацкой синей шапке. Уголок губ едва дрогнул — скрытая, но совершенно беззлобная усмешка. И мужчина поймал эту эмоцию на лету. — До завтра, Саша. Преподаватель кивнул и улыбнулся почти автоматически, прежде, чем смысл слов дошел до него. Дверь хлопнула, и он впечатался горячим лбом в прохладное стекло. Сдавленный, тихий вздох повис в горячем, душном воздухе кабинета. Леманн смотрел перед собой, но не видел ни хлопьев снега, ни света фонарей, разрезающего декабрьский мороз. Он ощущал две вещи: звон в ушах и тяжесть в груди, которую не объяснишь ни плохим сном, ни переизбытком кофе.

***

«Кафедра фармакологии и фармации». Мужчина покосился на надпись, надеясь, что Юлия сама все поймет. Но та даже не обернулась, доставая из глубины ящика маленькую бутылочку коньяка. Сегодня будто даже морщины стали глубже, делая ее лицо старше, злее. — Не смотри на меня так. Год прошел. Поминки — дело святое. Буркнула она, спиной чувствуя его, нет, не осуждающий взгляд. Полный тревоги. Чашки звякнули, и коньяк едва не расплескался — по пятьдесят грамм в каждой. Завкафедрой протянула Александру свою, фарфоровую, с позолотой по краю. Его дыхание на секунду перехватило. Он не был готов встретиться с такой тяжелой бескомпромиссностью во взгляде, и сам не понял, как взял чашку. — Я понимаю. Но, может, хотя бы после работы? В глазах читалась немая мольба. Темные брови сдвинулись к переносице. Женщина невесело прыснула, запуская пальцы в волосы, а губы треснули в усмешке. Александру Михайловичу внезапно стало холодно. — А где? Дома? Если у него он и был — то здесь. На кафедре. Или, — она кивнула подбородком на коньяк в чашке, — здесь. Все правильно, получается. — Юлия Дмитриевна… — прошептал он, качая головой. Видеть, какую боль ей приносят воспоминания о муже, было невыносимо. Мужчина знал Беляева, как самого неординарного преподавателя и одновременно самого умного безумца медунивера. Но в глазах коллеги не видел ни той, ни другой версии. Александр увидел несчастного алкоголика и последствия его жизни: вдову. — За идиота, с которым я жила, — взор потерялся где-то в углу кабинета. Ее обычно строгое лицо треснуло, как маска, оставляя лишь уязвимую, нагую в своей боли женщину. Уставшие, темные от недосыпа веки, дрожали. — Ради дочери… Хотя, кому я вру, ей уже двадцать два. Голос дрогнул, и она вскинула на него мокрые глаза. Прежде, чем из него вырвались слова утешения, Юлия подняла чашку вверх. — За него. Не чокаясь.

***

— Я скоро сойду с ума. «Дозировка клонидина — двести грамм». Грамм. — Леманн вскинул брови, и оторвал от студенческой работы возмущенно-удивленный взгляд. Женщина тихо прыснула и застучала каблуками, подходя к его столу. Он заметил кофе в руках Беляевой только тогда, когда она поставила стаканчик ему на стол. — Будущие терапевты. Светила медицины… Это тебе, кстати. А то не могу смотреть, как ты мучаешься. — Она взяла из стопки работ несколько листков, и положила себе на стол. Александр Михайлович на секунду остолбенел, наблюдая за ее непривычно расслабленным профилем. И за кофе. Маленький жест, такой новый, но неожиданно очень приятный. Мужчина сглотнул, слабо улыбаясь. Теплое пятно разлилось в груди. — Спасибо, не стоило, я… — Перестань. — Она помотала головой, вздохнула, отошла к окну. Город оживал в предновогодней суете, но эта картина не радовала. Преподаватель видел, как под белым халатом напряглась ее спина. Беляева обернулась, услышав его неуверенные шаги. — Со мной невыносимо работать. И это… меньшее, что я могу сделать. — Невыносимо? — повторил он тупо, недоуменно. На губах — глупая, нервная улыбка. Леманн не верил ее словам. — Именно. Я вчера разнесла на планерке всю кафедру. Оставила тебя без выходных. Потребовала отчетов. — Женщина остановилась от коллеги на расстоянии шага. Глаза, спрятанные за стеклами очков, выглядели особенно холодно. Голос звучал строго, бескопромиссно, будто Александр был очередным отчисленным ею студентом. — А ты… ни разу… Останови меня. — Юлия Дмитриевна, я… — в эту секунду мужчина понял, что совершенно потерялся. Он ни разу не подверг ее решения критике, не поставил под сомнение ее авторитет. И впервые за пять лет совместной работы она увидела в этом не преимущество, а проблему. — Остановить? — Замолчи, иначе я… Ее губы накрыли его рот. Время в кабинете замерло. Тонкие пальцы впились в халат, прижали его тело к столу. Мужчина замер от удивления, каждая мышца тела напряглась, и через секунду Александр отстранился. Его губы горели, дыхание сбилось напрочь, глаза широко раскрылись. Взгляд, пораженный и совершенно уязвимый, впился в нее, как лезвие. — Заткнись, Леманн. Прошептала она, снова ловя его в поцелуе. И губы мужчины двинулись в ответ. Его же фамилия стала смертельным оружием. То, как она звала его на четвертом курсе, тогда, впервые. Голова взорвалась осознанием: сейчас завкафедрой целовала не коллегу, не мужчину, а того мальчика с первой парты со вздернутым носом и пятерками в зачетке. Ни черта он не изменился. И от этой мысли подкосились коленки. Руки Александра, тяжелые и теплые, обвились вокруг ее талии почти отчаянно. Будто он боялся, что Юлия исчезнет, стоит ему отпустить. Она была ответом, которого он, сам того не подозревая, ждал. На вопросы, которых не задавал. По спине пробежали мурашки, стоило ей зарыться пальцами в его темные волосы. — Господи. — Это было не слово, а стон. Низкий, грубый от переизбытка эмоций, совершенно чужой. — Юля… Только произнеся вслух, мужчина понял вес ее имени, его вкус. И оно звучало чудовищно правильно, вот так: перемежаясь поцелуями. Горячие губы скользнули к морщинкам у ее глаз, тем самым, что появлялись при смехе. Так неожиданно нежно, что у Беляевой перехватило дыхание. Александр сдвинул очки, целуя ее веки. — Прости, я… не знаю, что на меня нашло. — Но в словах не было раскаяния. Ее глаза были бездонными. — Скажите, что это не ошибка. Что не передумаете завтра. — Его сердце биллось, как птица, запертая в клетке. И когда женщина кивнула, руки Леманна сжали ее крепче, а затем перевернули, прижимая к столу. Он голоден. И только сейчас понял, насколько. Не до тела. До ее одобрения, до ее любви, до ее голоса. До собственного же имени, произнесенного ее устами, как исповедь. И звякнувшие под пальцами Юлии кнопки халата, мужчина считал причастием. Обручальное кольцо жгло руку, словно раскаленное железо. Пальцы, сомкнутые на ее хрупкой спине, дрожали. Что-то упало на стол с характерным металлическим звоном, и завкафедрой посмотрела за его плечо. Женщина внезапно фыркнула, и этот звук, человеческий и неуместный, разрезал пространство. Внутри Александра что-то оборвалось. — Сантименты. — Прошептала она в его рубашку, глядя на золотое кольцо. А затем отстранилась, чтобы взглянуть в полные тревоги и обожания глаза. — Мне всегда в тебе это нравилось. — А мне нравилось… — Начал он, вдыхая воздух рвано и жадно, словно кислород тут же закончится. По спине пробежал внезапный холод, будто ледяной душ, смывающий желание так же быстро, как оно и наступило. — Как вы смотрите на меня. Руки замерли на его талии. Беляева, кажется, не моргала, боясь упустить любую перемену эмоций в его растерянном, разбитом лице. Как семь лет назад, когда он не сдал коллоквиум. Влечение уступило место чему-то важному и хрупкому, и эту перемену можно было ощутить кожей. — Я не знал, что… Нет, я всегда любил вас. Но не знал, что так. — Он покачал головой, отстранился, запуская пальцы в свои темные волосы. Звук нервных шагов заставил Юлию непроизвольно сжаться. Воздух внезапно стал густым и морозным, как за окном, где природа тонула в ледяной тьме. — Я тоже. Призналась она, и происходящее начало давить голову колючим обручем. Женщина обняла себя за плечи, следя за напряженной спиной, бесцельно ходящей по кабинету. Костяшки побелели, когда Леманн надел кольцо обратно. Он поднял глаза и застыл: мужчина никогда не видел в ней столько раскаяния и неуверенности. — Юля. — Александр внезапно взял ее лицо в свои влажные, холодные ладони. — Вы — самый… потрясающий человек, которого я встречал. Единственный, кто увидел не заучку, а человека. Его губы коснулись ее морщин, собирая невидимые слезы, которые она не позволяла себе пролить. Женщина дрожала и отказывалась это признавать. — Вы показали мне мир, о котором я не подозревал. И я вам по гроб, — мягкий поцелуй в щеку, — буду благодарен. Но, кажется… Александр внезапно коснулся ее губ своими, нежно, кратко. Вдох застрял где-то в лопатках, когда его пальцы аккуратно, бережно, снова надели на нее очки. Беляева открыла рот, чтобы что-то сказать, но коллега прервал ее. — Нам обоим нужно подумать. Александр Михайлович сделал шаг назад, чувствуя, как сердце начинает тревожный, отчаянный ритм. Юлия провела ладонью по горящей щеке, пытаясь смахнуть нахлынувшее напряжение. Голос звучал отчужденно, будто извне. — Да, конечно, я… мы… поторопились. Она задохнулась от внезапного сопротивления с его стороны. Никогда, никогда еще он не отвергал ее. Преподаватель кивнул, слабая, уставшая улыбка тронула его губы. — До завтра, Юлия Дмитриевна, и… — Мужчина посмотрел в сторону окна, где крупными хлопьями валил снег. — С Наступающим. Натянул свою синюю шапку, вызывая у завкафедрой тихую, но искреннюю усмешку. Женщина ощутила, как что-то светлое и обнадеживающее расцветает в груди, смывая тревогу. И когда дверь закрылась за его спиной, она рассмеялась, смахивая слезы ладонями.