Скверна в царских покоях

После бегства Максима прошла неделя. Царевичу казалось, будто его мир вывернулся наизнанку. В ушах стояла жуткая звенящая тишина, которую уже не заполняли голос и смех его друга. Однажды вечером, проходя по коридору, царевич Иван задержался у отцовских покоев. Из-за тяжелой дубовой двери доносились приглушенные голоса. Он узнал низкий, монотонный рокот Малюты и напряженный, с хрипотцой голос отца. Говорили о деле — о каком-то, чью судьбу решали парой коротких, рубленых фраз. - ...и чтобы к утру все было чисто. - Будет исполнено, государь. Он уже в подклете. Ждет. И вдруг тон разговора изменился. Послышался сдавленный вздох, похожий на стон. Голос отца стал низким и влажным, в нем зазвучала знакомая царевичу опасная нотка сладострастия: - Ждет... А ты, Гриша... никогда не заставишь ждать. Всегда тут... как тень верная. Малюта ответил не сразу. Его голос был все так же ровен, но в нем появилась странная, порочная уверенность: - Твоя тень, батюшка. Куда ты — туда и я. Царевич замер, ноги будто вросли в пол. Внутри все сжалось. Послышались возня, сдержанный смешок отца, переходящий в животный рык. Потом скрип ложа. Голос Ивана Васильевича стал влажным, сиплым, в нем появились те самые вкрадчивые, молящие интонации, которые царевич слышал, когда государь был пьян или в приступе слабости. - Гриша… Держи… Крепче. И тогда понеслось. Прерывистое, хриплое дыхание отца, сдавленные вскрики, похожие скорее на звуки боли, чем наслаждения. И сквозь это — ровное, тяжелое дыхание Малюты, в котором угадывалась не страсть, а сосредоточенность. Словно он выполнял сложную, отталкивающую работу. Царевич слушал, и его охватила волна жуткого, непроизвольного возбуждения. Тепло разлилось по жилам, сердце заколотилось. Его собственное тело, вопреки воле, откликалось на этот мерзкий хор. А потом — волна тошноты и ненависти. Он вспомнил Максима. Его взгляд, улыбку. Их разговоры в саду. А здесь... это было грязно. По-звериному. По-дьявольски. "Он... управляет им... — пронеслось в воспаленном сознании юноши. - И отец... отец раболепствует... как кобель перед течной сукой...". Ему показалось, что он видит сквозь дверь: могучее тело отца, извивающееся в унизительных судорогах, и под ним — застывшую фигуру Малюты, его лицо, искаженное не наслаждением, а холодным, торжествующим удовлетворением от своей власти. Царевич больше не мог выносить этого. Он отпрянул от двери и пустился бежать по темному коридору, давясь рыданиями ярости и стыда. Он бежал, пока не очутился в своем покое. И здесь упал на колени, пытаясь выдохнуть из себя этот кошмар. На следующее утро он столкнулся с Малютой лицом к лицу. Опричник был привычно бесстрастен, но цепкий взгляд заметил бледность царевича, темные круги под глазами. И особенно ненависть и ужас, что были написаны на его лице. Царевич не смог сдержаться. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на Малюту, и в его взгляде было все: и вчерашняя сцена, и Максим, и проклятия. Он смотрел на него не как на человека, а как на исчадие ада, на дьявола, осквернившего его отца и разрушившего его жизнь. Малюта выдержал этот взгляд. Лишь в узких зрачках мелькнула легкая, холодная усмешка. Он все понял. Понял, что царевич видел или слышал. И в этом знании была его новая, страшная сила. Малюта молча поклонился, столь же почтительно, как всегда, и прошел мимо. А царевич остался стоять, чувствуя, как по его спине ползут ледяные мурашки. Он понял главное: дьявол знает, что его видели. И от этого ему становится только интереснее.