Наши бурные наслаждения

Отчим замечает её прокусанную губу. Они завтракают перед отъездом обратно домой, когда Деймон грубо хватает её пальцами за подбородок. — Что случилось с твоей губой? Наказание губами, наказание поцелуями. Эймма вздрагивает, ее дыхание выходит резким. — Ничего. — Не ври, — Деймон не просто говорит, он приказывает. Невооруженным взглядом видно, как раздражают его её ужимки. — Выглядит так, будто ты чуть не откусила себе губу. Эймма пожимает плечами, высвобождается из рук отчима, и её пальцы поднимаются, чтобы провести по ранке на нижней губе. «Эймма», — прошептал он. — «Эймма», он вдохнул в её легкие. — Должно быть я прокусила её во сне. Врать легко, когда тебе настолько стыдно, что земля уходит из-под ног. Деймон еще какое-то время поглядывает на падчерицу, глаза его полны подозрения. Он человек, способный раскусить ложь ещё на подходе, но сейчас он не возникает.  — Будь осторожней, дочка, — бормочет Деймон, его взгляд полон любопытства, и Эймма уже знает, что ей это ещё аукнется. Её отчим обожает секреты. Он охотится за правдой с тем же рвением, с каким его дракон охотится за мясом на обед. Эймма знает, что правда рано или поздно всплывёт наружу, если Деймон приложит достаточно усилий. — Думаю мы и так пролили в столице достаточно крови? Тем более, что это только один визит. Она видит перед собой образ обезглавленного мужчины и его вялый язык, её охватывает дрожь. — Когда мы отправляемся? — спрашивает она нетерпеливо. Она желает свободы Драконьего Камня и бескрайних небес Узкого моря. Она хочет сидеть верхом на Арраксе и улететь куда-то, где даже сами боги не смогут за ней проследить. — Достаточно скоро, — говорит Деймон, оглядываясь через плечо туда, где завтракает остальная часть их семьи. Рейнира держит Визериса у себя на коленях, а Джоффри играет с едой. Эйгон достаёт Джейса, но старший брат слишком сосредоточен на своём синяке под глазом, фиолетовом и уродливом. Эймма морщится, наблюдая за этим зрелищем. — твоя мама пожелает сначала попрощаться с отцом. Ты должна пойти с ней. Эймма съеживается при мысли о гниющей коже и вонючем дыхании. — Король видел меня прошлой ночью. — Не спорь со мной, Эймма. — предупреждает её Деймон, — я все равно тебя переспорю. Как и всегда. Король умирает. Эймма задерживается на пороге его спальни, слушая тихое бормотание матери и стоны дедушки. Джоффри прижимается к ней, напуганный видом разлагающегося короля. — Эймма? — Её мама зовёт её, — Он хочет тебя видеть. Король шепчет ее имя, его рука тянется к ней. Его хватка такая же, как у Неведомого, холодная и липкая. «Неужели так выглядит смерть?» — думает она. Вот так умирает дракон? — Мои девочки, мои девочки… — стонет король, по его щекам текут слёзы. Её мать смахивает их, проглатывая свою собственную скорбь. — Все хорошо, отец. Но Эймма думает, что это худшее, что она когда-либо видела. — Вы должны запастись терпением, мои девочки, — хрипло дышит король. — Терпение – это сила дракона. Он хрипло кашляет. — Вы должны… — задыхается он, сжимая ее руку, словно она – якорь, а он – корабль во время шторма. — Вы должны примириться с ними, Рейнира. Примирение – это единственный возможный выход. Эймма знает, что никакого примирения в их будущем не будет. Ее мать цепляется за руку дочери, когда они покидают покои короля, преследуемые Неведомым, прячущимся в тени умирающего. — Мы должны поступить так, как он сказал, — Рейнира говорит так тихо, что Эймма едва может различить слова. Глаза женщины цепляются за семиконечную звезду. Эймма задается вопросом, что ее мать видит в Богах, которых так почитает Королева. Видит ли она отпущение наших грехов или нашу погибель? — Мы должны попробовать ради мира в королевстве, Эймма.  — Джекейрис… — Действовал очень опрометчиво прошлой ночью, — говорит Рейнира, — он все еще учится тому, что значит быть драконом. Как контролировать свой огонь. — Джейс никогда не научится, — говорит Эймма, — он родился с огнем Балериона во чреве. Он не знает, как совладать со своим гневом или возбуждением. — Он научится, — сглатывает Рейнира, — зато у тебя нет в этом нужды. Эймма вскидывает голову. — Ты мой миротворец, — бормочет Рейнира, обхватив щеку дочери. Она хмурится, когда замечает ранку на губе, но ничего не говорит. — Иди и помирись со своими дядями и тетей… — Мама! — Они не имеют ничего против тебя, — рассуждает Рейнира, — нам не нужны здесь враги, Эймма. Король болен. Мы не знаем, сколько времени у нас осталось. Если мы откажемся от любви и примемся враждовать, нам не избежать волнений, когда я взойду на трон. Я не хочу этого. — Они ненавидят меня, — шепчут её губы, пока в ее мыслях грубые руки и нежные поцелуи. — Они меня ненавидят, мама. Глаза Рейниры смягчаются. — Хелейна точно нет. Иди, попрощайся.

***

Эймонд зависает возле покоев своей сестры, когда слышит её голос. Мягкий ропот наполняет комнату вместе с детским гамом. Эймма Веларион стоит перед своей сереброволосой сестрой, худощавая и тёмная, её полная противоположность. Он ловит себя на том, что ищет на ее коже признаки их общего греха. Он желает найти какие-нибудь отметки на ее бледном теле; свидетельство огня, который они разделили на то ничтожное мгновение. За мгновение до того, как она убежала. «О, Боги…» — взвыла она так, будто сам Неведомый наблюдал за ними и собирался взять с них за все их грехи. Даже сейчас от воспоминаний о ее побеге у него болит что-то в груди. Больше нечего прятаться, думает он. Я не тень. — Сестра, — говорит он, войдя в покои Хелейны, — Эймма бледнеет от одного только звука его голоса, её спина мгновенно выпрямляется, а кулаки сжимаются. Злость ли это, думает он, или стыд? — Племянница, не ожидал тебя здесь увидеть. — Она зашла немного погостить, — объявляет Хелейна с широкой улыбкой и яркими глазами. К ней мало кто заходит просто так. — Она пришла увидеться с нами и попрощаться. — Так быстро покидаете нас? — спрашивает Эймонд, его голос становится насмешливым. — Такая жалость.    Он думает о ее губах, полных отчаяния и нетерпения. Ее тело, цветущее и обнаженное. На вкус она была как апельсины, терпкая и одновременно сладкая. Это всё, чего только мог пожелать Эймонд. Он наблюдает, как она сглатывает. Костяшки её пальцев побелели, а зубы впиваются в нижнюю губу. В этот момент она – женщина, состоящая целиком из нервов, ее щеки пылают, как у девушки в первую брачную ночь. Он задается вопросом, не ненавидит ли она его. Он надеется, что она его хочет. «Боги…» — стоны срывались с ее губ, когда его пальцы скользили по ее груди. — «Боги». Он мог бы быть богом, думает он. Он мог бы быть ее Богом, если бы она только того пожелала. Но она убежала с окровавленной губой и горящим сердцем и унесла с собой остатки его достоинства. Сначала это был его глаз, а теперь она завладела его желаниями. Она погубила его, и ей даже не понадобился клинок, чтобы разрубить его на куски. — Действительно жалко, — Эймма прочищает горло, как будто пытается выдавить из себя слова. Она ведет себя вежливо, понимает он. — Мы с мамой надеялись остаться здесь на какое-то время. Она скучает по Королю, когда мы на Драконьем Камне. — Видимо недостаточно, чтобы прислушиваться к его приказам, — замечает Эймонд. — Я, кажется, припоминаю ярость отца, когда он узнал о решении моей сестры выйти замуж за своего дядю. Никогда еще я не видел, чтобы король был в таком сильном гневе. — Король милостив в своем прощении, — признается Эймма. — Моя семья хорошо это знает. Эймонд усмехается. —Твоя мать хорошо это знает. Вы, с другой стороны, мало что сделали, чтобы оскорбить его милость. Даже то, что вы покалечили родню короля, не заставило его отвернуться от вас. Эймма вздрагивает. — Я была ребенком. — Ты была достаточно взрослой. — И вы все еще вините меня за мои детские грехи? — предполагает Эймма, — Должна ли я сейчас принести свои извинения? Или мы будем ходить вокруг да около этого вопроса еще десяток лет? Хелейна хихикает, ее глаза становятся стеклянными. — Око за око. Эймма замирает, полная тревоги. Эймонд задается вопросом, чувствует ли она страх или вину? Интересно, что еще скрывается за тайной ее разума? Какие еще секреты она таит? — Что могут мне дать ваши извинения? — спрашивает Эймонд, шагая вперед. Он подходит достаточно близко, чтобы ощутить тепло ее тела и увидеть ранку на ее губе. Он хочет попробовать ее на вкус. Он хочет погубить ее. — Если бы я искал лжи, мне не нужно было бы стучаться в вашу дверь. Двор и так полон змей, которые торгуют ложью ради власти и наживы. — Я знаю, каков Королевский двор на самом деле, дядя. — шепчет Эймма, — вы, кажется, забыли о том, что я тоже жила здесь когда-то. Он думает о широко распахнутых карих глазах и обещании не говорить правду. — Забыть? — Он повторяет. — Мне бесконечно напоминают о вашем присутствии в этих стенах, Принцесса. Это мучение, поверьте мне. Два дракона пристально смотрят друг на друга, каждый полная противоположность другому. Свет и тьма, день и ночь. Истина и ложь. Принц и бастард. Они стоят на краю обрыва, цепляясь за землю кончиками пальцев. Эймонду хочется прыгнуть. Эймме хочется бежать. — Не желаю больше мучить вас своим присутствием, дядя, — бормочет Эймма, подбирая в руки свои юбки и уважительно склоняя голову перед своей тетей. — До встречи, принцесса Хелейна. Желаю вам хороших вестей в грядущие дни. Хелейна рассеянно улыбается и шепчет: «Остерегайся ужаса на драконьей спине, племянница». Эймма встречается с фиолетовым глазом и снова ускользает.

***

Она идет настолько быстро, насколько позволяют ее ноги. Эймма слышит шаги, преследующие её, она чувствует взгляд на своей спине и пальцы, тянущиеся к ее юбкам. Она ускоряет шаг, но тот, кто идёт за ней, тоже ускоряет шаг, он следует за ней, когда она ныряет в пустую комнату. Эймма пытается закрыть дверь, но его силы не так-то просто сдержать. Эймонд вваливается в комнату, расправив плечи и сосредоточив взгляд. — Что ты творишь? — Эймма задыхается, глядя на то, как он запирает дверь. Они оказались в пустующей части Крепости Мейгора; один из соляриев старой Королевы, запылившийся за время после ее смерти. Говорят, король не изменил своим чувствам, когда его первая жена истекла кровью в родильном ложе. Ее тело, возможно, и было сожжено драконьим пламенем, но ясно, как день, что король все ещё держал ее призрак в своих собственных склепах. Пыль лежит на реликвиях минувших десятилетий, и Эймма представляет себе женщину, окровавленную, развалившуюся на сиденье у окна. Говорят, ее бабушка была красавицей со светлыми волосами и глазами старой Валирии. Эймма может и носит ее имя, но она знает, что она совсем не похожа на королеву, которую когда-то любил ее дед. — Обеспечиваю нам приватность, — бормочет Эймонд, отряхивая пыль со стула и садясь. Он закидывает ногу на колено и наклоняется вперед. — Садись, племянница. Я не хочу, чтобы ты снова убежала. Эймма сглатывает, ее ногти впиваются в ладонь. — Ты не можешь запереть меня здесь. — Ты в этом уверена? — Моя мать потеряет меня, — Эймонд не кажется впечатленным, — мой отчим разыщет меня. Фиолетовый глаз встречается с ее темным взглядом. — Ты боишься, что он и мне голову отрежет, племянница? Не беспокойся. Я не боюсь Деймона Таргариена. А следовало бы, думает она. — Веймонд Веларион тоже не боялся, и теперь он мёртв. Эймонд прикусывает язык. — И что ты думаешь о поступке своего отчима? Эймма моргает. — Я помню, ты как-то заявила, что ударить человека сзади – это бесчестно, — объясняет Эймонд, откидываясь на спинку сиденья. — Ты до сих пор придерживаешься этого мнения? Или Драконий Камень изменил тебя? Язык Эйммы тяжелеет во рту, в голове роится миллион вежливых ответов. Мы должны попробовать ради мира в королевстве, Эймма. — Большая честь защищать тех, кого любишь, даже если при этом ты можешь разгневать богов. Эймонд усмехается. — Так вежливо, племянница. Ты можешь говорить мне правду. Ты уже отняла у меня мой глаз, украла мой поцелуй. Неужели ты все еще боишься меня обидеть? — Ничего я не крала. — Я полагаю, ты права. Я отдался добровольно, — уступает Эймонд, облизывая губы и наклоняясь вперед. Он похож на дракона перед пиршеством. Эймма гадает, станет ли она его закуской. — Хочешь знать мою правду? Он не даёт ей возможности ответить. — Я уже довольно давно думал о том, чтобы поцеловать тебя, — признается Эймонд, вставая со стула. Эймма делает шаг назад, испугавшись. — Я часами думал о руках, отнявших мой глаз. Мне было интересно, какая же ты на вкус. Ее колени ударяются о спинку стола, на который она опирается. Эймонд продолжает приближаться. — Мне было интересно, покраснеешь ли ты, когда я заберу твой первый поцелуй, — шепчет Эймонд, проводя пальцами по линии ее подбородка. — Ты выглядишь так красиво, когда распутничаешь. — Я не… — Так вкусно, — бормочет он, глубоко вдыхая. — Я бы пировал тобой каждый день, если бы мне представилась возможность. — Я не кусок мяса, Эймонд, — огрызается Эймма, толкая его в грудь. — Я принцесса. Он не улыбается и не смеется. Он просто смотрит на нее. — Я знаю, кто ты, бастард, — шипит он. Ее гнев – это пламя, обжигающее кожу и заставляющее конечности сгорать. Этот огонь видит, как ее рука замахивается и ударяет серебряного принца. У него перехватывает дыхание, его голова откидывается назад. Этого движения достаточно, чтобы ослабить его глазную повязку. Кусок ткани падает на пол. Ладонь Эйммы горит, щека Эймонда красная, как кровь. Эймонд поворачивается к ней лицом, медленно обнажая перед ней ту часть своего лица, которую она не видела годами. В вырезанной когда-то ею дыре теперь сидит гигантский сапфир, сверкающий в полумраке комнаты. Его рука поднимается, чтобы вытереть кровь с губы, язык проходится по мокрой ране. — Это было не очень приятно. Он пересекает комнату за секунду, хватает ее за руки и толкает к стене. Удар вытесняет весь воздух из ее легких и заставляет ее судорожно дышать. Его руки сжимаются на ее коже, которая вспыхивает под взглядом его сапфира. — Отпусти меня, — рычит она, вырываясь из его хватки. Он прищуривается и прижимает ее крепче. — Перестань бороться с этим, Эймма. Перестань пытаться убежать. Она видит отчаяние в его глазах и чувствует пламя в животе. — Ты ненавидишь меня. Он качает головой. — Ты хочешь моей смерти. Он цокает языком. — Ты хочешь меня. Его улыбка горькая и искривленная, как и сердце в его груди. — Скажи мне, племянница, насколько ты похожа на свою мать? Ты бы поступила также, как она? Согрешила бы ты так, как согрешила она? Ты бы рискнула всем ради шанса заполучить сереброволосых детей? Ее дыхание сбивается. Ее сердце вырывается из груди. — Смогла бы ты делить постель со своим дядей? — Спрашивает он, его рот проходится по её подбородку. Её голова ударяется о стену, у нее перехватывает дыхание. — Я мог бы доставить тебе удовольствие. Я мог бы короновать тебя. Его язык движется вниз по ее шее, удовольствие волнами накатывает на те места, к которым он прикасается. Его пальцы тянутся к вырезу ее платья, теребя его завязки. Его бедро вклинивается между ее собственных ног, и она ёрзает на нем. — Ты уже отняла у меня глаз. — Он прижимается своим твердым пахом к ее, стон срывается с его губ. — Ты можешь взять все, что я могу предложить. Его губы столь же губительны, сколь слова. Его язык блуждает по ее рту. На вкус она как ягоды и сладости, и он не может насытиться этим вкусом. Когда их языки сплетаются, она оказывается такой же распутной, как он утверждал. Её бедра покачиваются и трутся о его бедра и уплотнение в его брюках. Искры удовольствия проносятся по ее телу, и она чувствует, как внутри всё сжимается. — Возьми всё, — умоляет он, кусая ее челюсть. — Забери мой меч. Забери мое сердце. Возьми всё. Его руки тянутся к краю её юбки, хватая ногу, чтобы она смогла обхватить его бедро. Его пальцы скользят по её чулкам, прежде чем подняться все выше, выше и выше. Эймма ослеплена своей похотью, ее разум затуманен ненасытным голодом, который она не в силах сдержать, когда он прикасается к ней там, куда никто другой никогда не стремился. — Боги, боги… — Я не Бог, — шепчет он, дотрагиваясь до самого сокровенного. — Назови мое имя, племянница. — Эймонд, — кричит она, слезы текут по ее щекам, когда она растворяется в океане желания. Эйфория не похожа ни на что, что она когда-либо испытывала. Чувство это настолько всепоглощающее, что ее глаза зажмуриваются, а разум взрывается от удовольствия, от его касаний. Эймма слышит стук собственного сердца в ушах, когда наконец спускается с облаков на землю, открывая глаза дяде, который смотрит на нее с самодовольной ухмылкой на лице и влажными пальцами на губах. — Я мог бы дать тебе все, чего ты так желаешь, если бы ты только позволила мне. Эймма кладет руку на сердце и чувствует, как ужас расползается изнутри. — Зачем? — спрашивает она. — Это должно стать моим мучением? Это и есть моё наказание? Он выпрямляет спину и прищуривается. — Разве всё, что я делаю, должно быть жестоко по отношению к тебе? — Я больше ничего не знаю, — объясняет она. — Ты играешь с людьми, Эймонд. Я слышала, что о тебе говорят. Дикий и своевольный. Неумолимый и подлый. — И ты прислушиваешься к этому шепоту? — Спрашивает он. — Я думал, что твоя мать отвергает все слухи как ложные. Глаза Эйммы вспыхивают. — Мне не нужно слушать сплетни, чтобы знать, какой ты есть, Эймонд. Я терпела твои синяки и хранила твои тайны, и я знаю, что в твоем сердце есть место жестокости. — Ты ничего не знаешь о моем сердце, — шипит он, сжимая руки. — Если бы ты знала, ты бы не убежала. Эймма смотрит на дверь и шепчет: «Я не убегаю». — Еще нет, — бормочет он, вытирая губы и садясь на стул, который занимал совсем недавно. Эймма поправляет юбки. — Если бы я знала твое сердце, что бы я нашла в нём? Он смотрит на нее глазами цвета фиалки и сапфира, и она задается вопросом, есть ли у него вообще сердце. — Пламя и кровь, — издевается он над словами их дома. — Ты играешь со мной, — выдыхает Эймма, по коже ее пробегает отвращение. — Ты дразнишь меня. — Я делаю с тобой то же, что и ты со мной, — бормочет Эймонд, глядя на нее снизу вверх. — Разве тебе это не понравилось, племянница? Мне кажется, ты получила удовольствие. Я дал его тебе. — Я не просила тебя об этом! Она собирается уйти, но он слишком быстр, Эймонд хватает её за руку. В его глазах отражается ненависть. — Знаешь, что сказали бы о тебе, племянница? Если бы услышали, что ты позволила мне сделать с тобой в этой комнате? Весь Королевский Двор назвал бы тебя шлюхой. Они бы сказали, что-то вроде «яблочко от яблони недалеко падает», сравнивая тебя с матерью. — Заткнись. — Я лишь говорю правду, — усмехается он, впиваясь ногтями в ее руки. — И правда в том, что грядет хаос, дорогая племянница. Король умирает, а на войне можно снискать мало удовольствий. Её глаза огромны. — То, что ты говоришь – измена. — Меня мало волнуют измены, меня волнует лишь правда, — хмыкает он, крепче прижимая ее к себе. — Ты хочешь знать, почему я целую тебя? Хочешь знать, в какую игру я играю? В свою собственную. Я хочу тебя, и поэтому я поцеловал тебя. И я сделаю это снова. Она вырывает руку из его хватки. — Ты не посмеешь. Эймонд улыбается, наблюдая, как она уходит, чтобы отпереть дверь. — Я всего в одном шаге от тебя, дорогая племянница. Если ты позовешь, я приду. И в пекло последствия.