Ода не ко двору

Дверь закрылась за удаляющейся фигурой поэта. Но в зале, наполненном вечерним солнцем, повисла не тишина, а гулкое, невысказанное напряжение. Николай Павлович, прямой как штык, стоял у окна, наблюдая, как коляска Пушкина скрывается в сумеречных аллеях. —Ну что, Александр Христофорович? — голос государя был спокоен, но в нем слышалось металлическое дребезжание. — Довольны ли вы поведением нашего солнца поэзии? Бенкендорф, с плотно сжатыми губами, стоял в почтительной позе, но его глаза, темные и горящие, выдавали бурю. Эта почти панибратская снисходительность, с которой государь позволил тому бородатому вольнодумцу шутить и улыбаться… Это было непозволительно. Он, шеф жандармов, видел в каждом таком жесте угрозу. А видел ли ее его государь? Нет. Он упивался ролью просвещенного монарха. — Я — ваш верный слуга, ваше величество, — голос Бенкендорфа был низким и ровным, но в каждом слове чувствовалась сталь. — Мое личное мнение не имеет значения. — А я его спрашиваю, — Николай медленно повернулся. Его высокий стан, его властный взгляд — все это сводило Александра с ума. Он был рабом этого взгляда. И именно поэтому не мог молчать. — Тогда позвольте высказаться, — Бенкендорф сделал шаг вперед, нарушая дистанцию. Его мундир внезапно показался ему невыносимо тесным. — Вы слишком мягки с ним. Он играет с вами, как кошка с мышью. Его вольнолюбивые вирши… его связи… — Я знаю о его связях больше, чем вы, Александр Христофорович, — Николай усмехнулся, но усмешка не достигла глаз. — Или ты сомневаешься в моей проницательности? Вот оно. Преступная грань. Бенкендорф сделал еще шаг. Теперь их разделял лишь вздох. —Я сомневаюсь в его почтительности. А вы… вы поощряете это. Словно получаете удовольствие от этой игры с ним. Государь нахмурился, но отступить Бенкендорф уже не мог. Адреналин и давно подавляемая страсть толкали его вперед. Он был слугой, да. Но в этой запретной игре, что велась за плотными портьерами, роли были иными. — Ты забываешься, — предупредил Николай, но в его голосе не было гнева. Был вызов. — Нет, ваше величество. Я прихожу в себя. Бенкендорф двинулся с внезапной, хищной грацией. Его рука схватила запястье императора — не как подданный государя, а как мужчина — женщину, которую жаждет. Николай ахнул от неожиданности, но не сопротивлялся, когда его с силой прижали к холодной стене, рядом с золоченым багетом портрета его предка. — Александр… — в голосе Николая прозвучало что-то, среднее между приказом и мольбой. Бенкендорф в ответ лишь глухо рычал, вставляя колено между длинных, стройных ног государя, зажав его в стальные тиски. Один порывистый жест — и ловкие пальцы Александра Христофоровича скользнули под расшитый золотом мундир, под тонкую ткань сорочки, касаясь горячей, напряженной кожи. Николай вздрогнул, его глаза закрылись, голова откинулась на стену с глухим стуком. Он был императором Всероссийским, но в эти мгновения он был просто человеком, томимым запретной страстью к своему стражу. Дыхание Бенкендорфа обжигало шею государя. Его руки, грубые и требовательные, исследовали тело, которое по закону и чести не смели касаться ничьи другие руки. Шепот, хриплый и властный, был полон упреков и обещаний. Все шло к страстному, яростному соитию, к тому, чтобы сорвать с друг друга эту давящую униформу власти и долга. Мир сузился до стенаний, жаркого дыхания и трения тел у стены. И в этот самый миг дверь в зал с грохотом распахнулась. На пороге, запыхавшийся и держа в руках забытую на столе треуголку, стоял Александр Сергеевич Пушкин. Его живое, сметливое лицо застыло в маске абсолютного, вселенского изумления. Он хотел ... уточнить... одну мысль... Но все мысли разом вылетели из головы. Он увидел императора, прижатого к стене, с растрепанными волосами и румянцем на щеках. Он видел шефа жандармов, Бенкендорфа, разгоряченного, с взглядом разъяренного хищника, чья рука все еще осталась под царским мундиром. Картина была настолько непозволительной, насколько это вообще можно было вообразить. Пушкин замер, его рот приоткрылся. Бенкендорф медленно, с убийственным холодом, повернул к нему голову. Его взгляд был красноречивее любого приказа. В нем читалось одно: «Ты труп». Поэт, не проронив ни слова, отступил на шаг, сделал неловкий, почти комичный поклон и, пятясь, как загипнотизированный, скрылся за дверью, тихо притворив ее за собой. Наступила мертвая тишина лишь леденящий ужас звонко разносился. Николай медленно отстранился, поправляя мундир. —Разберись с этим, Александр Христофорович, — его голос снова стал голосом императора. Холодным и безжалостным. Бенкендорф, все еще дыша неровно, кивнул. Его участь была решена. Участь Пушкина — тоже. Новая ссылка. Где-нибудь подальше. Где поэт не сможет лицезреть то, что не должен был видеть ни один смертный.