Обретающие имя

Флинс лениво пролистывал ветхие страницы фолианта. Кончики пальцев приятно впитывали шероховатость бумаги. Слова же казались незнакомыми пустышками без связного смысла: настолько он ушел в себя, замедленный, заторможенный, не способный уследить за биением жизни. Да и зачем? Этот не стихающий ритм никогда его не примет. Апатия вымораживала его внутренности с тем же усердием, что и яростная метель за окном — землю. Ему не было холодно в человеческом понимании. Но и будоражащего тепла он не ощущал уже долгие-долгие годы. Всю его жизнь занимало лишь одно — ожидание. Безнадежное и смиренное, оно зиждилось на не свойственном ему упрямстве и какой-то наивной вере: ему есть, кого ждать. В моменты разлагающего его бездушия кожа, скрытая шелковой тканью рубашки, начинала жечь призрачным пламенем. Флинс оттянул воротник, жадно вглядываясь в размашистую надпись под ключицей. Имя. Всего лишь имя. Как же жадно он цеплялся за эти еле заметные чернила, впиваясь в бледную кожу удлинившимися от волнения когтями, пытаясь ощутить его, ухватить, прочувствовать. Вековая ирония судьбы — ни одно зеркало не могло ему помочь. Но он знал каждую изгибающуюся букву. Они были выжжены в его сознании, проступая на внутренней стороне век неизменным напоминанием, когда окружающий мир погружался в беспросветную тишину. Замерший воздух, застывшая жизнь, мертвая-мертвая тишина вдруг пришли в движение: размеренность вечности поколебало странное эхо. Громогласное от контрастности, оно прошлось по особняку, врезалось в стены и неминуемо окатило Флинса. Не звук как таковой. Лишь отголосок чужой боли. Это было… предвестие. Щемящее, неумолимое, заставившее сжаться его холодное, давно замолкшее сердце. Безжизненность испарилась, сметенная внезапным вихрем чего-то острого и давно забытого. Нетерпения. Он возник у парадных дверей за миг, отринув свою показную медлительность. Нечто могучее подгоняло его, заставляя кончики пальцев покалывать сладким предвкушением. Бледная, изящная рука легла на массивную латунную ручку. Флинс распахнул дубовую дверь, и в лицо ему ударила ослепительная белизна и леденящий ветер. Не обращая внимания на буйство природы, он оглядел широкие ступени и оцепенел, скованный чужими арктическими глазами. По-звериному хищные, они следили за каждым его движением. Перед ним шатко стоял величественный белый волк, воплощение дикой мощи. Громадный, он производил впечатление. Вот только не было в этом существе ни угрозы, ни инстинктивного страха, ни дикой, загнанной агрессии. Только необъяснимое, открыто демонстрируемое, честное и правильное доверие. Судя по всему, оборотень пришел к нему сам. Добровольно. Искал защиты у порога вампира. Флинс осторожно подошел ближе — волк слабо заскулил. Тогда Кирилл протянул руку. И его оледеневших пальцев коснулся раскаленный от лихорадки, сухой нос. Он ткнулся мордой в ладонь, с облегченным вздохом, подставляя уязвимое горло. Этот жест, эта немыслимая покорность, обезоружили Флинса сильнее любой атаки. Он осмотрел его — белоснежная шерсть была перепачкана бордовыми разводами, передняя лапа поджата, и все могучее тело словно располосовано страшными глубокими ранами. Только сейчас чуткое обоняние Флинса среагировало на густой запах крови. Аромат, не сравнимый ни с единым его воспоминанием, прошелся по рецепторам, будоража сознание. Крылья носа затрепетали, улавливая тонкие ноты дыма и лесной хвои, бодрящей свежести утра и пряного уюта дома. Это был долгожданный, родной запах, хотя Флинс был уверен, что никогда с ним не сталкивался. Но все его нутро задрожало, затянуло, заныло, потянулось ему навстречу. Больше не раздумывая, Флинс подхватил ослабевшего волка. Тот заворчал, жалобно и устало, несмотря на аккуратную осмотрительность Кирилла, не желающего причинить еще больше боли. В мгновение ока они очутились в стерильной лаборатории, уставленной давно запылившимися склянками. Он бережно уложил волка на массивный стол в центре комнаты, его пальцы с хирургической точностью и дотошностью исследовали каждую рану. Мысли, застоявшиеся за века, теперь текли с кристальной ясностью: разжечь камин, вернуть тепло в эти стены; обработать раны обеззараживающими составами и стимуляторами регенерации; обеспечить его плотью для восстановления сил. Цель его бесконечного ожидания наконец обрела форму. И теперь Кирилл Чудомирович Флинс собирался оказать самому дорогому гостю в своей бессмертной жизни безупречный прием.

***

Варка смотрел в потолок. Потолок смотрел на него резными сводами. По уровню пафоса явно выигрывали ажурные кружева, а не разваливающийся на части оборотень. Осознание пока не приходило: где он, что он, почему он… Ладно, с последним очень понятно: Варка нарвался на неприятности. Он понимал, что поступил безрассудно, бросившись выслеживать дикую охоту. Но ему нужно было найти некроманта, который поднимал неупокоенные души, натравлял их на его стаю. И он был единственным, способным замаскироваться в снегах: ни Дилюк, ни Джинн не смогли бы ему помочь, были уж слишком приметными. И вот куда его это привело… В какой-то помпезный склеп. Последнее, что он помнил — мешанину ощущений: кровь на снегу, охвативший внутренности мороз, воспалившиеся инстинкты, вопящие об опасности и неизбежной смерти. Варка знал, что шел, продираясь сквозь метель, что в последний момент отдал контроль над их общим телом волку, давая полную свободу. Он положился на инстинкты зверя, которые всегда его выручали. И они его не подвели, раз он не умер по пути от кровотечения. Но теперь… предстояло выяснить, кто его спас и с какими намерениями. Чуть ли не с кряхтением приподнявшись, Варка смог, наконец, разглядеть комнату целиком. Все же это был не последнее пристанище невероятно знатного трупа, а вполне себе комфортабельные покои. С шикарной мебелью в мягкой обивке, тяжелыми шкафами из натурального дуба, увесистыми шторами, скрывающими время суток. А главное — в ней наличествовал камин, тепло потрескивающий огненными всполохами. Что еще важнее: свет, распространяющийся от него, очерчивал неподвижную фигуру, замершую в кресле мраморной статуей. Но глаза у нее были живые и очень выразительные, они всматривались в лицо Варки пламенно и жадно. Непонятно только, как так вышло, что его внутренний волк никак не обозначил чужого присутствия: не ощерился предупреждающе, не взвыл от страха, не заворчал на расторопного человечишку. Зверь как будто и сам был зачарован сидящим напротив, не позволял отводить взгляда. Пришлось полагаться на свою интуицию и удачу. — Видимо, все представления оборотней о густо-зеленых лесах в посмертии оказались лишь мечтами, — с легкой иронией нарушил он тишину, чувствуя, как оседает на его губах чужой взгляд, — на самом деле это будет вечность с мрачным соглядатаем в ужасно-готическом особняке? Существо элегантным движением встало, приблизилось, разделило пространство с Варкой. И как-то сразу стало понятно, что ничего человеческого в нем нет: только нарочитая, утонченная плавность. Выдрессированный контроль над каждым мускулом, каждой мышцей, что не дает просочиться пугающей натуре хищника. Перед ним красовался вампир в своих угодиях. Очевидно, древний, раз до сих пор не обескровил раненого оборотня. — В моих скромных возможностях только предоставить вам мягчайшую кровать с шелковыми простынями. Будь в моих силах вырастить лес за одну ночь — я бы сделал это для вас, дорогой гость, — бархатным голосом обласкал его слух вампир. Волк млел, купаясь в нежных интонациях. Варка пока не понимал, что происходит. — Честно говоря, сбивает с толку. С чего бы древнему принимать меня в своем доме? — отбросив желание подыграть манерности хозяина особняка, напрямую спросил он. — Как это? — на совершенном лице отразилось обезоруживающее удивление, — Ведь вы сами разлеглись на моем пороге, принимая охладительные ванны. Удивительно, но вампир не врал. Волк, ловящий каждый звук, согласно поскуливал. Его зверь, никогда не подводивший, действительно доверился заклятому врагу. Был только один гипотетически возможный случай такой покладистости, но Варка пока не мог его подтвердить. — Видимо, выбирая между снежным гробом и готическим склепом, мой волк решил, что твой особняк — самое безопасное место в Снежной. — И он не ошибся, — тонкие уголки губ изогнулись в лукавой улыбке. Варка ощутил, что сам поддается притягательному обаянию, — более того, я чрезвычайно рад видеть такого любопытного гостя. Варка фыркнул. Флинс сделал еще один шаг, задевая бедром угол кровати. — Странный способ выразить радушие — пялиться на раненого, пока тот спит. — Было очень тяжело удержаться, — почти мурлыкая, объяснился вампир. Варка подвис: и что прикажете с этим делать? — И… кем же я обязан своему спасению? — несколько нервно озвучил мучавший его вопрос, старательно пытаясь сохранить неподвижность и не отодвинуться от неизвестности. — Можете звать меня Флинс, — всего пять букв, но таких безусловно значимых, что Варке на мгновение показалось, что у него галлюцинации, — И за вами не числится никаких долгов. Я бы не смог поступить иначе. Мог ли быть этот вампир… быть его Флинсом? Но почему он тогда представился фамильным именем? На пробу он отозвался: — Приятно иметь дело с порядочными вампирами, Флинс. Мое имя Варка. В ответ на его слова с Флинсом сделалось что-то своеобразное. Безмятежное лицо в миг ожило: в глазах проснулся голодный блеск, непроизвольно дернулись губы, и выражение оно приобрело хищное, алчущее. — Варка, — то, как он это произнес, с томным придыханием, со страстным обладанием, пробрало оборотня до самых костей. Волк завыл, разрывая черепную коробку, — Позвольте мне осмотреть ваши раны и проделанную мной работу. Флинс не стал ждать ответа: скользнул непозволительно близко. Его пальцы, холодные и удивительно ловкие, прикоснулись к краю повязки на груди. Движения были профессиональными, точными — проверка плотности бинтов, оценка состояния кожи вокруг швов. Но в каждом прикосновении, в каждом мимолетном скольжении ледяной кожи по его раскаленному телу была заряженная, почти невыносимая интенсивность. Варка замер, дыхание застряло в горле. Он должен был оттолкнуть его. Должен был что-то сказать, вернуть контроль над ситуацией. Но его тело отказывалось подчиняться. Все целиком, ватное и непослушное, расслабилось под знакомыми руками. — Кажется, воспаление спадает, — тихо прошептал Флинс. От его слов по коже побежали мурашки. — Мои эликсиры все еще действенны… но ваша собственная регенерация впечатляет. Его рука двинулась ниже, к повязке на животе. Варка с трудом сдержал удивленный звук, когда пальцы вампира легонько надавили на чувствительную плоть рядом с раной, проверяя, нет ли воспаления. Боль смешалась с чем-то острым, пьянящим. Он закинул голову на подушки, и его взгляд упал на лицо Флинса, склонившееся над ним. И Варка… залюбовался. Тенями, которые отбрасывали длинные ресницы на мраморные скулы. Нахмуренной линией бровей, сведенных в легкой концентрации. И губами… слегка приоткрытыми в беззвучном шепоте. В его лице была странная, опасная красота, которую хотелось изучать и рассматривать. Флинс почувствовал на себе его взгляд и поднял глаза. Их запахи, противостоящие друг другу в диалоге, антагонистичные, во всем противопоставленные: зарождающееся утро и господствующая ночь, покалывающая хвоя и горчащая на языке полынь, смешивались. Сливались, становились неразделимыми. — Здесь, кажется, тоже все в полном порядке, — хрипотца выдавала его напряжение. Ладонь Флинса все еще лежала на животе Варки, палец едва заметно водил по коже над линией повязки. Варка, ведомый рефлексом, древним как вампирский голод и страх оборотней перед луной, накрыл его руку своей. Флинс замер. Его взгляд промелькнул по их соединенным рукам, а затем снова впился в губы Варки. Он медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, наклонился ближе. Расстояние между их лицами сократилось. Вампир не поцеловал его. Просто остановился в миллиметре, заставляя Варку чувствовать обещание прикосновения, жар, исходящий от собственного тела, пряность дыхания Флинса. Это была самая мучительная и, одновременно, самая сладкая пытка, которую Варка когда-либо испытывал. А потом все исчезло. Флинс прожег его взглядом и растворился из комнаты, на ходу бросив что-то про подготовленный ужин.

***

Собственное вечное тело предавало его с поистине унизительным усердием: неутомимые ноги подкашивались, точно у неразумного юнца; всегда точные в своих действиях руки предательски подрагивали; совершенное зрение размывалось; острейшее обоняние было полностью повержено и захвачено — без остатка, без права на помилование — этим диким, терпким, живым флером оборотня. Флинса колотило, размолачивало, перекручивало, переделывало. Все, что было ему известно о жизни и смерти раньше, обесценивалось этим новым, потрясающим пониманием: вот она, утраченная половина души, его пробуждение от долгого сна. Находится в его особняке, лежит на его ложе, принадлежит ему-ему-ему, это его душа, его оборотень, его Вар-р-рка. Потрясающее имя, превосходное имя, правильное имя, отзывающееся в нем. Как мучительно было не прикоснуться настойчивее, не забрать то, что принадлежит ему, не вцепиться в того, кто так идеально дополняет его мир. Но нет… Флинс обязан был проявить стоическое терпение, дать оборотню время самому осознать, почему его волк выбрал вампира в качестве защитника. Его ожидание, столь долгое и безнадежное, несомненно, будет вознаграждено. В конце концов, что значат несколько дней сладостной агонии предвкушения в сравнении со столетиями безмолвной, вымораживающей пустоты? Поборов искушение тотчас вернуться, он заставил свое тело — тело, взбунтовавшееся и пламенеющее — подчиниться. Флинс удалился, чтобы лично позаботиться о трапезе: отборнейшие куски свежезапеченного мяса и бокал густой, магически насыщенной крови, алой эссенции. Оставить гостя одного и дальше было выше его сил: отчасти из желания обеспечить его всем мыслимым комфортом, отчасти — из животной, всепоглощающей боязни упустить его из виду даже на мгновение. Мягко возникнув в комнате с уже наполненным подносом, он не удивился, встретив пристальный взгляд. Отчаянно хотелось подразнить, спровоцировать, заинтриговать, но Флинс не мог себе позволить столь сильно нервировать и так раненого оборотня. Лишь исподволь, томно, вызывать в нем отклик. Какое неизъяснимое удовольствие — смотреть, как с едва сдерживаемой жадностью Варка восстанавливает свои силы. Флинс понимал, что изучает того слишком яро, обласкивает взглядом, практически облизывает эту сильную шею, мечтая вобрать солоноватые капельки пота, эту ширину плеч, эти тугие сбитые мышцы, но ничего не мог с собой поделать. — Спасибо, — просто, однако режуще пронзительно уронил Варка. В его взгляде действительно читалась искренняя благодарность. Вдобавок к ней — затаенная надежда, тень подозрения и ожидание. На все это Флинс был готов ответить сполна. — Для меня лишь в радость наблюдать за вашим аппетитом. Не торопитесь — я готов предоставить добавку по первому вашему желанию. Достаточно лишь попросить, — протянул Флинс, переводя взгляд на бархатные портьеры. Всем существом он чувствовал ночь — пора было позволить луне войти в мрачные комнаты его дома. Серебристыми струями просочился свет, лег мягкими, холодными поцелуями на черты Варки. Флинс проследил его путь: от светлых, будто окутанных сиянием волос — к ясным, кристально-чистым глазам; от выраженной, волевой скулы — к уверенно, с вызовом приподнятому уголку губ. Будучи запертым с естественным врагом, оборотень сохранял нахальную, звериную готовность ко всему. Впрочем, едва ли он мог предположить, что мог сотворить Кирилл Чудомирович, будь у того дозволение. Чтобы отвлечься, Флинс снова отвернулся в сторону снежных наверший. Преподнес бокал на растерзание луне — стал отчетливо виден насыщенный, густой оттенок бордового. Магическая, сладкая кровь. Он сделал глоток, раскатал вкус на языке, понукая рецепторы его распробовать. С наслаждением прикрыл веки, даря себе лишь миг передышки от всепоглощающего присутствия в комнате своей самой большой, самой желанной… зависимости. Он не мог позволить себе напугать Варку пуще прежнего. На периферии сознания, за пьянящим облаком аромата Варки, мелькнул иной, чужеродный запах — сладковато-гнилостный, пахнущий оскверненной магией и омертвевшей плотью. Взгляд Флинса, мгновенно обострившийся, впился в темноту за окном: там, в ночи, к его дому неуклюже, но неуклонно двигались фигуры. Разлагающиеся тела, подернутые мерзким маджентовым свечением, ведомые волей того, кто посмел посягнуть на его владения, особняк, душу. Он отставил бокал с недопитым нектаром — напиток мгновенно потерял всякую ценность. Поворот его головы в сторону Варки был стремительным, почти звериным. — Кажется, вы обзавелись преследователями. Довольно… настойчивыми, — он с трудом обернул звякнувшую сталь в мягкую деликатность. — Дикая охота, — оборотень раздраженно, с болью повел плечом, и это движение отозвалось в Флинсе уколом ярости, — Назойливые твари. Я думал, смог от них оторваться. — О, это сущая безделица, — отозвался Флинс с контролируемой легкостью, уже натягивая перчатки, не желая очищать потом ногти от разложившейся плоти, — Позвольте заверить вас: под кровлей моего дома никакая опасность не коснется вас. Никогда. И в этом последнем слове, вырвавшемся с подавленным шипением, прорвалось наружу все, что он пытался скрыть: не просто вежливая забота хозяина, а первобытный, собственнический гнев. Мысль, что какое-то жалкое ничтожество посмело пролить кровь его родственной души, растратить драгоценные капли той самой жизни, что теперь принадлежала ему, приводила рассудок в состояние невменяемого бешенства. — Постой, это небезопасно… — начал Варка, но Флинс, впервые за этот вечер отбросив все слои манерности, перебил его с тиранической мягкостью: — Я непременно поквитаюсь с этой нечистью за каждую царапину на вашей коже, Варка. И если беспокойство не позволит вам дождаться моего возвращения здесь, — его взгляд метнулся к огромным, почти от пола до потолка, окнам в соседнем зале, — я могу предложить вам более наглядную альтернативу. Оттуда открывается… восхитительный вид на снежный пейзаж. Вы сможете в полной мере оценить зрелище. Существа, влекомые волей некроманта, осмелились подойти к его порогу. Омерзительно, насколько самоуверенными они были. Сквозь гневливое расстройство разума он уловил выражение лица Варки — то самое колебание, смесь нежелания оставаться в стороне и понимания собственной слабости. Не дав ему шанса на рискованные раздумья, Флинс ступил вперед — один шаг, стремительный и беззвучный, сокративший дистанцию между ними в мгновение ока. — Прошу простить мою грубость, — произнес он, не источая, впрочем, ни намека на сожаления. Прежде чем Варка успел среагировать, Флинс подхватил его массивное, разгоряченное тело на руки. Оборотень выругался, низко и хрипло, но его протест утонул в решимости Флинса. Тот не стал отвечать — время было дороже любых слов. Он бережно усадил Варку в груду мягких подушек у окна, на мгновение задержав руки на его плечах, чувствуя сквозь ткань жар мускулов и учащенный пульс. Прикосновение было словно ожог, даже через перчатки — одурманивающий, пьянящий контраст его собственного вечного холода. Не опускаясь до вербальных приказов, он развернулся и исчез в темноте коридора, поспешив навстречу незваным гостям, чувствуя, как на его одежде все еще тлеют невидимые отметины — следы тепла существа, которое он поклялся защищать любой ценой. Отныне и впредь.

***

Варка, разморенный сытостью, теплом камина и тлеющей безопасностью, никак не ожидал нападения прямо сейчас. Он надеялся, что у него имеется в запасе еще около суток, чтобы поменять локацию, заручиться поддержкой Дилюка и уничтожить растревоженный улей. И тем более он не мог подозревать, что Флинс примет наглость некроманта на свой счёт. Сила, таящаяся в сравнительно хрупком стане, была очевидна и уникально притягательна. Каждое движение вампира — отточенное, смертоносное, лишенное суеты — кричало о его абсолютной уверенности: он — хозяин здесь, и никто не смеет бросать ему вызов на его земле. Варка, альфа, привыкший оценивать угрозы, столкнулся с осознанием, пославшим волны мурашек по его телу: он не может быть уверен в своей победе, окажись они с Флинсом по разные стороны баррикад. И дело было не в магии или скорости. Во-первых, когда Флинс подхватил его на руки, единственным, тщательно задавленным порывом было не взбунтоваться, а вжаться в скользкий шелк рубашки, пометить своим запахом, собой белоснежную шею и прикусить ту самую линию челюсти, что была сжата в неприкрытом гневе. А во-вторых, и это было главнее, — его собственная природа восставала против самой мысли о насилии над этим существом. Он не смог бы даже оскалиться в его сторону — внутренний волк, мерило его самого, тут же воспротивится. И Варка, всегда ставивший инстинкты выше условностей, скорее доверился бы зверю, чем устоявшимся правилам вражды. Поэтому сейчас, осознавая свое двусмысленное положение, не способный расправиться с собственными врагами, он, испытывая вину и некоторую долю смущения, прилип к обледеневшему стеклу. Картина за окном была сюрреалистичной: с два десятка воспаленных, пляшущих в смертельной агонии тел, и среди них — Флинс. Темная, почти невесомая тень, скользящая между чудовищами. Не было голой мощи, только вычищенная и вышколенная эффективность. Взмах руки — и чудовище рассыпалось в прах. Поворот — и другое распадалось на части, рассеченное невидимым лезвием. Волк жалобно требовал присоединиться, ворваться в торжество смерти, встать плечом к плечу с тем, кто в защите не нуждался. Варка покачал головой, стараясь вытрясти непрошеные мысли. Перед ним представал танец жестокой расправы, и Варка смотрел, завороженный, чувствуя, как восхищение плавно, неотвратимо перетекает во что-то иное. Он следил за каждым движением, убийственным поворотом головы, несущим в себе скрытую ярость, за кровожадностью, скрытой в изящных конечностях, и не мог оторваться, пока последнее из тел не замерло у ног вампира. В своем мире диких лесов, продуваемых северными ветрами, Варка был ответственен за каждого члена стаи: от юного Беннета до его заместительницы Джинн. Он мог положиться на них, но никогда бы не позволил выступить за его жизнь. Здесь и сейчас совершенно незнакомое существо уничтожило тварей, его потрепавших, с явно демонстрируемой мстительностью, с желанием причинить боль, заставить заплатить. Этот подтекст обычно прямолинейный Варка считал с отчетливой ясностью. И увидел его подтверждение, когда Флинс вернулся. В янтарных глазах полыхал огонь беспокойства и довольства: взволнованно, фанатично они обвели взглядом комнату и вцепились в самого Варку, ища подтверждение, что угроза устранена окончательно. Заместо уравновешенного вампира перед ним стояла разбушевавшаяся стихия во плоти, оживленная, взбудораженная и увлеченная. Резко, размашисто Флинс подхватил оставленный бокал, запрокинул голову, обнажая предназначенную для меток шею, сделал два глотка, допивая почти черную жидкость. Варка, завороженный, следил, как движется кадык, скользя вверх-вниз по этой бледной коже. Флинс будто оживал: кровь преображала его. Из состояния полу-трупа его вывели сначала эмоции, но теперь живительная жидкость делала его почти человечным, не таким отдаленно-потусторонним. И Варку повело. От этой неряшливости и не идеальности, от распавшегося фасада, от честности в глазах напротив. Захотелось подойти и дотронуться — удостовериться, что существует Флинс, готовый убивать ради Варки. Все еще молча Флинс практически перевернул стакан, позволяя последним каплям окрасить губы в бесовски алый. От распаленного действа воротник распахнулся сильнее обычного, обнажая выпирающие ключицы. Ломкие, такие изящные. Варка почти оставил на них свой взгляд… Но с правой стороны в кость впечатывались черные буквы, не выцветшие ни на тон, кричаще-яркие, притягивающие оборотня. Он не смог укротить любопытство, не смог не взглянуть. Варка. Имя на бледной коже. То, что принадлежало ему. Волк внутри взревел — ликующе, требовательно, безумно. Скорее! Наше! Возьми! Мир накренился, пошатнулся, раздробился и собрался заново в одно мгновение. Все встало на свои места: доверие зверя, необъяснимое притяжение, ярость Флинса при виде его ран, эта безумная, всепоглощающая потребность быть ближе. Он смотрел не на спасителя и не на объект болезненного влечения. Он смотрел на свою судьбу. И его тело, его разум и его волк в едином порыве требовали одного — заявить о своих правах.

***

Внутри до сих пор клокотала сила. Она звенела, не готовая пойти на убыль, снова оказаться скованной на столетия индифферентности. Нет, пробужденная кровью, растревоженная мертвыми телами дикой охоты, поддерживаемая присутствием родственной души, она почти заставляла его сердце биться. Под взглядом Варки Флинс чувствовал себя живым. Вот что делала с вампиром обретенная родственная душа? Флинс отставил опустевший хрусталь, тщательно выверяя силу, чтобы уникальный экземпляр сервиза не лопнул от переполнявшей его энергии. И в этот миг совершенной концентрации был застигнут врасплох: горячее тело всем своим жаром вжало его в стену. Холодно-голубые глаза, напоминающие небеса над вечной зимой Снежной, лихорадочно осматривали его лицо с неожиданной страстностью. Кирилл мгновенно все понял — Варка осознал истинную природу их связи. Словно в подтверждение, широкая ладонь прихватила горло Флинса, не сжимая, обозначая прикосновение. С вельветовой ласковостью она прошлась по сочленению с плечом, не выдержала, проложила путь по яремной ямке и провалилась под ключицу. Кирилл не мог оторваться от вожделеющего лица Варки. Оно выражало так много: требовательное собственничество, щемящую нежность, уязвимую нужду. — Ты… мой, да? — голос Варки треснул от сдерживаемых эмоций, с пульсирующей потребностью — услышать подтверждение, заявленное во всеуслышание. И Флинс, Кирилл Чудомирович Флинс, древний вампир, для которого слова были лишь игрой в полисемию, ответил с той самой первозданной, не терпящей возражений простотой. — Целиком и полностью. С самой первой искры твоего бытия и до того мгновения, когда звезды погаснут. От заката, что я видел тысячу раз в одиночестве, и до каждого рассвета, что я готов разделить с тобой. Абсолютно, безраздельно и навеки принадлежу тебе. Этими словами он хотел донести не возвышенность момента, но священность клятвы, что была высечена на их телах. Клятвы, которая ждала своего часа пять долгих столетий. В ответ на признание, тлевшее в его груди не меньше вечности, Варка сократил расстояние между их лицами, столкнул их лбом ко лбу и произнес медленно и отчетливо, так, что слова повисли в искрящем пространстве между ними: — Я не оставлю тебя одного. Больше никогда, Кирилл. И непозволительно неспешно начал приближаться к губам вампира. Напряженно-тягуче, преданно заглядывая своими охмеляющими глазами, выпрашивая разрешение. Кирилл не мог не отдать ему всего себя. Поцелуй-утверждение, поцелуй-надежда, поцелуй-обретение обрушился на его губы. Варка напирал, вдавливал, сжимал, брал. Вылизывал его рот, выглаживал его десны, не стесняясь натыкаться языком на заострившиеся от взбудораженности клыки. Кирилл уступал, прогибался, подчинялся. Оставался ведомым в страстной дымке дурмана. Их дыхание смешалось, горячее и ледяное, их запахи воссоединились, их тела слились. Варка был яростно-злым, почти отчаянным, его движения — хаотичными, звериными, лишенными какой бы то ни было утонченности. И в этой первобытности была такая честность, от которой у Флинса перехватывало дух. Расслабленный, разомлевший, готовый отдаться, он почувствовал, как по его губам, по его языку растекается железистый вкус крови. И Флинс… Флинс замер на миг, ощущая ту самую, запретную, вечно влекущую эссенцию. Затем, не прерывая поцелуя, он не торопясь, с наслаждением, вкусил капли магической крови, обагрил свои губы и горло, лелея мечту сохранить этот богатый аромат, насыщенность, эту наполненность. И в тот же момент будто рухнули последние преграды. Кирилл вложил тоску и отчаяние, пожиравшие душу, в этот поцелуй, позволил себе стать грубее, настойчивее, требовательнее. В нем проснулась не просто страсть, но вся его вампирская натура, жаждущая поглотить, вобрать в себя, раствориться в другом существе, в их вибрирующей близости. Их дыхание стало сбивчивым, тела напряглись, готовые к тому, чтобы сровнять с землей все условности, все эти бархатные диваны и дубовые панели, что их окружали. Именно в этот миг, на самом острие, когда контроль был готов обратиться в прах, Варка резко оторвался. Он отпрянул, его грудь вздымалась, губы были запекшимися и опухшими, а в глазах стоял тот же дикий, неконтролируемый шторм. Он тяжело дышал, не в силах вымолвить слово. Флинс понимал. Потому что чувствовал то же самое. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком реально, слишком… навсегда. — Я… — начал Варка, звуча все еще ужасающе рокочуще, завлекательно, — Я не хочу, чтобы это было просто… Страстью. Инстинктивным порывом. Флинс медленно выпрямился, чувствуя, как малейшее расстояние между ними превращается в мучительное испытание. Рефлекторно провел большим пальцем по уголкам губ, вбирая драгоценную оставшуюся жидкость, не позволяя себе упустить это крошечное блаженство. — Это не просто инстинкт, — его голос прозвучал непривычно тихо, но с той же неумолимой уверенностью. Все правильно, все, наконец, на своем месте. — Это было долгожданное начало. Начало того разговора, который мы вели с момента нашего рождения, даже не зная друг о друге. Варка смотрел на него своими невозможными зерцалами, и в них читалась та же ослепляющая ясность. Они оба знали: впереди — долгие годы вместе, без страха одиночества, без потерянности, ведь они нашли друг друга. В здесь и сейчас. И чтобы ничего сломать, нужно было понять, к чему готов каждый из них ради этой связи. За себя Кирилл уже мог ответить — на все.