Фронтовая ломка

Окоп пах сырой землей, махоркой и порохом. Рядовой Лололошка, по колено в грязи, помогал бойцу из соседнего отделения перевязывать раненую руку. Парень шипел от боли, а Ло, примостившись на ящике из-под патронов, говорил с ним тихо и спокойно, почти по-отечески. — Ничего, браток, обойдется. Главное — живой. Смотри, какая у тебя медаль теперь будет, — его улыбка, редкая в этом аду, казалось, ненадолго разгоняла мрак. — Лололошка! Голос прозвучал как удар хлыста. Резкий, металлический, не терпящий возражений. Из-за поворота траншеи появился майор Джон. Высокий, подтянутый, его шинель сидела безупречно, а лицо было высечено из камня — холодный, пронзительный взгляд, твердый подбородок. Он был воплощением порядка и суровой дисциплины. Ло мгновенно вскочил, вытянувшись в струнку. Раненый боец попытался сделать то же самое, но застонал. — Так точно, товарищ майор! Джон медленно обошел их, его взгляд скользнул по перевязке, по грязной форме Лололошки, по его усталому, но все еще доброму лицу. — Устроил здесь лазарет, санитар? — его голос был ровным и безразличным. — У тебя есть свои обязанности. Огневая позиция проверена? Боеприпасы распределены? — Так точно, товарищ майор! Проверял перед тем, как... — Лололошка попытался объяснить. — Мне не нужны твои объяснения, — отрезал Джон. — Я вижу результат. Результат — это простаивающий без дела боец. Немец на том берегу не ждет, пока ты проявишь свое человеколюбие. Он сделал шаг ближе, и Ло невольно опустил взгляд, чувствуя на себе тяжесть этого холодного, оценивающего взгляда. — На войне нет места сантиментам, рядовой. Сентименты убивают. Быстро на свою позицию. И чтобы больше я тебя здесь не видел. — Есть! — четко ответил он и, бросив на раненого бойца короткий взгляд, быстро зашагал по траншее, чтобы занять свое место. Джон проводил его взглядом, его лицо не выражало никаких эмоций. Он кивнул раненому. —Санитаров уже вызвали. Держись, боец. И,развернувшись, ушел в противоположном направлении. Лололошка, уткнувшись в бруствер, всматривался в туманную даль перед окопами. В душе клокотала обида. Да, он понимал дисциплину. Но нельзя же быть таким железным болваном. Человека нужно было успокоить, он истекал не только кровью, но и страхом. Ло глубоко вздохнул, пытаясь сбросить с себя тяжесть майорского взгляда. Он не видел, как Джон, уже далеко в траншее, на секунду остановился, сжав кулаки, и провел рукой по лицу, прежде чем снова надеть маску бесстрастного командира.

***

Вечернее небо над передовой затянуло свинцовыми тучами, предвещая дождь. В тесной землянке, освещенной тусклой коптилкой, пахло сыростью, махоркой и жженым металлом. Рядовой Лололошка, сидя на ящике из-под снарядов, начищал свою винтовку до блеска, механическими движениями смахивая пыль и нагар. Рядом его товарищи, такие же усталые и замкнутые, готовились к ночи. Внезапно у входа в землянку возникла высокая, подтянутая фигура, заслонив собой скудный свет. В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь треском фитиля. Майор Джон, безупречный в своей форме, несмотря на окопную грязь, холодным взглядом окинул собравшихся бойцов. Его глаза, казалось, фиксировали каждую мелочь — расстегнутую пуговицу, нечищеный сапог. — Взвод, внимание! — скомандовал он, и его голос, резкий и властный, заставил всех мгновенно вскочить и вытянуться по струнке. Лололошка отставил винтовку и встал, стараясь не смотреть прямо на майора, чувствуя на себе тяжесть его пронзительного взгляда. — Получена боевая задача, — Джон говорил четко, отчеканивая каждое слово. Он развернул карту, прикрепленную к планшету. — Противник активизировал движение в районе безымянной высоты 74.8. Необходимо провести ночную разведку боем, уточнить расположение и силы врага. Он обвел взглядом солдат, его лицо оставалось каменным. — Для выполнения задачи выделяется группа добровольцев. Пять человек. Задание сопряжено с повышенным риском. Нужны те, кто умеет не только стрелять, но и думать. В землянке стало так тихо, что было слышно, как за стеной кто-то кашляет. Лололошка, не раздумывая, сделал шаг вперед. Он не был героем, он просто знал, что у него хороший слух и он лучше многих ориентируется в ночном лесу. — Разрешите, товарищ майор. Джон медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было ни одобрения, ни укора. Лишь холодная оценка. — Рядовой Лололошка, — он произнес фамилию, словно сверяя ее с невидимым списком. — Обоснуйте. — Хорошо знаю эту местность, товарищ майор. Охотился здесь до войны. И... слышу хорошо. Майор несколько секунд молча смотрел на него, затем резко кивнул. — Включить в группу. Командиром группы будет сержант Ковалев. Задача: скрытно выдвинуться, вызвать огонь на себя для выявления огневых точек и отойти с минимальными потерями. Повторяю — с минимальными. Понятно? — Так точно! — хором ответили бойцы. Джон еще раз окинул их строгим взглядом. —На выполнение — два часа. Готовность к выдвижению — через двадцать минут. Привести в порядок оружие и снаряжение. Не подведите. С этими словами он развернулся и вышел из землянки, оставив за собой тяжелое, напряженное молчание. Лололошка медленно выдохнул и потянулся за своей винтовкой. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки — не столько от страха перед заданием, сколько от ощущения, что майорский взгляд до сих пор будто прожигает ему спину. Дождь начался ровно в тот момент, когда группа сержанта Ковалева покинула траншеи. Мелкий, насквозь пропитывающий осенний дождь, который не льет, а висит в воздухе, залепляя глаза и превращая все вокруг в хлюпающую, скользкую грязь. Лололошка, занявший позицию на фланге, двигался почти бесшумно, каждый шаг продумывая заранее. В ушах стоял звенящий шум от собственного напряжения, смешанный с шелестом дождя. Он помнил каждую складку местности, каждый пригорок и овраг, как обещал майору. Лес впереди был черным, непроглядным пятном. Они продвигались медленно, метр за метром. Внезапно Ло замер, подняв сжатый кулак — условный знак «стоп». Он не видел, но слышал. Слышал чуждый ночным шорохам звук — металлический лязг, приглушенный голос. Немцы. Близко. Он жестом показал сержанту направление. Ковалев кивнул, его лицо в темноте было бледным и сосредоточенным. Они залегли. План был прост: дать по противнику короткую очередь, заставить его раскрыть себя, и немедленно отходить. Сержант поднял автомат. Грохот выстрелов в ночной тишине прозвучал оглушительно. И тут же лес ожил. Яркие линии трассирующих пуль прочертили темноту, застрочили пулеметы, с треском рвались осветительные ракеты, на мгновение превращая ночь в жутковатый день. — Отход! — скомандовал Ковалев. — Отходим по очереди! Лололошка, прикрой! Ло,не раздумывая, вскочил на колено и начал вести прицельный огонь в сторону вспышек, давая остальным отползти в безопасное место. Земля вокруг него вздымалась фонтанами грязи от ответных пуль. Он чувствовал, как осколки коры с деревьев щекочут ему лицо. Именно в этот момент он почувствовал тот самый тупой, горячий удар в плечо, от которого на мгновение перехватило дыхание. Не больно сначала, а словно его с силой толкнули. Он пошатнулся, но удержался на ногах, продолжив стрелять. — Ло, беги! — крикнул ему кто-то из отходивших товарищей. Он развернулся и бросился бежать, прижимая раненую руку к груди. Ноги вязли в грязи, за спиной свистели пули. Он бежал, спотыкаясь, по тому самому маршруту, который проложил в памяти еще до выхода. Ориентировался на кривые березы, на знакомый валун. Когда наконец впереди, сквозь пелену дождя, показались родные брустверы, и он услышал крики своих: «Наши! Открыть огонь для прикрытия!», по нему пробежала слабость. Он почти свалился в траншею, где его подхватили крепкие руки. — Ранен? Где? — засыпали его вопросами. — Плечо... осколок, кажется — выдохнул он, прислонившись к сырой земляной стене. Его быстро обступили, кто-то уже побежал за санитаром. И в этот момент, сквозь толпу, Ло увидел его. Майор Джон стоял в нескольких шагах, наблюдая за возвращением группы. Его лицо в свете случайной вспышки с передовой было по-прежнему строгим и непроницаемым. Он смотрел на Лололошку, на его окровавленную гимнастерку, на его перекошенное от боли и усталости лицо. Их взгляды встретились на долю секунды. И в этот миг Ло показалось что в каменных глазах майора мелькнуло что-то. Короткая, молниеносная вспышка чего-то, что можно было принять за облегчение. Но тут же веки Джона дрогнули, и его взгляд снова стал холодным, командным. Он резко кивнул в сторону санчасти.—Отправить в медсанбат. Быстро. И,развернувшись, ушел принимать доклад у сержанта Ковалева, не оглянувшись ни разу. Лололошка, опираясь на товарища, побрел по траншее, все еще чувствуя на себе призрачное жжение того быстро погасшего взгляда. Оно грело сильнее, чем жар в ране.

***

Дорога до медсанбата, устроенного в полуразрушенной школе в ближайшем селе, показалась вечностью. Каждый шаг по раскисшей грунтовой дороге отдавался ноющей болью в плече. Ло шел, скрипя зубами, поддерживаемый товарищем. Медсанбат встретил их знакомой смесью запахов — йода, карболовки, сырости и человеческих страданий. Раненые лежали в бывших классах на носилках, на сдвинутых партах, просто на соломе, постланной на пол. Стонал тихий, непрерывный хор — кто-то звал мать, кто-то просил пить, кто-то просто стонал, не в силах сдержать боль. Ло поставили в очередь к хирургу. Он прислонился к косяку двери, чувствуя, как силы понемногу покидают его. Перед глазами проплывали окровавленные бинты, усталые лица санитарок, суетящиеся врачи. Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого ада, и перед ним снова встало лицо майора. Этот быстрый, испепеляющий взгляд. — Следующий, Лололошка, заходи! — окликнула его сестра милосердия, молодая девушка с огромными усталыми глазами на исхудавшем лице. В небольшой комнате, бывшем кабинете физики, за столом, застеленным чистой, но застиранной до серости простыней, сидел военврач. Рядом стоял примус, на котором кипятились инструменты. —Раздевайся, браток, — устало сказал врач. — Покажи, что там у тебя. Ло с трудом стянул мокрую, прокопченную гимнастерку. Ворот рубахи присох к ране, и он, стиснув зубы, оторвал его. Врач, нахмурившись, осмотрел входное и выходное отверстие. —Повезло тебе, солдат. Кость не задела, сухожилия целы. Сейчас почистим, обработаем, перевяжем. Подержим пару дней, отправишься обратно, на передовую. Держись. Процедура была болезненной. Йод жёгся огнем, и Лоло, вцепившись пальцами здоровой руки в край стола, смотрел в потолок, испещренный трещинами, и думал о чем-то отвлеченном. О теплом хлебе из детства. О том, как пахнет сено. О чем угодно, только не о том, что происходит с его плечом. Когда всё было закончено, и его грудь туго забинтовали, сестра отвела его в палату — бывший школьный спортзал. Коек было много, все заняты. Лоло уложили на матрас, набитый соломой, в углу. Он с облегчением закрыл глаза, чувствуя, как боль понемногу отступает, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Он уже начал проваливаться в забытье, когда у входа в спортзал послышались шаги и приглушенные голоса. Один из них — низкий, властный, отрывистый — заставил его мгновенно открыть глаза. Майор Джон стоял в дверях, сопровождаемый дежурным врачом. Он был без плащ-палатки, в одной гимнастерке, на которой проступали темные пятна от дождя. Он медленно шел между рядами коек, изредка останавливаясь, чтобы поговорить с ранеными, спросить фамилию, часть. Его визит был сухой, официальной проверкой. Командир навещал своих солдат. Не более того. Ло замер, притворившись спящим, но сквозь прищуренные ресницы он следил за каждым движением майора. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Вот Джон поравнялся с его койкой. Шаги замедлились. Остановились. Он чувствовал на себе его взгляд. Пристальный, тяжелый. Он видел, как сапоги майора, покрытые грязью, стоят в полуметре от его матраса. Минута тянулась невыносимо долго. Казалось, он слышит дыхание Джона. Потом раздался тихий, почти неразличимый звук — легкий скрип кожаного ремня. Майор наклонился. Осторожно, чтобы не разбудить спящего, он поправил сбившийся на полу край серого армейского одеяла, укрывавшего Лололошку.Движение было быстрым, почти неловким, будто украденным. Пальцы, твердые и уверенные обычно, на мгновение коснулись грубой шерсти, поправляя складку. Затем он выпрямился. Ло уловил его тихий, обращенный к врачу голос: —Состояние? —Ранение легкое, товарищ майор. Через пару дней — в строй. —Хорошо. Шаги удалились. Ло не открывал глаз еще долго, лежа неподвижно, чувствуя на себе призрачное тепло от того мимолетного прикосновения к одеялу.

***

Два дня в медсанбате пролетели как один долгий, болезненный миг. Утро третьего дня Лололошка встретил уже на ногах. Плечо ныло тупой, постоянной болью, но воспаления не было, и врач, хлопнув его по здоровому плечу, бодро сказал: «Готов, орёл! Вперед, бить фашиста!» Обратная дорога на передовую в попутной полуторке казалась и короче, и невыносимо долгой. Он сидел на деревянной лавке в кузове, раскачиваясь на каждом ухабе, и смотрел на проплывающие мимо сожженные деревья. В голове стоял гул от того самого мимолетного прикосновения к одеялу, что жгло сильнее раны. Его возвращение в родную землянку встретили радостными возгласами. —Ло! Живой! А мы уж думали, тебя черти с фрицем в лесу породнились! — Громче всех крикнул румяный и широколицый сержант Ковалёв, тот самый командир группы. Он хлопал его по спине, стараясь избегать больного плеча, но всё равно попадая. — Ну что, поцарапало тебя, герой? — Поцарапало, Семён Петрович, — улыбнулся Ло, отстраняясь. — Неудобно теперь, в атаку с криком «ура!» бежать, а руку поднять не могу. Из угла, где он чистил затвор своего ППШ, поднялся худощавый, вечно угрюмый ефрейтор по кличке Грач. Он редко улыбался, но сейчас в его глазах светилось одобрение. —Рука — дело наживное. А то, что ты тогда нас прикрыл и сам ноги унес — это да. Это правильно. Спасибо, Ло. — Да ладно, — смутился он. — Кто на моём месте так же бы сделал. — Не-е, — протянул Ковалёв, расстегивая свой вещмешок. — Не каждый. Одни суетятся, другие струхнут. А ты — холодный как лёд. Молодец. Держи, — он протянул ему кусок сахара-рафинада. — Сахарок за геройство. От батарейцев выменял. Ло взял драгоценный кусочек, чувствуя, как горло сжимает комок. Такие моменты были дороже любых наград. — Спасибо, — прохрипел он. — А майор-то наш, — вдруг сказал Грач, снова утыкаясь в свой автомат, — спрашивал тебя. У Лололошки похолодело внутри. —Майор? Джон? Когда? — Пару дней назад. С проверкой был. Спросил: «Рядовой Лололошка из вашего взвода?». Мы говорим — в санбате. Он кивнул, мол, «ясно», и всё. Больше ничего. — Грач пожал плечами. — Спросил и ушел. Строгий он у нас, как гранит. Ничего лишнего. Эти слова отдались в Ло эхом. Значит, тот визит в санбат не был случайностью. Он специально справился о нём здесь, а потом приехал и лично проверил. Мысль об этом заставляла кровь приливать к щекам. — Ну, он у нас всегда такой, — отмахнулся Ковалёв. — Весь из себя неприступный. Говорят, он до войны где-то в академии преподавал, так что привык по уставу. С ним, главное, не провиниться. Разговор перекинулся на другие темы — на вшей, которых не могли вывести, на то, что кухня сегодня опять привезла пустую баланду, на слухи о скором наступлении. Ло сидел, жевал свой сахар и слушал. Он был дома, среди своих. Но часть его мыслей была там, с человеком, чья забота была так тщательно спрятана под маской суровой дисциплины, что её можно было принять за случайность. Но он уже не верил в случайности.