Weightlessness

--- Когда Саша только перешёл в Spirit, он почти сразу — даже не успев полностью осознать перемену — решил держаться за Дена. За его своеобразную заботу, которая вроде бы и была грубоватой, ироничной, почти братской, но где-то в ней жил тот редкий, тонкий оттенок настоящего участия. За его тихие поправки в игровых моментах, когда Ден, не повышая голоса, просто клал ладонь на спинку Сашиного кресла, наклонялся и негромко объяснял, что стоит попробовать иначе. За их совместные ранние завтраки — странный, полусонный ритуал, который возник будто сам по себе и сразу стал чем-то необходимым. Они сидели напротив друг друга, каждый со своей огромной чашкой кофе и тарелкой чего угодно, что удалось найти на кухне, и говорили о какой-то абсолютной хуйне: о поганой погоде, о дурацком мемчике, о том, кто из прошлых тиммейтов вёл себя как полный олень. И незаметно через эти разговоры — лёгкие, хаотичные, смешные — появлялись силы. Будто после них внутри разгоралось что-то, что позволяло ебашить праки олл дей без ощущения, что тебя стирают в порошок. Саша бы соврал, если бы сказал, что не замечает, как Ден меняется. Не просто устаёт или выматывается — именно угасает. Будто внутри него кто-то выкручивает регулятор яркости, и то, что раньше светилось почти нагло, уверенно, самодовольно даже, теперь меркло, тускнело, ломалось под собственным весом. Появилась серьёзность — не та, что приходит с опытом, а та, что возникает, когда человек слишком долго держится за что-то тяжёлое. Потом структурированность действий, почти до механичности: Ден стал будто бы собраннее, аккуратнее, чётче, но за этой чёткостью было тревожно смотреть — в ней не было жизни. А его футболки со смешными принтами начали исчезать из гардероба так же незаметно, как исчезает смех из компании, где все давно устали. Саша вдруг понял: Ден перестал выбирать «смешные» вещи — словно юмор стал роскошью, которую он себе больше не позволял. Но при этом Ден принял его. Сашу. Почти взял под своё крыло — не полностью, не навязчиво, но так, что Саша ощущал: рядом с этим человеком можно не ломать себе хребет, пытаясь соответствовать. Ден сглаживал углы, подстраховывал в те моменты, когда Саша тонул в собственном перфекционизме, шутил так, чтобы напряжение сползало с плеч, стебал — но доброжелательно, так, чтобы от этого становилось легче дышать. Старался веселиться, будто помнил, как это делается, даже если уже давно не чувствовал кайфа от процесса. Только всё это — меньше, яркость — ниже, энергия — угасала. Саша видел: Ден делает усилие. Лепит улыбку не потому, что смешно, а потому что надо. Будто бы он считает, что, если позволит себе расслабиться, мир или работа, или люди вокруг всё равно по инерции будут требовать от него больше, чем он может дать. И потому он постоянно держал себя в тонусе, в режиме «не подвести». Даже если этот режим сжирал его изнутри. Саша наблюдал за этим — тихо, осторожно, иногда слишком пристально — и всякий раз испытывал что-то между благодарностью и болью. Потому что Ден, угасающий, уставший, измученный какой-то внутренней тьмой, всё равно находил силы держать рядом его. Сашу. И от этого хотелось вцепиться в него ещё крепче, сильнее, чем в первый день. Не потому что нужно. А потому что иначе Ден мог бы и не заметить, как однажды растворится в собственной тишине. Поэтому, когда состав снова изменился, Саша ощутил под кожей ту самую неприятную вибрацию тревоги, будто бы кто-то провёл холодным ногтем по стеклу. Он опасался, что Ден окончательно загрустит — как будто эти перестановки могли выбить последнюю опору, за которую тот ещё цеплялся. Саше казалось, что за время, проведённое вместе, Ден успел по-своему привязаться и к Алану, и к Малику — у каждого из них была своя роль в этой странной командной экосистеме, и их исчезновение оставляло после себя ощутимые разрывы. Но стоило Илье и Маге вернуться, как всё в команде буквально перевернулось с ног на голову. Будто до этого в Дене что-то дрожало, тускло горело, а теперь внезапно вспыхнуло, сорвалось в пламя. Он перестал проводить большую часть времени с Сашей — не потому что отстранился; наоборот, он стал легче, живее, ярче, словно вернулся к себе прежнему, тому самому, которого Саша видел только в редкие проблески. Шутки снова сыпались бесконечным потоком, быстрые, хлёсткие, как если бы у него наконец мозг снова заработал на той бешеной частоте, что раньше была нормой. Улыбка стала шире, смех — громче, глаза — светлее. Поводов ревновать, казалось бы, не было. Это ведь и не ревность, по крайней мере — не та, что про собственничество. Скорее, это болезненное, тихое желание, чтобы тот, кто помог тебе держаться на плаву, хотя бы иногда оборачивался назад, проверяя, держишься ли ты сам. Но Саша… ну, Саша никогда особо не отличался умом, правда? Он и сам это понимал. И всё равно внутри что-то ворочалось, цеплялось когтями за рёбра, шептало, что теперь ты снова на вторых ролях. Что Ден смеётся не с тобой. Не для тебя. Сначала Саша думал, что просто накручивает себя. Что это усталость, давление, нервы. Ну правда: с чего ему переживать? Это же друзья, это команда, это нормальная динамика. Он сто раз повторял это себе, пока в какой-то особенно ранний, особенно белый утренний час не вошёл в гостиную и не увидел… очередную сцену. Ден и Мага снова были в какой-то абсолютно неестественной позе — как два кота, которые вроде бы дерутся, но при этом выглядят так, будто вот-вот начнут вылизывать друг другу морды. Непонятно было, то ли они борются, то ли ебаться пытаются, причём настроение всей сцены подчёркивалось той странной ленивой интимностью, что бывает у людей, слишком комфортно чувствующих себя рядом. Ден смеялся — искренне, громко, так, как не смеялся рядом с Сашей уже недели. Мага щёлкал его по лбу, Ден пытался схватить его за запястье, оба скатывались на пол, цепляясь друг за друга. И Саша стоял на пороге, ощущая, как что-то — маленькое, никому не нужное — оседает внутри него тяжёлым влажным комком. Он чувствовал себя идиотом. Человеком, который пришёл слишком поздно на чужую вечеринку, где всё уже и так прекрасно сложилось без него. Он даже шаг делать не хотел — будто боялся, что скрип пола разрушит эту наполовину интимную, наполовину идиотскую сцену, и тогда все трое окажутся застигнутыми врасплох. А этого он не хотел. Потому что… он не был частью этого момента. И, возможно, не был частью этой версии Дена. И вот с этим осознанием — тихим, болезненным, почти насмешливым — пришла мысль, что, похоже, он правда накручивал. Но… не просто так. Ведь теперь Ден во всех отелях теперь селился только с Магой. Это стало новой нормой — привычной, почти будничной. И нет, Саша для него не перестал существовать: Ден по-прежнему улыбался ему, по-прежнему звал на кофе, по-прежнему иногда ронял ладонь ему на плечо, когда хотел что-то показать в игре. Просто… он отошёл на второй план. Как будто кто-то тихо, без объявления войны, переставил его с передней строки на заднюю, где сидят те, кого помнят, но не сразу. И Сашу это дико бесило. Не потому, что он хотел «место» Маги — нет, в этом даже не было никакой логики. Он просто хотел вернуть их прежнее общение, ту лёгкость, ту доверительную глупость, те почти-утренние ритуалы, которые когда-то казались такими естественными. Хотел вернуть друга, который хмурился, когда Саша плохо спал, который замечал каждую мелочь, который шутил так, чтобы Саша перестал заваливаться в свою голову. Он всеми силами пытался вытащить этого Дена наружу. Звал гулять, шутил в ответ, пытался вклиниться в их с Магой общение, даже хотел напрямую спросить: «Чем он лучше меня?» — и сам от этого вопроса бесился, потому что ощущал себя каким-то подростком, каким-то ревнивым идиотом, который не умеет объективно оценить ситуацию, только цепляется и рвётся. А потом его неожиданно прорвало на диалог по душам вместе с Яриком. Ярик, как всегда, носил в себе ту редкую смесь цинизма и тепла, которая позволяла ему слушать без осуждения. Он стоял, прислонившись к стене, курил и слушал Сашин сбивчивый поток мыслей: о Денисе, о Маге, о том, что всё слишком резко изменилось, о том, что его, Сашу, будто бы отодвинули. Ярик слушал, иногда кивал, иногда хмыкал, а в самом конце — громко фыркнул, даже посмеялся немного, но не зло. — Очень странно, — сказал он, вытирая уголок глаза от слезы смеха. — Я думал, ты уже заметил. Или хотя бы всё понял. Но ты, видимо, узнаешь только тогда, когда они сами во всём разберутся. Он подмигнул так, как подмигивают, когда намекают на что-то настолько очевидное, что даже не верится, что кто-то может этого не увидеть. Подмигнул слишком уверенно, слишком странно, будто намёк был настолько плотным, что его можно было потрогать руками. Но нет. Саша понял ровным счётом ни-ху-я. Только почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось — раздражение, напряжение, непроизнесённое подозрение. И вместе с этим ощущением пришёл страх: а вдруг он действительно слепой? Вдруг есть какая-то тайна, какая-то очевидность, от которой он отгородился просто потому, что не хотел видеть? А может… он уже догадывался. Просто боялся признаться себе. Как вдруг, на очередном буткемпе, Сашу накрыло та самая ночная мотивация, которая приходит только под утро — когда спать уже поздно, а менять жизнь, наоборот, самое время. Он даже представил себя: бодрый, собранный, дисциплинированный, тот самый «новая версия меня», которая в 7 утра отыграет все праки, а потом пойдёт заниматься собой. Растяжка, пробежка, завтрак из чего-то не жареного и не жирного — мечта, а не день. Но… у вселенной, как оказалось, были другие планы. Причём такие, от которых хочется схватить её за шкирку и спросить: «Ты нормально себя чувствуешь?» Сначала сел телефон. Просто — отрубился, как будто у него тоже был буткемп и он решил, что имеет право на забастовку. Уже потом Саша вспомнил, что вечером положил телефон на стол, а зарядку — на тумбу. И зарядки теперь нет. Пропала. Исчезла. Растворилась в воздухе. Прекрасно. Будильник, разумеется, не сработал. А сам Саша проснулся только потому, что солнце слишком нагло лезло ему под веки. Он взглянул на часы — и увидел, что… проспал целый час. Час! Целый самый драгоценный, самый дисциплинарный, самый мотивационный час. Представьте себе! Всю его «новую жизнь» вселенная разрушила в зародыше, как карточный домик, на который кто-то чихнул. Настроение было хуже некуда. Настолько плохое, что даже мысли приходили не структурированно, а вспышками: -Кто посмел тронуть мою зарядку -Кто осмелился вторгнуться в мой хрупкий баланс -Кто разрушил мой идеальный супердень до того, как он вообще начался И самое неприятное — Саша почти знал, кто посягнул на его зарядное устройство. Не просто знал — чувствовал. Кровью, нервами, внутренним барометром идиотизма. Кто-то конкретный. Кое-кто с привычкой хватать первое, что лежит под рукой. Кое-кто, кто вечно роняет свои зарядки, ломает провода и винит в этом вселенскую карму. Кое-кто, кто обладает талантом появляться в его жизни в самый неподходящий момент. И имя этого человека уже почти всплыло в голове, почти оформилось, почти нашло голос. Ну конечно… Саша уверенно и с крайне недовольным видом шагал по коридору к комнате Дена и Маги. Настолько уверенно, что казалось: он сейчас не откроет дверь, а выбьет её плечом. По пути он яростно проговаривал проклятья — шёпотом, сквозь зубы, с тем чувством, когда ты ещё не совсем проснулся, но уже готов объявить кому-то личную войну. «Вот только попробуйте. Только попробуйте ещё раз тронуть мою зарядку, я вам…» «…да вы заебали, серьёзно…» «…я вообще-то новую жизнь начинал!..» Он толкнул дверь, почти ворвался — со всей злостью, накопленной за сорванное утро, за уплывшие планы, за просранную дисциплину и за то, что он вообще-то хотел быть лучше. Всё это влетело вместе с ним в комнату, как пыльный сквозняк. И тут же — оборвалось. Саша застыл. Так резко, что плечи будто сомкнулись. Дыхание сбилось. Лицо перекосилось не то от удивления, не то от чего-то куда более неприятного, куда более личного. Кажется… даже тихой ярости. Той, что не кричит, а прожигает изнутри. Будто у него не зарядку украли. Будто у него отобрали что-то гораздо более важное — что-то очень дорогое, нужное и… счастливое. Саша почувствовал, как в груди что-то неприятно тянет. Как будто его собственный организм понял раньше него, что происходит. Он стоял на пороге и ощущал, как внутри него что-то ломается очень тихо. Тончайшая трещина проходит через всё — от горла до солнечного сплетения. Он не ревновал. Нет. Он был просто… лишним. Вдруг. В один миг. Как будто кто-то закрыл перед ним дверь, а он этого не заметил. --- У Дениса никогда не получалось спать долго, ровно, спокойно — одним этим мифическим непробудным сном, о котором все говорят, но который ему, кажется, не доставался с детства. Он всегда спал этапами, кусками, будто его мозг боялся выключиться полностью. Особенно на буткемпе: чужие стены, чужой матрас, чужой приход и уход людей за стенкой. Ничего этого он не переносил хорошо. Он просыпался несколько раз за ночь — тихо, почти незаметно. Садился на кровати, иногда даже не включая свет, словно тело само знало маршрут. Потом вставал, шаркал ногами по тёмному коридору — как старик, который уже видел все варианты сна и решил, что лучше пройтись. Иногда заглядывал в практис, где мониторы в темноте выглядели как глаза роботов. Иногда — на кухню, просто чтобы налить холодной воды и почувствовать, что он реально существует. Но обычно всё сводилось к одному и тому же: спальня → ванная → умыться → посмотреть в зеркало на весь тот пиздец, который творится у него на лице и в голове → вернуться обратно и попытаться уснуть ещё раз. Маршрут был стабильным. Маршрут был привычным. Маршрут был его единственной ночной рутиной, которой он мог доверять. Но сегодня… что-то пошло не так. Потому что во время этих его ночных — или по меркам киберспортсменов очень-очень ранних — вылазок Мага никогда не просыпался. Никогда. Он всегда валялся на своей кровати, свесив ногу, уткнувшись лицом в подушку так, что было непонятно, дышит он или уже давно умер, и мир просто ещё не заметил. Мага спал очень спокойно: глубоко, искренне, с тем доверием ко Вселенной, которым Ден давно не обладал. Но этой ночью всё было иначе. И когда Ден, не заботясь о тишине, выбрался из-под пушистого одеяла (той самой находки, которой он лично гордился), его остановил хриплый, ещё сонный Магин голос: — Ден, ты куда собрался? Денис замер — ответа не находилось добрые десять секунд. За это время Мага успел подняться со своей кровати и подойти ближе к тиммейту. — Де-еен, — протянул он, слегка потрясая его за плечо и пытаясь заглянуть в глаза. Денис пару раз моргнул, наконец-то «отмер» и выдал единственное, что пришло в голову. Утро делало его слишком уязвимо-честным — возможно, это была проблема только его, а возможно, так у всех. — Хуйня какая-то приснилась… пройтись хочу. В Магиных глазах на секунду мелькнула тень — почти невидимая, но Ден её уловил. Беспокойство смешалось с чем-то ещё: с усталостью, с болью за него, с тем тихим гневом, который Мага всегда испытывал, когда видел Дена таким уязвимым. Губы Маги чуть дрогнули, будто он собирался сказать что-то строгое, убедительное, но передумал в последний момент. Он подошёл ближе, мягко, без резких движений, будто опасался спугнуть. Его ладони легли на Денисовы плечи — тёплые, уверенные, будто удерживающие не только тело, но и то, что внутри него вот-вот треснет. И одним лёгким, но настойчивым движением он притянул Дена к себе. Ден судорожно вдохнул и едва слышно всхлипнул. Ему даже стало неловко за этот звук, но спрятать его не получилось. Мага лишь крепче сжал его плечи, словно говоря: ничего, я рядом. Последние недели давили на них слишком сильно. И Денис, который обычно держал всё в себе, уже не мог это скрыть. Он шагнул ближе, позволив Маге полностью обнять его. Прижался к нему грудью, животом — будто искал опору всем телом. Его руки сами нашли дорогу вокруг Магиной спины, сжались там, под лопатками — крепко, почти отчаянно. Мага чуть наклонил голову, позволяя Дену устроиться так, как он всегда делал в тяжёлые моменты. И Ден, не думая, уткнулся носом в тёплую ямку между его шеей и плечом. Там пахло чем-то родным: кожей, чуть горьким запахом ночного пота, остатками парфюма, постелью. Пахло безопасностью. Мага медленно провёл ладонью по его спине — вверх, потом снова вниз. Без слов, только ритм, только тепло. Его пальцы будто перепроверяли: здесь ли ты, держишься ли. Ден хотел сказать всё. Кричать, может быть. Выплеснуть накопленное, всё то, что жгло внутри. Его губы даже дрогнули, но слова так и не вышли. Потому что стоило ему услышать горячее Магино дыхание у своего виска, почувствовать, как тот мягко, едва заметно прижимается щекой к его голове, — всё болезненное внутри отступило. Не исчезло, нет. Но словно отошло на задний план, уступив место теплу, этому странному спокойствию, которое бывало у него только рядом с Магой. Ден сглотнул, цепляясь пальцами за ткань Магиной футболки, будто опасаясь, что тот исчезнет. Мага тихо прошептал — почти в кожу: — Эй… Я тут. И Ден, кажется, позволил себе выдохнуть впервые за много дней. Мага осторожно провёл пальцами по Денисовой шее — медленно, будто проверяя, не исчезнет ли он от одного прикосновения. Подушечки его пальцев едва касались кожи, но этого хватило, чтобы по Дену пробежал целый табун мурашек, острых, как иглы. Ден резко вскинул голову — слишком резко, чтобы успеть себя остановить — и случайно задел губами линию Магиной челюсти. Горячая кожа, щетина, чуть солоноватый вкус сна и ночи. Он тихо ойкнул, будто его поймали на чём-то неразрешённом. Мага застыл на долю секунды. В его глазах мелькнула нерешительность — почти страх, желание отступить. Но затем что-то в нём щёлкнуло, будто он наконец позволил себе то, что давно хотел. Он наклонился ближе. Горячее дыхание коснулось чужих губ — обожгло, заставило сердце пропустить удар. Ден судорожно вдохнул, просто чтобы не потерять сознание от того, насколько сильно он этого хотел. И Мага поцеловал его. Очень осторожно. Нежно, будто пробуя. Их губы сомкнулись мягко, но в этой мягкости было напряжение, накопленное месяцами. Мага чуть прикусил Денисову нижнюю губу — не больно, а вызывающе. Ден задышал неровно. Сконцентрировавшись, Мага провёл языком по его губам, прося разрешения, пробуя глубже. И Денис не выдержал. Он выдохнул коротко, почти стоном, приоткрыл рот — горячо, смущённо, будто впервые — и подался вперёд. Его пальцы вцепились в Магину футболку, притягивая его ближе. Он ответил на поцелуй: неуверенно, но жадно, с каким-то отчаянным облегчением, которым дышал каждую ночь последние недели. Мир перестал существовать. Звуки растворились. Всё, что оставалось, — тепло чужих губ, густое дыхание, пульс в кончиках пальцев. Но… Резкий щелчок двери разрезал тишину как нож. Оба вздрогнули почти одновременно, будто их ударило током. Инстинктивно отшатнулись, но недостаточно быстро — слишком близко были, слишком явны. В дверном проёме стоял Саша. И в его взгляде отражалось, что внутри него что-то безвозвратно, тихо и болезненно разорвалось. Не ярость, не шок — хуже. Разочарование, обида, потеря чего-то, что он сам даже не до конца мог сформулировать. Он смотрел на них так, будто увидел ответ на вопрос, который не хотел задавать. И этот взгляд прожигал так же сильно, как секунду назад — Магин поцелуй.