Звериный рык

Чольчинай, побывав в племени у маньчжуров, плохо спит. Удага угадывает это по тому, как она жмется к нему на случайных стоянках. После того, как сожгли деревню, впятером, с шаманом, мальчишкой и верным псом, двигаются от одного края леса к другому, нигде не ходя дома, а лишь временное пристанище. Чольчинай что-то шепчет во сне, дергается, Удага смотрит на нее, а где-то на пятой минуте не выдерживает — хватает за плечи и расталкивает. Лицо со сна испуганное. Таким его непривычно видеть. — Что тебе снится? — спокойно спрашивает Удага. — В плену с тобой что-то сделали? — Нет, я была обычной пленницей, — только и отвечает Чольчинай. — Мне тяжело вспоминать тебя медведем, особенно, когда у тебя глаза светились. Вздрагивает Удага и прижимает Чольчинай к груди широкой. Зверь, как говорят еще, оборотень, может великих дел натворить, но так же и тех дел, от которых будет кровь стыть в венах. Чольчинай еще вздрагивает. Утыкается в макушку Удага и шепчет успокаивающе: — Мой зверь только против несправедливости идет. Тебе он не причинит вреда. — Просто… — запинается Чольчинай. — Что, просто? — взглянув в ее лицо, допытывается Удага. — Дикий зверь ко всем одинаков, он никого не принимает как равного. Всегда стоит на своей территории и отгоняет тех, кто ему помочь пытается… Удага, не становись больше зверем… — молит Чольчинай. Долго молчит он, наблюдая всполохи костра, думает, что ответить. Ответ — в сердце. Задрать того, кто зло причинил. Но зло обычно идет от тех, кто ближе всего к сердцу. Страшно становится Удаге, вспоминает он рык свой, которым маньчжуров напугал. Как еще тогда Чольчинай не задрожала от страха? Будет ли хорошей женой до конца? — Мой медведь еще много добра людям простым принесет… — еле слышно произносит Удага. — И ты, Чольчинай, верь мне. Будь верной. Просыпается шаман, со сна выглядит таким же изнеможенным, как и жена Удаги; смотрит на влюбленных, которые близки к ссоре, а потом песню заводит. Тихая она, печальная, о свободе от всяких невзгод, но с верой в хорошее. Правда, хорошее заканчивается там, где появляются звуки, напоминающие звериный рык. Тут свобода без конца и прежде всего внутренняя. Смотрят внимательно друг на друга шаман и Удага, говоря без слов. Чольчинай опять задремала, убаюканная. Шаман поднимается и идет в лес за хворостом, а Удага, уложив Чольчинай обратно на шкуру, думает о том, что ей еще снится. Перед внутренним взором у той наверняка упомянутые в песне просторы необъятные — леса, поля, реки. Везде несется песня. Но звериный рык все душит. Так как он противоестественен, рожден из великой беды. И может раздаться как во благо, так и в горе.