По реверсивной полосе

***

KOSIKK — Aid

      Вокруг одни баньяны, их воздушные корни свисают словно петли виселиц. Воздух густой, тяжёлый, пахнет мокрой землёй — никакого запаха города. Здесь, в лесной гуще, скрыт заброшенный храм на склоне Пика Виктория, куда не доходят туристические тропы. Изогнутые карнизы когда-то были украшены керамическими драконами и фениксами, теперь же они обезглавлены. Черепица разбита, сквозь неё растут деревья, разрывая кладку корнями. Красная краска с колонн облупилась, напоминая обгоревшую кожу. Каменные львы-стражи у входа настолько заросли мхом, что кажется, будто их пасти кто-то зашил. Из-за сильной влажности стены покрыты конденсатом, но стоит Хосоку только войти в храм, как капли превращаются в иней. Гонконгская жара отступает, сменившись могильной прохладой; крик цикад обрывается, а дневное солнце теряет прежнюю яркость. На полу валяются высохшие цветы и сгнившие апельсины — подношения тех, кто приходил сюда десятки лет назад. Статуя забытого бога лишилась половины лица, а в её протянутой руке вместо подношений свил гнездо огромный паук. Хосок опускается на ступени у алтаря в тени, ощущая постоянную и бесконечную усталость. И теперь она становится неподъёмной даже для него, начиная со вчерашнего дня. Это вовсе не физическая усталость, а гул миллионов оборванных нитей жизни, которые он носит в себе. Ему нужна тишина, поэтому он здесь. А ещё — вкус чего-то, что не кричит от внутренней боли, поэтому настаёт время чаепития. Чайник из тёмной исинской глины напоминает узловатый нарост коры дерева, а пиала из белого нефрита, лежащая рядом, гладкая и матовая, словно застывшее молоко. Хосок медленно наполняет пиалу, и янтарный настой Сун Чжун Дань Цуна — редкого улуна с «Одиноких кустов» — должен исходить паром, но, ударившись о нефритовое дно, мгновенно остывает. Законы физики умирают рядом с Хосоком. Стенки чаши покрываются морозным узором, но аромат ни на йоту не теряется. Хосок прикрывает глаза и делает глоток. В холодном, почти ледяном виде чай превращается в нектар, теряя терпкость. Ни капли горечи, только цветочно-миндальная сладость и вибрирующее послевкусие, которое по-китайски звучит как «хуэй гань» — возвращающаяся сладость.       — Ну как же ты хорош, Хосок! — всю идиллию портит звонкий голос с перманентно издевательскими нотками. — Если бы мне кто-то сказал, что ты, самый занудный Жнец из всех, кто мне встречался, тусуешься в ночных клубах, ещё и так бодро танцуешь со смертным, я бы не поверил. Но мне удалось это увидеть! Я в восторге! Когда следующий концерт? Хосок медленно открывает глаза и отставляет пиалу в сторону. Он даже не оборачивается, потому что уже знает, кто посмел нарушить его покой. Только он может, только он рискнёт.       — Я не в настроении, Сокджин. Чёрные огромные крылья Хосока, которые словно живут своей жизнью и появляются время от времени, резко расправляются, касаясь высокого потолка. Поднимается сильный вихрь.       — Тише ты, убери, а то снесёшь храм! Хочешь, поглажу твои крылышки?       — Когда ты запомнишь одну простую истину? — оборачивается Хосок, а его крылья растворяются в пространстве. — Перед смертью все равны.       — На что намёк?       — Я не намекаю, а предупреждаю. Даже тебя, одного из древнейших и сильнейших первородных Демонов, я могу убить. И сейчас это желание слишком сильное.       — Я всё помню. Но мы оба знаем, что ты и пальцем меня не тронешь, потому что я единственный твой друг пару веков так точно.       — Демон-друг? Ты?.. Очень смешно. Если ты пришёл меня нервировать, повторяюсь, я не в настроении.       — Ладно… так и быть.       — Странно, но что-то ты поздновато явился.       — Вовсе нет, на самом деле это время замедлилось ради моей красоты… Хосок посмеивается, но спорить с этим не смеет. Пожалуй, не существует более красивых, очаровательных, искусительных и мстительных Демонов, чем Сокджин. Он способен принимать абсолютно любые формы, если пожелает. Ангельское светлое личико обезоруживает, но за тёмно-рубиновыми глазами словно пульсирует кровь всех, кого он поглотил. Он не из тех Демонов, которые потенциально могут быть опасными, он и есть сама опасность — древняя, как болезнь или война. Одно лишь слово, сказанное им, может заставить преклониться, довести до самоубийства, вызвать галлюцинации и свести с ума. По щелчку его пальцев кровь внутри человека может взорваться или застыть. Сокджин перенасыщен силой, и если он долго сдерживается, тело покрывается кровавыми трещинами от переизбытка энергии. Убить его практически невозможно, потому как может возродиться из одной лишь капли крови. Сокджин, грациозно откинув назад свои длинные чёрные волосы, без церемоний берёт чашу, из которой пил Хосок, и с удовольствием делает глоток чая. Пить из чаши Жнеца может закончиться смертельным приговором, но, кажется, из-за большого доверия тот совсем ничего не боится. Сокджин садится рядом с Хосоком, подогнув ноги на манер позы лотоса, а его кровавая мантия слегка парит в воздухе, за ней — кровавые нити. Сейчас этот Демон может шутить, смеяться, подбирать милые словечки и даже изображать подобие человеческой эмпатии, но стоит ситуации накалиться — останется только бескомпромиссность и жестокость. Когда-то Сокджин уничтожал целые деревни за неуважение и осквернение его богоподобия. Люди гибли тысячами, а их души он поглощал с удовольствием и безвозвратно. Однако многие из них были в списке Хосока. Так и вспыхнул самый ярый конфликт между Жнецом и Демоном. Этот бой не был и никогда не будет на равных, ведь Демон, в отличие от Жнеца, не бессмертен. Вопреки всему Демон сражался так, словно шанс был. Земля дрожала, молнии били в трещины, смерчи сносили дома. Хосок мог убить Сокджина тогда, но не убил. Помешал зародившийся интерес. Хосок был поражён смелостью, наглостью и даже в какой-то степени безбашенностью — этим Сокджин и покорил в своей демонической харизме. По-своему кровавый Демон мудрый, ни на кого не похожий. Свой гнев он обрушивает на людей по заслугам, а не просто так. Под раздачу могут попасть и низшие демоны. Кто угодно. В любом случае, если в нос внезапно ударяет запах железа и жжёного можжевельника — уже никто не поможет. Не всё и не всегда идёт по списку Жнеца. Со временем Хосок и Сокджин пришли к уважительному нейтралитету: те, кто пошёл на договор с Демоном, не могут рассчитывать на спокойную смерть — Жнец не вмешивается; к тем, у кого стоит печать Жнеца, — Демон не приближается. После нейтралитета постепенно началась дружба между сущностями, которые, казалось, из-за делёжки душ априори дружить не могут. Но из раза в раз они встречаются в заброшенных местах Силы — нейтральной территории, и всегда о чём-нибудь разговаривают. О том, что происходит в мире, до какого прогресса и регресса дошло человечество.       — Мне не нравится, что ты пьёшь с моей пиалы.       — Так это твои проблемы с гостеприимством, Хосок. Вторую пиалу ты не подготовил. Мне и с твоей прекрасно пьётся.       — Ты не пришёл, и я подумал, что уже и не придёшь… Хосок берёт вторую пиалу и наливает себе чай. Сокджин пусть пьёт с той — на свой страх и риск.       — Ну что, друг мой, чувствую, нам есть, что обсудить. Шалишь, Хосок… Это только мне всё можно, а тебе так нельзя.       — Уж точно не тебе меня осуждать за телесную связь со смертным.       — Как ты вообще посмел даже допустить мысль, что я могу осуждать за секс? Это же прекрасно… Я совсем не об этом. Ты не выполнил свою прямую обязанность. — Сокджин вальяжно поджигает тонкую курительную трубку длиной в полметра. Когда он выдыхает, дым поднимается мягким шлейфом. — Ты можешь развлекаться с кем и как угодно, даже со мной, но работу свою должен выполнять. Разве это не по занудским Жнецовым правилам? И что же пошло не так? Хосоку и без того плохо, впридачу его ещё отчитывает Демон как какого-то щенка. Вместе с тем Сокджин, словно поддерживая, протягивает ему курительную трубку. В обычной ситуации Хосок бы отказался, но сейчас принимает и глубоко затягивается.       — Чувствую родную энергию… — Хосок медленно выпускает дым и даже расслабляется.       — Ещё бы, это специально для тебя, я как знал. Каждый компонент я добывал там, где ни один смертный не протянет и секунды! Например, лист инь-цзи появляется только в тех местах, где за одну ночь умерло очень много людей. Это я так удачно собрал дань со своих должников. Потом — пепел лампадной травы, её жгут в храмах, чтобы осветить путь мёртвым и всё такое. Ну и табак. А свой любимый табак «десять кровавых врат» я бы тебе не предложил, уж поверь, ты бессмертный, но ты бы умер. Так что эта смесь — персонально для занудного Жнеца. От меня. С любовью! Хосок смеётся. Сокджин умеет его рассмешить, и хотя бы за это не стоит его убивать.       — Никогда бы не подумал, что скажу такое, но… это очень заботливо с твоей стороны. С чего вдруг такой добрый?       — Не хочу, чтобы ты грустил. Мне это не очень выгодно, потому что это влияет на твою лояльность в торгах душами.       — Благодарю за честность, Сокджин.       — Всегда пожалуйста. Так что произошло? От тебя воняет отчаянием и слабостью. Хосок молчит, только сильнее затягивается и наблюдает за струящимся дымом.       — А проблема всё одна и та же… — Сокджин не дожидается ответа, двигается ближе и пристально смотрит своими кровавыми глазами. — Твоё человеческое начало. Я ведь тебе всегда говорил, что настанет момент, когда это обернётся против тебя.       — Не начинай…       — Нет-нет-нет, я продолжу, — Сокджин напирает, теперь его глаза начинают подсвечиваться. Явно не к добру. — Я никогда не понимал, как Жнецом может стать обычный смертный человек. Как… он может выполнять работу, где человечность совершенно не нужна? Но каждую душу, что ты забрал… ты каждую пропустил через себя. И если другие Жнецы довольно быстро теряют человечность либо сами, либо продают её Демонам, то ты… Ты тащишь её всё это время. Ты единственный бракованный Жнец, и именно поэтому тебе так тяжело. И именно поэтому вчера ты так… Знаешь, я буду выражаться по-человечески, раз ты решил опуститься до этого уровня. Так вот, и именно поэтому ты вчера так жёстко проебался! И теперь твой дорогой Тэхён болтается бесхозно с табличкой на лбу «берите меня, кто захочет». Думаешь, если я или мои низшие демоны его не тронут, то другие не разорвут? Время Тэхёна закончилось. Теперь его на каждом шагу будет поджидать смерть. И ты прекрасно знаешь, что бывает, когда Жнец не выполняет свою работу — потеря Силы и откат. Или ты возомнил себя героем и решил, что Тэхён будет жить дальше? М?       — Сокджин, ты ничего не знаешь и никогда не поймёшь меня. У тебя никогда не было человеческой души, а то, что ты их ешь вместе со всеми чувствами и воспоминаниями — всё ещё не приближает тебя к человеческой природе. Это всего лишь твоя еда или табак, которым ты так любишь набивать свою трубку.       — Зато ты чересчур приближённый. Нет, погоди… Ты сказал, что я ничего не знаю? Не понимаю?.. — Сокджин уже совсем близко, накрывает ладони Хосока своими и крепко сжимает. — Знаю я секрет одного Жнеца, и сейчас я тебе его с удовольствием поведаю. Он плавно поднимается со своего места, левитирует, а его мантия и длинные волосы развеваются. Он становится напротив Хосока с пиалой в руке возле разрушенной статуи, позируя, словно его пригласили в качестве натурщика.       — Только сначала чая подлей, вкусный, зараза… — Сокджин протягивает свою пиалу, и Хосок наливает. — А я пока настроюсь на поэтический лад… И себе подлей!       — Так уже! — Хосок поднимает свою пиалу, показывая, что чая достаточно.       — Тогда начнём… Где-то пять лет назад один Жнец увязался за одним смертным, которого не было в его списке. И этот Жнец в тайне наблюдал за ним, следовал, будто тень, разделял все радости и печали. Когда тот спал, Жнец сидел рядом и нежно гладил по волосам цвета белой луны… А человек никогда и не подозревал, что был не один. Этот человек обладал даром и развивал его в танцах. Жнец был рядом и на одиноких репетициях, искренне восторгался своим смертным, обожествлял и даже повторял движения, находясь у него за спиной. Жнец танцевал, расправляя свои крылья, и в то же время его человеческое начало проявлялось всё сильнее. Оно мешало ему, приносило много чувств, особенно страданий. Жнец осознал, как сильно привязался и как полюбил этого человека без права на любовь, без права на то, чтобы его любили в ответ. Представляешь, Хосок, какая досада, ведь у Жнеца даже нет права на то, чтобы узнали о его существовании? Увидели своими глазами, поговорили с ним, прикоснулись… Сокджин наклоняется и медленно тянется ладонью к лицу Хосока, проводит указательным пальцем от щеки к губам. Хосок не сопротивляется и продолжает смотреть в кровавые глаза напротив, словно под гипнозом, слушая продолжение до боли знакомой истории.       — Жнецу ничего не оставалось, кроме как незримо продолжать быть рядом. Единственный раз, когда Жнец мог позволить себе быть увиденным и услышанным — в момент смерти этого человека. Жнец тайно хотел этого, но сильнее он желал долгой жизни своему любимому. Надеялся, что когда час смерти неминуемо пробьёт, за ним придёт другой Жнец. Но вопреки всему имя мальчика с лунно-белыми волосами оказалось в его списке… Трагедия разбила его…       — Хватит! — Хосок одёргивает ладонь со своего лица.       — А что случилось? — Сокджин с наигранным удивлением ребёнка наклоняет голову вбок. — Ты всё ещё считаешь, что я ничего не знаю и не понимаю? Ох, если я молчал, это не значит, что мне ничего неизвестно. Мои глаза и уши повсюду. Я просто рассчитывал, что ты мне сам всё расскажешь.       — Хорошо! — не сдерживается Хосок, теряя терпение. — Да, я самый хреновый и бракованный Жнец, как ты говоришь. Я не забрал Тэхёна, размяк, пошёл у него на поводу. Да! Это всё я!       — Ну наконец-то! — ликует Сокджин, потирая ладонями.       — Я не предполагал, что он ко мне проявит такое внимание. Обычно люди всегда чувствуют, когда их конец близок, поэтому при виде меня сразу всё понимают. Кто-то пугается, кто-то, наоборот, счастлив, а кто-то просит отсрочить… У них не возникает вопросов, кто я и зачем явился. Но Тэхён меня перепутал с обычным человеком, он флиртовал со мной, я впервые с таким столкнулся! Я ему несколько раз сказал, кто я такой, но он не воспринимал меня всерьёз. Ещё часы эти… А когда я услышал его мысли, то совсем растерялся.       — Хосок, я влюблён в то, как ты влюблён… Из-за того, что ты такой бракованный, моё сердце трепещет! Это так противоречиво и так по-человечески!       — Да заткнись ты…       — Но ты же нарядился, явился как на свидание слишком по-человечески. Слился с толпой, изо всех сил сдерживался, чтобы никак себя не выдавать. Конечно, он ни черта не понял, кто ты на самом деле.       — Я хотел выглядеть красиво, потому что он очень ценит эстетику. Я не хотел его пугать, поэтому почти никак себя не выдавал, стакан разве что швырнул… Я хотел сделать всё идеально, но всё пошло не по плану.       — Распахнул бы свои крылья, заморозил здание, не знаю… устроил бы землетрясение, извержение вулкана, может, вообще всё вместе, и он бы сразу всё понял. А ты сопротивляешься, ведь на самом деле не желаешь ему смерти. Вот и всё.       — Я не смог. Демон смеётся, летая по храму как беспокойный призрак, его голос эхом раздаётся со всех сторон. Черты лица искажаются, становятся жуткими, уродскими… А уже через секунду Хосок видит перед собой Тэхёна, смирно сидящего перед ним на поджатых коленях.       — Ты больше никогда не будешь страдать и сомневаться, нужно всего лишь отдать мне… — Тэхён тянется за поцелуем. Эти белоснежные волосы с ресницами и бровями, эти светлые глаза и нежные губы. Тёплые. Просто ангел. Был бы Хосок смертным, то непременно бы купился на этот цирк. Демон абсолютно в точности принял облик Тэхёна и теперь, бессовестно мягким баритоном — не своим голосом — просит отдать человеческое нутро.       — Ты такой мерзкий, Сокджин.       — Правда? Может, ты хочешь, чтобы я в тебя вошёл ещё раз? — соблазнительным узнаваемым шёпотом. — Сверху или снизу?.. Сокджин хочет вывести его, дёргает за чувствительные нити, однако Хосок прекрасно знает об этом.       — Может, я в тебя войду? — Хосок ловко и хладнокровно проходит рукой сквозь тело. Это происходит настолько быстро, что даже Демон не успевает предотвратить проникновение или увернуться. — Я тебя поймал. Хочешь, ещё глубже? Не дожидаясь ответа, Жнец вырывает внутренние органы. Изо рта плещется подобие крови, только чёрного цвета. Глаза, якобы Тэхёна, тоже наполняются чернотой, и весь его белоснежный иллюзорный образ постепенно растворяется. Жнец впитывает в себя демоническую энергию, медленно и мучительно забирает жизнь, приближая к смерти. Он напоминает, кто из них двоих стоит на вершине пищевой метафизической цепи. И теперь узнаваемые демонические черты постепенно возвращаются.       — Обожаю, когда ты такой злой… — хрипит Сокджин уже своим голосом. Его тело мгновенно восстанавливается после зверских манипуляций. — Люблю сильных Жнецов. Но не перебарщивай, ты меня чуть не убил.       — Если я тебя не убил, это не значит, что ты можешь издеваться и лезть ко мне в душу. Ещё одна подобная выходка, и я сожру тебя с потрохами. Будь уверен.       — Но я ведь тебе предлагаю решить проблему. Сможешь доделать то, что вчера не смог. Ведь твои часики тикают, причём не в твою пользу.       — Мне это не подходит. Прямо сейчас я присматриваю за Тэхёном, но позже, боюсь, не смогу. Поэтому побудь с ним, защити. Мне надо отправиться… вниз. Так сколько?       — Что — сколько?       — Душ. За твою услугу.       — Говорю же, Хосок, я твой друг. В этот раз даром. Тем более, мне это выгодно, за ним будут охотиться всякие твари, я как раз ими перекушу.       — Договорились. Только не пугай его, не показывайся, никак не проявляйся, иначе я тебя…       — Понял. Ты не в настроении.       — А теперь исчезни, дорогой друг. Сокджин молча выполняет просьбу и оставляет Хосока одного. Демонам доверять нельзя, но Сокджину Хосок доверяет.

***

      День Тэхёна становится всё более отвратительным, хотя казалось, хуже уже быть не может. Его чуть не сбила машина по пути в ресторан, но чудом пронесло. Куда ни ступи — везде какие-то препоны, чего ни коснись — всё валится из рук. Настроение скверное. Нервы натянуты, как струны, и вот-вот лопнут. И вот он наконец-то садится за стол к Чонгуку и Чимину. Пока они уплетают рамён с маринованным дайконом, Тэхён детальнее рассказывает, что произошло вчера в клубе и после него. В ресторане привычно вкусно пахнет, за дальним столом жарят сангёпсаль… Но Тэхёну кусок в горло не лезет — он берёт себе только американо и стакан воды. Сегодня ему тошно даже смотреть на счастливых и любящих друг друга Чимина и Чонгука, хотя раньше он искренне радовался за друзей. А сейчас — просто невыносимо. Они ещё и парные браслеты надели, аж блевать хочется. «Мы» — одно из тех слов, которые чаще всего можно услышать от них. Они словно единое целое, но в то же время не подавляют друг друга. Когда Чонгука нет рядом, Чимин спокойнее и тише, но стоит Чонгуку появиться на горизонте — Чимин заражается его придурошностью. Вдвоём их не остановить: постоянно шутят, громко смеются, дерутся. В такие моменты они похожи на обычных друзей, которые IQ в десять баллов поделили пополам. Ссоры у них тоже бывают — громкие, драматичные, — но они никогда не бросали друг друга. Даже не думали об этом. Они живут вместе уже пять лет. Тэхён уверен: эта пара будет вместе до самой смерти. Это только ему самому вечно не везёт в личной жизни: то чувства безответные, то, наоборот, он ничего не может ответить тем, кто в него влюбляется. А теперь и вовсе — всё взаимно, но его бросили. Если раньше Тэхён говорил себе что-то вроде «и я тоже буду с кем-то счастлив», то после этой закрытой вечеринки он окончательно похоронил эту надежду. Он слишком разочаровался во всей этой тупой любви. Пошло оно всё. Это была последняя капля. Даже себе признаться тяжело, насколько болезненным оказалось исчезновение Хосока.       — Вот, смотри… — Чимин двигает телефон по столу. — Это список приглашённых на вчерашнюю тусовку. Ищи своего Хосока, а я пока доем. Тэхён неохотно берёт телефон, заранее уверенный, что не найдёт там никакого Хосока. Так оно и происходит. И почему-то это даже не удивляет. Конечно — как это у Тэхёна могло вдруг начать что-то получаться в личной жизни? Лучше продолжить усердно танцевать и продвигаться дальше, чем тратить время и нервы на эту чушь.       — Я в чате поспрашивал, — подключается Чонгук, вытирая салфеткой слегка испачканные губы. — В общем, не видели и не знают они такого. Я не понимаю, как он вообще туда попал и как остался незамеченным. Чимин чуть позже договорится, чтобы мы ещё и камеры посмотрели.       — Да всё, забейте на это. Правда, спасибо, но не надо больше ничего делать.       — Тэхён… — протягивает Чимин. Он всегда хмурит брови, когда проявляет сострадание. Но сейчас Тэхёна это только раздражает. — Мы же видим, что тебе не всё равно. Ты сильно переживаешь.       — Попереживаю и переживу, ничего страшного. Давайте сменим тему… Чего вы там уже придумали нового? Ультра-мега-мистика, танец с призраком? Я не буду это танцевать. Это была разовая акция в клубе по пьяни, ну или под наркотой… Я так и не понял, отчего может быть такой эффект. Давайте что-то другое. Чимин и Чонгук украдкой переглядываются между собой.       — Но… — Чимин уже готов вещать о том, почему этот танец с призраком — чуть ли не самая гениальная идея на планете, но Тэхён остаётся непреклонным.       — Я сказал, что это была разовая акция, и это не обсуждается. Повисает неловкое молчание. Его друзья продолжают есть, не поднимая глаз с тарелок. Тэхён лишь попивает кофе, раздражается на пустом месте, и от самого себя ему уже становится плохо.       — Ребят, я не со зла. Извините. Я пойду, пожалуй, прогуляюсь один, не хочу портить вам настроение. Те понимающе кивают, напоминая лишний раз, что они всегда на связи. А вот Тэхёну хочется быть вне зоны доступа.

***

ptasinski, RJ Pasin — light

      Тэхён вышел на улицу, даже не до конца понимая, куда идти. Просто туда, куда глаза глядят. Он спускался в метро по инерции — не смотрел на табло, не выбирал направление. Просто прошёл через турникет и сел в первый попавшийся поезд. В вагоне почти никого не было. Тусклые лампы холодного света поблёскивали на металле. Тэхён надел наушники, включил музыку и пытался представить, какое движение смог бы изобразить под тот или иной момент в песне. Но в голове пусто. Он смотрел в чёрные стеклянные окна и видел там своё отражение. За ними монотонно сменялись станции. И вроде бы он ехал куда-то вперёд, но не покидало ощущение, будто назад. Будто всё перевернулось вверх дном. Поезд начал тормозить — мягко, с лёгким дрожанием. Тэхён вышел на станции, где никогда раньше не бывал. Шумная надземная платформа, ветер, городские звуки — и всё это приглушено музыкой в его ушах. Оказалось, уже вечер. Он спустился вниз: там узкие переулки с влажными стенами, запах рыбных лавок и тлеющих благовоний. Воздух тяжёлый, едкий — ещё немного, и вывернуло бы. Тэхён бродил по городу без цели. Где-то наверху мелькали разноцветные вывески. Он шёл всё дальше — туда, где света всё меньше. Сколько бы он ни убеждал себя забыть о случившемся, мысли всё равно сами прорывались. Он пытался сопоставить каждое событие: клуб, такси, часы, постель, исчезновение, видеозапись с клуба, слова других людей о Хосоке… Тэхён будто монтировал невероятно сложное видео, но кадры никак не склеивались — слишком несовместимы. Он так глубоко ушёл в мысли, что не заметил, как оказался на каком-то старом деревянном мосту. Теперь он оглядывается — темнота, на небе — полная луна, единственный источник света. Никого нет. Он забрёл слишком далеко. Тэхён снимает очки, затем наушники, и слышит тихое журчание воды. Скрип мостовых досок под ногами слишком громкий, предостерегающий. Он подходит к перилам и смотрит вниз: в воде отражается лунный свет, вытягиваясь в длинную полосу. Но не успевает он ею налюбоваться, как из-под моста выплывает что-то светящееся. Тэхён всматривается — тело в белом кимоно, руки сложены на животе… Так лежат только покойники. Потом всплывает ещё одно тело, и ещё… Вся река в этих покойниках. Тэхён так сильно пугается, что тело каменеет. Он медленно пятится шаг за шагом. Внезапно поднимается сильный ветер, и Тэхён видит перед собой свою тень с крыльями. Он резко оборачивается и видит… Хосока. Но не того Хосока, которого он встретил ночью в клубе. Не того, который мягко улыбался и печально смотрел. Не того, который стонал в полумраке. Этот — другой. Выше. Весь в чёрном. Глаза поблёскивают серебром. За спиной — распахнутые чёрные крылья, они огромные. Вокруг него — тонкая чёрная дымка. Только одно узнаваемо: карманные часы на цепочке в его ладони.       — Ты видишь их? — спрашивает Хосок как ни в чём не бывало, кивая в сторону реки.       — Да… — теряется Тэхён, отвечая на глупый вопрос, как ему кажется. «А это разве можно не видеть?» — оставляет в мыслях.       — Можно, — тут же отвечает Хосок вслух. — Обычные смертные не видят.       — Что это всё такое? — у Тэхёна перехватывает дыхание. Пар изо рта начинает идти так, будто на улице не лето, а зима. Вместе с морозом в нос ударяет сильнейший, до боли знакомый запах пепла и улуна.       — Это мои души. Не бойся. — Хосок протягивает ладонь и ждёт, когда Тэхён ответит на жест. Непонятно, чего бояться больше — покойников в реке или самого Хосока. И всё же одно становится ясным: кадры, которые никак не удавалось склеить, теперь наконец складываются. Тэхён робко отвечает на жест и медленно подходит ближе. Хосок обнимает его и прижимает к себе. Чёрные крылья смыкаются вокруг них, образуя кокон и закрывая от внешнего мира.       — Прости меня, я должен был тебя оставить ненадолго. Я должен был. До этого Тэхён думал, что если встретит Хосока ещё хоть раз, то выскажет ему всё. Назовёт самыми последними словами за то, что молча исчез, за то, что буквально выставил его сумасшедшим идиотом перед другими. Даже представлял, как ударит. Но сейчас весь этот гнев испаряется, не остаётся никакой обиды, только мертвенное спокойствие.       — Я должен был разобраться. Возникли трудности, я был не согласен с твоим приговором, дал слабину… Я виноват. Ты же теперь понимаешь, почему мы встретились с тобой в ту ночь?       — Понимаю… но почему? За что? Что я сделал плохого?       — Перед смертью все равны. Она не приходит только потому, что ты сделал что-то плохое. Она просто приходит.       — Мне нет и тридцати, какая смерть?.. Это же несправедливо.       — Я тоже когда-то не дожил до тридцати — по меркам смертного человека. И Тэхён столько всего хочет ещё спросить, он даже забывает о холоде, от которого минуту назад стучали зубы. Но Хосок опережает:       — Позже.       — Подожди, что там с моим приговором?       — Подлежит исполнению. Оставить я тебя никак не могу. — Хосок гладит его щёки своими ледяными ладонями, а затем нежно, почти невесомо целует. — Главное, верь мне. Сам сказал же, что я гуманный Жнец. Тэхён понимает: выбора у него просто нет. И, кажется, никогда не было. Он не может повлиять на свою судьбу. Можно было бы попытаться умолять пощадить или бежать прочь, но это бессмысленно. От Жнеца не скроешься: везде найдёт, мысли прочтёт, воду в иней обратит, стрелки часов заставит идти назад, в душу залезет, очарует, влюбит в себя. И влюбится сам. Хосок резко взмахивает крыльями — и Тэхён перестаёт чувствовать опору под ногами. Свет полнолуния бьёт в глаза. Они взлетают над водой. Тэхён лишь крепче держится за Хосока и смотрит вниз, как мост, на котором они стояли секунду назад, стремительно уменьшается, проваливается в туман и исчезает.

***

      Тэхён стоит на краю крыши самого высокого небоскрёба Гонконга. Ночной город сияет внизу неоновыми огнями, но Тэхёна сейчас интересует не город, а его кулон из лунного серебра на тонкой цепочке. На первый взгляд — обычное зеркальце, как и чьи-то обычные часы, — вот только сам хозяин в нём не отражается. Кулон показывает души в астральном пространстве и направление к ним. Стоит лишь открыть его, как Тэхён погружается в самые разные светящиеся и живые абстракции. Вдруг кулон начинает подрагивать, картинки исчезают, зеркальце запотевает и загорается тёмно-бордовым светом. Тэхён прозвал это явление «дыханием зеркала», и случается оно лишь в одном случае — если Хосок где-то рядом. Уже чувствуется порыв ветра, колышущий белоснежные одежды, и слышится взмах крыльев позади.       — Ты где опять шлялся? — не оборачиваясь, раздражённо спрашивает Тэхён и закрывает кулон.       — Я был во Франции, групповой суицид из-за религиозного фанатизма. Семь душ сразу...       — С’est la vie… — вздыхает Тэхён.       — Такие души очень беспокойны. Хоть они и пошли на этот шаг сами, по итогу всё равно не осознают, что натворили. С ними нужно аккуратно. Они ещё и любимое лакомство для любого Демона, поэтому нужно быть особенно внимательным.       — Я не первый день уже… А ещё я понял, почему Сокджин называет тебя занудой.       — Я несу за тебя ответственность, Тэхён. Считай, ты моё создание. Я переживаю.       — Как ты там говорил? Хоть клинком проткни — это никак меня не ранит. Теперь уже точно… Чего переживать? Уже всё. Тэхён чувствует объятия со спины. Хосок обнимает его за талию, кладёт голову ему на плечо и нежно обхватывает его ладони своими. Теперь руки Хосока уже не кажутся ледяными. Несколько минут они стоят в тихом равновесии.       — Ты, наверное, скучаешь по друзьям, родителям, близким?.. — шепчет Хосок. По голосу слышно, как он боится задавать этот вопрос, ведь он ощущает тоску Тэхёна вместе с ним.       — Конечно, скучаю. Я ни с кем не попрощался. В последний раз, когда я виделся с Чонгуком и Чимином, я злился на них, хотя они ни в чём не были виноваты. Разошлись не на самой лучшей ноте. В любом случае… я им стёр память о себе, чтобы не мучились. Я пригляжу за ними. Настанет время — и мы снова встретимся, пусть и нескоро. Да и больше не существует никакого Ким Тэхёна. Теперь я просто… Жнец.       — Подожди… О чём ты?       — Я стёр память не только им, а всем, кто меня знал или хотя бы видел. Где-то пришлось переписать… Это было нелегко, но я уничтожил любое доказательство своего существования. Считай, что я никогда и не рождался. От меня, как от смертного, не осталось ни записей, ни воспоминаний, ни-че-го. А чтобы моя магия точно не рухнула, я пошёл на договор с Сокджином. Он поставил свою защитную печать на мою печать. И! Прежде чем ты начнёшь читать нотации о том, как плохо заключать договоры с Демонами, дослушай меня.       — Ладно… — сквозь зубы говорит Хосок. — И сколько он запросил?       — Две души.       — Две?! Не две тысячи?       — Нет, две.       — Это практически даром. Это точно был он? Ты ничего не перепутал?       — Нет. Сокджина невозможно спутать. Его энергия… Но есть нюанс. Какие именно души — детально не оговаривалось. Он, видимо, ожидал, что я принесу человеческие. Но я поймал пару мелких демонов, его же прихвостней. И всё. Хосок разрывается смехом.       — И он смотрел на меня так… Я думал, у него глаза лопнут от гнева, даже трещины на теле появились. Но я сказал: сделка есть сделка, нужно читать, что написано мелким шрифтом в договоре. Ему пришлось принять. Сказал, что со мной опасно вести дела.       — Ты мой хитрый сюэмао… Хосок прижимается ближе к виску и целует в щёку. Поцелуй — такой трепетный, не требующий ответа, но Тэхён не может иначе. Он медленно разворачивается в его объятиях и целует в губы. Хосок, как и когда-то впервые, млеет под его ласками.       — Тэхён, погоди… — он нехотя прерывает поцелуй, поглаживая его по щекам. — Моя последняя нотация — и всё. Я принимаю твоё решение. Ты уничтожил память о себе, значит, так было нужно. Но кто бы что тебе ни говорил, никогда не отказывайся от своего человеческого начала. Это тяжело. Безумно тяжело, иногда хочется просто вырвать это из себя. Я знаю, о чём говорю, я пережил это и буду жить с этим вечно. Но… Ты, как Ким Тэхён, не перестал существовать. У природы Жнеца неспроста есть человеческое начало. Забирая людей, мы должны оставаться людьми и не становиться Демонами. И Ким Тэхён, который посвятил жизнь искусству, тоже никуда не исчез. Ты весь — никуда не исчез. Ты есть. Просто помни об этом, хорошо? А я всегда рядом с тобой. И навсегда.       — Хорошо… — Тэхён прикрывает глаза. Эта нотация оказалась не такой уж и нудной. Тэхёну не хватало этих слов — напоминания, присутствия, поддержки. Тэхён чувствует самый яркий свет рядом с Хосоком.       — Кстати, ты так и не ответил, чем занимаешься. Точнее, чем занимался… — Тэхён пытается немного смягчить атмосферу.       — Поэт при дворе… литератор.       — Так я же почти угадал! А при каком дворе?       — Пускай это останется секретом. Тэхён не переносит секретов; он буквально сгорает от любопытства, но решает не давить. Всё ещё стоит помнить: творческие люди часто бывают со странностями. Можно ведь и секретное расследование устроить… привлечь Сокджина — этот Демон точно всё знает.       — Так… хорошо, мистер поэт с секретиками. И где тогда мои стихи о любви?       — Ну… я уже не тот. Давно не писал.       — Ты же сказал, чтобы я не забывал своё человеческое начало. А сам забыл!       — Ради тебя я постараюсь вспомнить, Тэхён. Не обещаю, что это будут лучшие стихи, но…       — Ни в коем случае не сомневайтесь! Уверен, это будут лучшие стихи. А ещё… вы говорили, что вы мой большой поклонник и мечтаете танцевать, — Тэхён делает несколько выверенных шагов и плавно поднимает руку. Будто эхо прежней жизни откликается, нарастает. — Тогда разрешите пригласить вас на танец. Ещё раз. Ничего не бойтесь, я поведу. Главное, верьте мне. Хосок смущённо улыбается. Оказывается, его так легко впечатлить… или же это удаётся только Тэхёну? Хосок делает ответный шаг, принимая приглашение. Тэхён аккуратно кладёт ладонь ему на талию, очерчивая её, будто без слов говоря: «Я помню каждую линию твоего тела. Я знаю твой темп». Он ведёт мягко, но уверенно, и Хосок доверчиво опирается на его руку. Плавный поворот — их мантии чёрного и белого цвета развеваются. Танец чем-то напоминает скольжение по льду, словно вот-вот — и они взлетят. Их руки переплетаются, движения становятся ближе, интимнее, чувственнее. Они снова оказываются на самом краю крыши. Хосок соскальзывает вниз и повисает над пропастью — его тело наполовину уже за пределами крыши, и только рука Тэхёна удерживает его. Это мог бы быть эффектный финал танца, но Тэхён внезапно делает шаг вперёд. Ночное небо переворачивается. Они стремительно летят вниз вместе, однако Тэхён не перестаёт обнимать Хосока, он мягко целует его в губы. И именно в момент поцелуя белые крылья Тэхёна раскрываются широким, мощным и резким взмахом, разрезая воздух. Падение замедляется. Некогда серо-голубые глаза с белыми ресницами, лишь иногда отдававшие фиолетовым оттенком, теперь вспыхивают глубоким фиолетовым свечением. Они падают и взлетают одновременно. Два Жнеца и одна вечность в любви по реверсивной полосе — между жизнью и смертью.