Двадцать один шаг к моей казни

Она знала, что значит умирать — это не так, как рассказывают в книгах, а по-настоящему, когда сердце замирает и перестаёт быть частью тебя. Когда ни одна жила не откликается, когда тело не знает ни холода, ни тепла и становится каменной глыбой. Это не смерть, а исчезновение: ты есть, и в ту же секунду — больше нет. Вот и теперь она ощущала это исчезновение. Пальцы, сжатые вокруг белого букета, побелели от напряжения. Лёгкая зелень, обрамляющая цветы, царапала кожу, напоминая о вчерашнем — о том, как он крепко, почти до хруста, схватил её за руку, когда она осмелилась произнести: «Я никогда не смогу полюбить тебя так, как ты этого хочешь». Сердце билось мучительно, болезненно — словно пыталось выскочить из груди и убежать прочь, туда, где нет ни обещаний, ни страха. Оно трепетало, пищало, сжималось в судороге; ей казалось, будто оно рассыпается под её рёбрами и падает на каменный пол церкви холодными осколками. Она снова вытерла слезу, медленно скатившуюся по щеке. Перчатки промокли насквозь, напитавшись её отчаянием, а носовой платок она потеряла по дороге — выронила, когда спешила вслед за родителями в этот храм, ставший для неё склепом. Они сами решили её судьбу. Сами приказали выйти за него. Сказали, что это — выбор семьи, долг и честь. А выбора у неё не было. Бежать она попыталась лишь вчера — поздним вечером, когда дом затихал, а надежда едва теплилась. Но Рональд поймал её и проволок домой, держа за предплечье. Теперь рука всё ещё ныла. Она осторожно потёрла её сквозь тонкую ткань платья, будто желая стереть память о той хватке. Платье, увы, было слишком закрыто. Никто не увидит этот чёртов синяк — этот немой крик о помощи. Если бы увидели… может быть, хоть кто-то осмелился бы остановить всё это. Хоть кто-то попытался бы её спасти. Она сглотнула ком, вновь подкативший к горлу, и сделала тяжёлый, почти болезненный вдох. — Перестань реветь. Твоё лицо ужасно красное, ты приобретаешь неопрятный вид, — холодно бросил её отец. Никогда прежде она не видела его таким. Всю жизнь помнила его мягким, улыбчивым человеком, у которого всегда находилось доброе слово для дочерей. Но теперь, стоя в полумраке церковного притвора, она не узнавала этого человека. Его взгляд был твёрд, губы сжаты, а в голосе слышалось нетерпение, будто её горе мешало какому-то тщательно составленному плану. Отец вёл дела с семьёй Рональда много лет. Их партнёрство, как она когда-то слышала, было скреплено дружбой и общей жаждой выгоды. И давным-давно они решили, что их дети поженятся. Их не интересовало, что Гермиона не любит Рональда; его не интересовало её счастье. Им было плевать. Им было плевать на то, что Рональд — самый жестокий и развращённый человек, которого она когда-либо знала. Его отец закрывал глаза на всё, что тот творил в городе: на избитых девушек, на тех, кто плакал под его руками, на тех, кто исчезал после ночей, проведённых в его обществе. Рональд делал всё, что хотел. Всегда. Потому что знал: рано или поздно Гермиона окажется в его доме — навсегда. И он не торопился ухаживать за ней: ведь добыча, как он считал, никуда не денется. Проклятые слёзы всё текли и текли, будто иссякнуть не могли. Она сказала ему — тому, кого действительно любила, — не приходить сегодня. Не хотела, чтобы он видел, как она умирает здесь, ещё при жизни. Хотела, чтобы воспоминание о вчерашней ночи осталось между ними последним светлым мгновением, последним дыханием свободы. Перед глазами вспыхнул образ: вчерашняя ночь. Драко лежал на её животе, устало прижимаясь к ней; она гладила его волосы, ловя каждое мгновение, словно знала, что их остаётся так мало. Он шептал, что скоро, совсем скоро они уедут. Что всё будет иначе. Что он никому её не отдаст. Позднее они действительно собрали вещи, загрузили машину и поехали прочь от дома, от города, от всех тех, кто хотел разорвать их. Но полиция остановила их почти сразу. Офицеры действовали так уверенно, будто ждали именно этот автомобиль. Драко обыскали. Машину тоже. И чудесным образом в багажнике нашли пакеты с наркотиками — чужие, чужие насквозь, но подброшенные заранее. Гермиона закричала тогда — отчаянно, вязко, срывая голос: — Не надо! Отпустите! Пожалуйста, не трогайте его! Но никто не слушал. Из тени вышел Рональд. Он подошёл медленно, как человек, давно решивший исход этой сцены. Схватил её за руку — грубо, до боли — и поволок к своей машине. Она умоляла, обещала всё, лишь бы отпустили Драко. И Рональд улыбнулся. Сказал тихо: — Как только ты приедешь домой… я его отпущу. И она поняла: увидит ли она Драко живым — он решит сам. И что он сдержит обещание только в одном: она больше никогда его не увидит. Дверь медленно распахнулась, и холодный свет церкви хлынул ей в лицо. Она замерла на пороге, будто стояла на краю обрыва. Перед ней раскрывалась полная церковь — ряды гостей, возвышающиеся словно каменные стены, призванные удержать её от последнего, отчаянного шага к свободе. Люди стояли у лавочек: кто-то обернулся, кто-то уже смотрел на неё с ожиданием, а кто-то — с жалостью, тщательно скрытой под маской учтивости. Когда двери окончательно... Отец ещё сильнее сжал её руку и наклонился к самому уху. — Подними голову. На нас смотрят люди, — прошипел он. Гермиона вздрогнула. Послушно, почти механически, подняла лицо и сделала шаг вперёд. Она стала считать шаги к своей казни: Один. Два. Три. Ещё немного — и она перестанет быть собой. Просто оболочка. Привидение. Существование без жизни. Четыре. — Я люблю тебя, Драко, — прошептала она. Пять. — Сильнее всех на свете. Шесть. — Люблю бесконечно… Семь. Ещё чуть-чуть — и она погибнет. Погибнет без него. Восемь. Гулкие удары её туфель по идеально отполированному мрамору разносились по церкви как удары сердца, от которых ей становилось страшнее и страшнее. Она больше ничего не слышала. Священник начал проповедь, но слова его были пустыми, будто выговоренными из-под воды. Она слышала только собственное сердце — громкое, неровное, словно кричащие в груди барабаны. Она приближалась к алтарю, и в ней поднималось дикое желание — разорвать этот воздух криком, броситься назад, выбежать из церкви, вон туда, где возможно ещё есть спасение… где её ждут. Девять. Пальцы судорожно сжали букет — так сильно, что стебли треснули. Боль была единственным, что не давало ей упасть. Десять. В груди вспыхнула острая, непреодолимая жажда сорвать букет и запустить Рональду — прямо в лицо. Выбить этими белыми цветами его лживые, мерзкие глаза. Развернуться и бежать куда угодно. Она быстро огляделась. Но рядом не было ни дверей, ни низких окон. Окна возвышались высоко над головами, недостижимые. В этом платье она даже до подоконника бы не добралась. Одиннадцать. Отец усилил хватку, торопя её вперёд. Его рука говорила больше, чем слова: не смей сопротивляться. Двенадцать. Они проходили мимо мамы. Мама тихо коснулась её локтя, дотронулась, будто хотела передать всю любовь, которая в ней ещё оставалась. Но Гермиона поняла: мать поддержит… но не спасёт. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. Первая ступенька алтаря. Шестнадцать. Вторая. Семнадцать. Третья. Восемнадцать. Каждый шаг — как гвоздь, забиваемый в её собственную судьбу. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Отец остановился и передал её локоть — как вещь, как товар — в руки Рональда. Рональд крепко взял её за руку. Его пальцы были влажными, горячими, и от этого прикосновения её едва не вывернуло. Ей хотелось вырваться, заорать, ударить его букетом, сбить с ног, распахнуть дверь и бежать. Хотелось — прямо здесь, сейчас — вывернуть голову в сторону и вырвать всё внутреннее отвращение наружу. Выблевать его на его лакированные туфли, на идеальный костюм, на само его существование. Хотелось совершить любой отчаянный манёвр, любой безумный жест — лишь бы не стоять рядом с ним. Но она стояла. И это был самый страшный момент её жизни. Рональд хищно улыбнулся, перехватывая её за другую руку — именно за то место, где вчера с силой вцепился, оставив тёмный, болезненный след. Он не скрывал удовольствия: ему было совершенно всё равно, больно ей или нет. В его глазах читалось предвкушение. Представление о том, как он будет ею владеть, ломать, унижать, уже развлекало его. Гермиона глубоко вдохнула. Ещё раз. Глубже. Она попыталась представить, что ждёт её дома — за закрытыми дверями его особняка. Она не знала точно, но могла только предполагать: её ждёт ад. Не метафорический — настоящий, живой, бесконечный. Ад, в котором она перестанет быть собой, перестанет быть человеком. Священник продолжал свою проповедь, беспомощно теряя слова в её оглушённом сознании. Затем произнёс: — Прошу вас… повернитесь друг к другу. Это был момент, которого она боялась больше всего. Гермиона почувствовала, как внутри всё оборвалось. Встретиться взглядом с Рональдом — это было бы хуже смерти, хуже пули, хуже угрозы убить её родителей, хуже всего, что только можно представить. Это был тот единственный взгляд, которого она не вынесла бы. Если бы это был её последний день, она бы не хотела видеть его лицо. Гермиона упрямо отвела глаза. Она не посмотрела на него, не смогла, не захотела. Вместо этого её взгляд блуждал: то цеплялся за острый угол его галстука, то падал на холодный пол, то ускользал куда-то в сторону, рассматривала цветы, колонны, свечи — что угодно, лишь бы не встретиться с его глазами. Слёзы медленно катились по щекам, прокладывая горячие дорожки. Они падали на букет, стекали на перчатки, прятались в складках платья. Она стояла перед человеком, которого ненавидела всем сердцем. Стояла — и знала: если сейчас она скажет «да», она исчезнет. И вдруг… взгляд её сам сорвался в зал. — На меня смотри, — сквозь зубы процедил Рональд. Но она уже не слушала, потому что увидела его. Под мраморной колонной, в самом конце ряда, стоял рыцарь. В современном мире, где мужчины давно носят спортивные штаны и кроссовки, где всё стремится к удобству и простоте, это зрелище было почти невозможным. Среди вечерних платьев и обычных костюмов выделялась сияющая металлическая фигура. На нём были настоящие рыцарские доспехи. Она подняла взгляд на шлем — и увидела сквозь узкую прорезь его глаза. Серые, с голубоватым отливом… и красные от слёз. Слёзы. Его слёзы. Одна за другой они падали по внутренней стороне шлема. Она не помнила, чтобы он когда-либо плакал. Что бы ни происходило, Драко всегда встречал её с той тёплой, чуть насмешливой улыбкой, с которой они жили бок о бок с самого детства. Он всегда приходил за ней после учёбы, провожал домой, сидел у неё на кухне, слушал её мысли, делился своими. Они были неразлучны — и сейчас, несмотря на всё, чёрт возьми, он пришёл. Пришёл, чтобы взглянуть на неё последний раз. Чтобы разделить с ней последнюю секунду. Гермиона прикусила губу. В рот ударил металлический вкус крови. И всё внутри неё закричало. В ту же секунду, когда она увидела его — рыцаря, друга, любовь, — душа в груди разорвалась, как тонкая нить. Боль была такой внезапной, такой яростной, что казалось: её сердце схватили голыми руками и потянули в разные стороны. Сердце билось так сильно, что каждое сокращение отзывалось жаром в рёбрах. Оно не просто колотилось — оно металось, как птица, пойманная в клетку, отчаянно ударяясь о прутья. Всё внутри неё пекло, будто под грудью тлеют угли. Гермиона сглотнула — или попыталась сглотнуть — но ком в горле был таким плотным, таким острым, что дыхание перехватило. Она тихо вдохнула, едва слышно, словно боялась, что громкий вздох разрушит её окончательно. Слёзы пошли мгновенно. Не отдельными каплями, не сдержанным блеском в глазах — рекой. Горячие, почти обжигающие, они стекали по щекам бесконечным потоком. Падали на лиф платья, оставляя тёмные следы на нежной ткани, собирались на коже, скатывались по шее вниз, под ворот платья, вызывая дрожь, будто её касалась ледяная рука. Капли били по мрамору с тихим, но отчётливым звуком — тик… тик… тик… В этом равнодушном звоне была какая-то страшная правдивость. Она слышала, как каждая слеза разбивается об холодный пол, словно маленький осколок её собственной души. Фея в ней — та светлая, хрупкая часть, что всегда верила в чудо, верила в любовь, — разрывалась на крыльях. Её боль была физической: будто внутри маленькое сияющее существо рвало собственное сердце, пытаясь удержать то, что уходит навсегда. Гермиона подняла глаза и встретила его взгляд снова. Его глаза, полные отчаяния. Её слёзы, падающие без остановки. И между ними — бездна. Она едва держалась. Её трясло. Каждый вздох давался с трудом. Ей казалось, что ещё миг — и она рухнет на холодный пол, растворится в той самой луже слёз, что уже собиралась у её ног. Но она стояла. Стояла и ломалась изнутри, тихо, незаметно для тех, кто не хотел видеть. Дрожь накатила внезапно — мелкая, беспощадная, как у человека, который стоит на грани обморока. Сначала лишь пальцы подрагивали, едва заметно, но вскоре дрожь поднялась по всему телу, будто тысячи тонких игл вонзались в кожу. Колени ослабли, стало трудно удерживать себя в вертикальном положении, и холод тонкой змейкой пробежал от шеи к позвоночнику. Но едва успела она вдохнуть, как холод сменился жаром. Тело бросало из одной крайности в другую: то охватывал ледяной озноб, заставляя мурашки бежать по рукам, то мгновенно вспыхивал жар, будто внутри разгорелся маленький огонь. Холод. Жар. Холод. Жар. Это было мучительно — словно сама природа внутри неё сходила с ума. Пальцы онемели — и на руках, и на ногах. Ей казалось, что она теряет связь со своим телом, что всё вокруг становится не её: платье, воздух, стены церкви, собственное дыхание. Она всегда любила подвенечные платья… любила белизну, символ чистоты, нежности, надежды. Она мечтала о них с юности — делать примерки, выбирать фату, смеяться с подругами. Но сейчас… сейчас она ненавидела это платье. Ненавидела каждой клеточкой кожи, каждым остывающим нервом. Платье стало её гробом — белым, прекрасным, идеально сидящим гробом. Как жестоко: мечта, которая изжила себя и превратилась в клетку.       Она всегда мечтала, что если когда-нибудь наденет белое платье, то оно будет лёгким, воздушным, а фату понесут дети — будто маленькие ангелы. Она мечтала, что возле алтаря будет стоять он — её настоящий, любимый, единственный.       Его платиновые волосы легко блестели бы в солнечном свете, серые глаза улыбались бы ей одной, его рука дрожала бы от волнения, а не от злобы.       Он — высокий, красивый, родной до боли.       Он — тот, кто всегда приходил.       Он — тот, кто должен был ждать её у алтаря.       А не рыжеволосый палач рядом.       Гермиона чуть повернула голову, когда увидела краем взгляда, как священник перелистнул страницу молитвенника.       Звук хрустящей бумаги был похож на щелчок капкана.       Миг — и устами священника зазвучали роковые слова, те, что должны были стать печатью на её судьбе:       — Готовы ли вы, Рональд Уизли, взять в жёны Гермиону Грейнджер…       Она знала ответ ещё до того, как услышала его голос.       Знала — но всё же сердце болезненно дрогнуло.       — Да.       Сухо.       Грубо.       Холодно.       Без малейшей эмоции, без единого оттенка человеческого чувства.       Будто не жизнь решалась — а подписывался деловой контракт.       Последняя надежда внутри неё дёрнулась — и умерла.       Священник продолжал зачитывать слова ритуала, голос его был ровным и спокойным, но каждый звук отзывался в Гермионе как удар в грудь. Сердце колотилось, словно барабан, который вот-вот должен был разорваться.       А потом он произнёс:       — Готовы ли вы, Гермиона Грейнджер, взять в мужья Рональда Уизли…?       Тело её пронзило тихим, но острым ударом.       Ком в горле застрял, плотный, непроходимый. Слово застряло на языке, растворилось в ужасе, который сковал всё внутри.       Рональд слегка толкнул её в плечо. Лёгкий, казалось бы, жест — но плечо отзывалось бурей, неприятным взрывом боли, и она ещё сильнее зажала рот.       — Говори! — прозвучало угрожающе.       Но Гермиона не могла.       Горло было словно перекрыто невидимой рукой.       Дыхание пропало.       Она перестала дышать. Слёзы, горячие и беспомощные, подступили к глазам, но она не могла даже их выпускать — не могла ни крикнуть, ни вздохнуть. Внутри всё сжалось. Душа разрывалась, сердце словно рвалось наружу, а тело оказалось пленником собственной тревоги. Она стояла, обездвиженная и сломленная, перед человеком, который должен был стать её будущим, но вместо этого был символом всего её ужаса. Каждая секунда растягивалась до вечности. Каждый вдох был невозможен. Каждое мгновение — пыткой. И вдруг Гермиона выкрикнула на всю церковь: — О боже… там мышь! Священник и Рональд мгновенно повернулись к углу, куда она указала. Это было всё, что ей нужно было. В тот же миг она схватила край платья и рванула прочь. — Держите её! — закричал Рональд. За спиной почувствовались шаги. Она услышала их тяжёлый топот, но тут мать подставила Рональду ногу. Он рухнул возле алтаря, громко спотыкаясь и проклиная. — Спасибо, мама, — прошептала Гермиона, не останавливаясь, и побежала ещё быстрее. В этот момент она увидела его. Драко скинул шлем, бросил его куда-то назад и рванул за ней. Железное облачение не мешало ему двигаться: он легко сбрасывал части амуниции и швырял их по догонявшей охране Рональда и отца. Было слышно крики Рональда: — Стой! Сука, ты не уйдёшь от меня! Драко схватил её за руку, но они мгновенно повернули в узкий проход и побежали вместе, будто одно целое. Они запрыгнули в пикап. Драко запихнул её длинное платье, чтобы оно не зацепилось, сам уселся рядом. За рулём сидел Блейз Забини, рядом — Джинни Уизли. Сердце Гермионы билось так, будто хотело вырваться наружу. Она не видела её на венчании. — Быстрее! Быстрее! — кричала Джинни, а Драко отвечал ей, держа Гермиону за руку. Всё происходило в сумбуре: улицы, машины, прерывающиеся фонари, огни, звуки города. Они то терялись в лабиринте переулков, то выезжали прямо на оживлённые дороги. Всё казалось мгновенным, словно реальность смещалась и ускорялась. Сквозь радио звучали объявления: разыскивается такая-то машина, такие-то люди. Но им это было всё равно — они уже далеко. Позже, когда они пересекли границы города, сменили улицы, увидели новые вывески, — Гермиона поняла, что они уходят совсем в другой мир. Всё происходило слишком быстро, чтобы успеть осознать, куда они едут. И вот, наконец, корабль. Драко помог Гермионе подняться на борт, и она поняла: всё закончилось. Так неожиданно, так внезапно, что сама жизнь будто перевернулась. Но теперь всё начиналось заново. Новая жизнь. Она рядом с Драко. Они вместе. И хотя впереди было неизвестное, внутри Гермионы впервые за долгое время засияло тепло — свет надежды, свободы и будущего, которое они построят сами. Корабль покачивался на лёгких волнах, и каждый удар о воду отдавался в груди Гермионы, словно подчёркивая, что она теперь свободна. Ветер развевал её волосы, трепал платье, но уже не сковывал. Он был мягким, солёным и бесстрашным — точно таким, каким должно быть чувство настоящей свободы. Она обвела взглядом палубу. Всё вокруг было новым и странно прекрасным: деревянные борта светились золотистым блеском в солнечных лучах, паруса тихо развевались над головой, скрип палубы под ногами звучал как музыка. И в этой музыке она услышала его шаги. Драко шёл рядом. Его глаза, прежние серые и холодные в воспоминаниях, сейчас смотрели на неё иначе — тревожно. Когда он протянул руку, она взяла её и впервые за долгие часы почувствовала, что её держат не для того, чтобы причинить боль. — Всё закончилось, — сказал он тихо, почти шепотом, — мы свободны. Гермиона вздохнула, и это был не просто воздух, а глоток жизни. Она закрыла глаза, позволила ветру обвить лицо, и слёзы снова навернулись. На этот раз они были другие: не страх, не отчаяние, а облегчение и радость. Каждая капля смывала все ужасы последних часов, оставляя лишь тепло, которое росло внутри. Она открыла глаза и увидела, как он смотрит на неё. И больше не было страха, больше не было давления, больше не было чужой воли. Был только он и она. Их руки сплелись, как две части одного целого. — Мы на корабле… — сказала она едва слышно. — Мы действительно ушли. — Да, — улыбнулся Драко. Его голос был тихий, но твёрдый, уверенный. — Теперь всё впереди. Только мы. Гермиона наклонилась чуть ближе, почувствовала тепло его ладони на своей, аромат его волос, смешанный с солью моря. Сердце колотилось, но теперь от восторга и облегчения. Она позволила себе отдаться этому мгновению: ветру, солнцу, свободе и близости. Она стояла на палубе и впервые за долгое время ощущала себя живой. Всё, что было раньше — страх, боль, слёзы — теперь казалось далеким и нереальным. И в этой новой реальности, полной ветра, солнца и свободы, начиналась их жизнь. Настоящая. И она знала, что, несмотря на всё, впереди будет ещё много трудностей. Но теперь у неё был Драко. И этого было достаточно, чтобы верить, что всё можно пережить.