моя милая гуннюй.

Казалось, даже нежный, успокаивающий аромат садовых лилий, колышущихся на ветру, не мог усмирить трепет в душе Шанны. Она дышала так громко, что дыхание заглушало даже стук собственного сердца — бешеный, отдающийся не только в груди, но и в висках. Женщина шла за господином, почтительно склонив голову и спрятав руки в широкие рукава своего ханьфу. Взгляд ее беспокойно скользил то по подолу его дорогих шелковых одеяний, волнами стелющихся по белоснежному мрамору моста, то по кружащимся у ног листьям, гонимым порывами ветра. Грандмастера она видела не впервые. Даже мысль о том, что отныне она принадлежит клану Лин Куэй на долгие годы — пока ее не выкупят или не изгонят за малейшую провинность, — не приносила и тени успокоения. Аура этого человека, легенды о его воинской доблести и беспощадности сделали свое дело. Шанна не была из тех, кто бежит от судьбы, но сейчас ей стоило невероятных усилий просто свыкнуться с близостью господина. И больше всего ее смущало и пугало другое: эти ощущения рождались не только из страха напущенной покорности. Подспудно, вопреки воле, в глубине души шевелилось что-то иное — тревожное и незнакомое. Она едва не наступила на его одежды, когда Би Хан внезапно остановился у резных сёдзи своих покоев, поднявшись на деревянные ступени. Не оборачиваясь, стоя к ней спиной, он произнес ровным, стальным голосом: — Если ты и дальше будешь являться на переговоры с таким выражением лица — я отошлю тебя гораздо раньше. Слова прозвучали тихо, но отозвались в ней оглушительным эхом. Шанна нервно сглотнула. Она знала: угрозы этого человека — не пустой звук. За словом он в карман не лезет, и каждое его обещание, будь то милость или кара, неотвратимо, как удар клинка. Она не смела поднять на него глаза. Мужчина лишь краешком зрения отметил, как она вновь склоняется в почтительном поклоне, как пряди её седых волос бесшумно падают вниз вслед за этим безмятежным и обыденном для него движении движением. Хмыкнув себе под нос, он снова повернулся лицом к двери, будто пытаясь прожечь взглядом тканевую поверхность сёдзи. — Этим вечером ты составишь мне компанию на чайной церемонии. Голос его, низкий и ровный, разрезал тишину. Сделав пару тяжёлых, уверенных шагов к порогу своих покоев, он наклонил голову, бросая слова через плечо. — Не думай, что я дозволяю тебе подобное из уважения или симпатии. — Да, Грандмастер. Для Шанны такие слова уже не были так остры, но свой след они, безусловно, оставляли. Зачем он так быстро подпускает её настолько близко? Неужели это проверка? Или что-то иное, куда более сложное? — Не разочаруй меня, — отрезал он и быстрым движением руки распахнул сёдзи. В покои, вместе с прохладой вечернего воздуха, ворвался густой, умиротворяющий аромат ночных цветов. Дверь со скрипом захлопнулась за спиной Би Хана, отрезав его от мира Шанны. Лишь тогда она позволила себе нетерпеливо выдохнуть, ощущая, как с плеч спадает давившее напряжение, сменившись новой, более сложной тревогой. Теперь на неё ложилась ещё более ответственная задача: сделать всё безупречно. Не подвести шифу, ручавшегося за неё перед кланом. И, что пугало больше всего, — не разочаровать господина, чьё недовольство было подобно первому инею с началом долгой зимы, сковывающему всё на своём пути.

***

Тишину в скромной комнате нарушал лишь шелест расчески. Миташа заботливо, прядь за прядью, распутывала волосы Шанны, придерживая их теплой ладонью. Лунный свет, струящийся в узкое окошко, серебрил профиль брюнетки, на лице которой читалась сосредоточенная старательность. Шанна сидела на тонком матрасе, скрестив ноги. Её израненные руки были заботливо, но небрежно обмотаны полосками ткани, содранными с подола рабочего хаори самой Миташи. — И чем ты вообще думала? — голос девушки звучал сдержанно-недовольным, хотя в её медленных, бережных движениях сквозила лишь тихая забота. — Я не могла просто сидеть сложа руки, — тихо вздохнула Шанна, опустив плечи. Её печальный взгляд, казалось, пытался прожигать дыру в белоснежной грубой ткани матраса. Глаза, ещё недавно покрасневшие от слёз, теперь были сухи и усталы. — Хватит уже быть спасательницей для всех подряд. Миташа на мгновение замерла, вглядываясь в смуглое, осунувшееся лицо подруги. Видя, как ее тяжёлые веки устало смыкаются, она снова вздохнула — глубже, с безмолвным укором и участием. Не говоря больше ни слова, она поправила уже гладкие волосы и ловко, с привычной нежностью, заплела их в свободную косу, перекинув готовую тяжёлую петлю через плечо Шанны. Та ничего не ответила. Что она могла противопоставить этим словам? Разве могла она просто стоять в стороне и наблюдать, как её подругу ловят на воровстве и грозят высечь до полусмерти? Тишина в комнате сгустилась, наполненная благодарностью, страхом и усталой горечью от несправедливости. — Я у тебя в неоплатном долгу, — голос брюнетки стал чуть мягче, но в нём по-прежнему звучала привычная самоуверенность. Она поднялась с матраса и направилась к своему спальному месту, не отрывая взгляда от подруги, уже укутывавшейся в поношенное одеяло. — Брось. Пустяки. — Нет. Не пустяки. Миташа томно вздохнула. Перед ее мысленным взором невольно встал образ первого дня, когда эту наивную для своего возраста провинциалку привезли в поместье: Шанна была старше остальных служанок, молчаливой, она дрожала при виде господина и плакала по ночам, приглушая рыдания в тонкую подушку. В те дни Миташа ее терпеть не могла — эта тихая, забитая скорбь казалась ей слабостью. Теперь же она не могла жить без этой женщины. И не могла смотреть, как из-за неё страдает единственный близкий человек. — Когда нам даруют свободу, я отплачу свой долг сполна. — Ты все еще веришь, что нас когда-нибудь отпустят? Шанна печально улыбнулась, наблюдая, как на смуглом лице Миташи появляется знакомое упрямое выражение — смесь надежды и отчаяния. — Верю, — твердо произнесла та, сжав губы и деловито причмокнув. — И буду верить. — Неужели? — Шанна приподнялась на локте, приподняв белесую бровь. — Именно так. Когда стану свободной, сразу же пойду танцовщицей в императорский дворец. Буду выступать на пирах у самого Сына Неба. — Вот это амбиции... — в голосе Шанны прозвучало и восхищение, и лёгкая грусть. — Пф, это лишь начало моих планов. Без них у меня и надежды-то никакой не осталось бы. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом соломы в матрасах и далёким гулом ночного ветра. Шанна нежно улыбалась, переваривая слова подруги. Та была так юна, так полна дерзких надежд, что невольно задавался вопрос — как такая вообще оказалась в доме Шин Суа? Сама Миташа никогда не рассказывала о своём прошлом, но по слухам, ее продали собственные родители, пытаясь расплатиться с долгами. — А ты? — не унималась Миташа, сверкая в полумраке глазами, полными живого любопытства. — Чего ты хочешь, когда станешь свободной? Шанна медленно подняла на нее карие глаза, встретив взгляд, в котором юношеская пытливость странным образом сочеталась с уже проступающей, почти хищной женственностью. Вопрос застал её врасплох. Счастливое будущее… Она так редко позволяла себе думать о нем, целиком утопая в бесконечном «сегодня». — Наверное… хотела бы семью, — прозвучал тихий, почти неуверенный ответ после паузы. — …Серьезно? — брови Миташи поползли вверх. — Да. Миташа вдруг рассмеялась — звонко, но приглушённо, прикрыв рот ладонью. Шанна недоверчиво прищурилась, пытаясь понять, что же такого смешного она сказала. — Не ожидала… — сквозь смех выдохнула Миташа, усаживаясь поудобнее на своём спальном мешке. — Я думала, у тебя планы посерьезнее будут. Более… амбициозные, что ли. Шанна лишь вздохнула, и в этом вздохе звучала вся бездна усталой, немой мудрости, отделявшая её от пылкой юности подруги. «Ох уж эти молодые, — пронеслось у нее в голове. — Все им кажется возможным, все — достижимым». — Я постарше тебя. У меня другие мечты, — мягко сказала она. — Ты молода, у тебя вся жизнь впереди, есть к чему стремиться. — Ну да, да… — уже сонно протянула Миташа, поворачиваясь на бок. — Ладно… Спокойной ночи. Не забывай, завтра драим северное крыло с самого рассвета. Шанна лишь покачала головой, ложась на грубую, набитую соломой подушку. Ее взгляд устремился к маленькому, запыленному окошку, сквозь которое лился холодный, безмятежный свет луны. Он серебрил края черепицы на крыше напротив и отбрасывал на глиняный пол призрачные, дрожащие квадраты. В этой тишине, под шепот ночного ветра за стеной, ее простая, такая далёкая теперь мечта о тихом доме, о тепле очага и детском смехе казалась одновременно наивной и бесконечно дорогой. Миташа могла смеяться, но для Шанны это был не побег, а тихая, неугасимая надежда — маяк в бесконечном море службы и покорности.

Студёна ночь, цикада стонет у путевого павильона,

внезапно ливень стих.

В шатре у врат не до вина, нас ждет разлуки миг

с движением челна.

Рука в руке, в слезах глаза, и сил нет что-нибудь сказать.

Уходит челн

сквозь пену волн туда, где чуских туч ниспала пелена.

Для тонких душ разлука — вечной болью,

тем боле в щемящий осени сезон.

***

Фуа неспешно расставлял фарфоровые чашки на резном лаковом подносе. Воздух в кухне был густ от пара и пряных ароматов. — Держите голову опущенной, когда войдете. Поднос поставьте на столик в центре комнаты, — его голос звучал спокойно, словно начитывая заученный ритуал. — Не забудьте: налить сначала ему, и только потом — себе. И то лишь если он позволит. Мраморный чайник, из носика которого вился сладковатый пар, занял свое место на подносе. Шанна глубоко вдохнула, улавливая тонкие ноты лаванды и граната. Советы Фуа и его ровный тон немного успокоили ее, придав шаткой уверенности. Или это была просто иллюзия, удобная самообманка, за которую ее ум цеплялся в попытке усмирить дрожь в коленях? — Ты сам когда-нибудь присутствовал на чайной церемонии с Грандмастером? — тихо спросила она, когда юноша повернулся, собираясь вручить ей ношу. Фуа на миг замер, его взгляд стал отстраненным. — Нет... Но Кико — был. — Кико? Тот самый... — Да, — кивнул Фуа. — Стражник, что прежде, чем по вечерам стоять у седзи покоев Грандмастера, носил ему чай. — Он получил повышение? За какие заслуги? — Если бы я знал... — юноша покачал головой, и в его вздохе слышалась тень тревоги. — Ему, как и другим воинам из личной стражи, теперь запрещено разговаривать со слугами. Шанна медленно подняла глаза к потолку, где в слабом свете кухонных светильников оживали темные, причудливые узоры, похожие на спящие цветы. Груз ответственности, тяжелые и холодный, лег на ее плечи — плечи, еще не привыкшие к подобному бремени и неписаным законам этой новой жизни. Может, она и была способной служанкой в своем старом, умирающем доме, но сейчас все было по-другому. — Что ж, — Фуа бережно вложил края подноса в её ладони, потом, словно стряхнув невидимую пыль, ободряюще сжал ее плечи. — Все будет в порядке. Просто сидите смирно и молчите. Если Грандмастер спросит — отвечайте спокойно. Старайтесь не дрожать, и... — Хорошо, хорошо... Я все поняла, — перебила она его, и в ее голосе прозвучала застарелая усталость, смешанная с решимостью. — Идемте, — кивнул Фуа, направляясь к выход. — Я провожу вас до внутреннего двора. Мысленно повторяя наставления Фуа, Шанна пыталась заглушить нарастающую тревогу. Но вид двух стражей в черных, как сама ночь, одеяниях, с длинными копьями в руках и безликими масками, скрывавшими все, кроме узких прорезей для глаз, заставлял ее зубы непроизвольно постукивать друг о друга мелкой, предательской дрожью. — Я прибыла на чайную церемонию к Грандмастеру, — произнесла она, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно и почтительно, как учил ее Фуа. Стражи, не обменявшись ни взглядом, ни жестом, разом отошли от седзи. Один из них молча протянул руку, скрытую тяжелой тканью, и бесшумно отодвинул дверь. Покои озарил призрачный свет поднимающейся луны и тусклое мерцание уличных фонарей, вокруг которых уже роились первые ночные мотыльки. Из дальнего сада доносился гулкий щебет ласточек, а ему вторило — или, может, главенствовало — протяжное, печальное пение небесных китов, живших в здешних горах. Шанна знала о них лишь по старым легендам и всегда мечтала увидеть, как эти исполины плывут сквозь вечернюю зарю, раздвигая облака своими массивными телами. От грез ее оторвали обязанности. Она тут же опустила голову в почтительном полупоклоне и переступила порог. Воздух в покоях был тяжёл и насыщен запахами тлеющих благовонных палочек, холодного пепла и все той же лаванды — аромат, который теперь, казалось, навсегда будет ассоциироваться у неё с властью. От резкости запаха она едва не сморщилась, но вовремя сдержала себя. Би Хан сидел за массивным письменным столом, склонившись над кипой документов. Бумаги, свитки и отчёты занимали всю его поверхность, громоздясь в причудливых, угрожающих стопках. Эта бесконечная канцелярская волокита выматывала его вот уже полгода — с тех самых пор, как он был вынужден "отстранить" своего секретаря, уличенного в коррупционных махинациях при ведении дипломатической переписки. Для традиционных китайских кланов подобное было редкостью: господа предпочитали проводить время в переговорах или на тренировочных площадках, оттачивая воинское искусство. И последнее, как знала Шанна по слухам, было для Грандмастра не обязанностью, но подлинной страстью. Сидеть же здесь, среди шелеста бумаг, было для него сродни пытке. Легкий скрип темных дубовых половиц под чужим шагом заставил Би Хана оторваться от документов. Краем глаза он уловил не только полосу лунного света, прорезавшую полумрак покоев, но и застывший в проеме седзи женский силуэт. Мужчина бесшумно вздохнул и, не торопясь, отодвинул в сторону стопку бумаг. Перо с изящным резным набалдашником, только что оставившее на документе его размашистую подпись, погрузилось в фарфоровую чернильницу. — Не стой на пороге. Его голос, низкий и лишенный интонаций, прозвучал как удар гонга в тишине. За спиной тут же раздались торопливые, шаркающие шаги. Он вновь уловил её присутствие — не только звуком, но и обонянием. В воздухе, пропитанном запахом лаванды и старой бумаги, затесалась тонкая, едва уловимая нота цветов. Его цветов. Того самого сорта лилий, что росли в центральном дворе и чей аромат он считал своей личной собственностью. От этой мысли лицо Би Хана непроизвольно исказила гримаса брезгливого раздражения. Шанна опустилась на пол беззвучно, как тень. Руки ее все еще дрожали, но сердце уже не колотилось в бешеной попытке вырваться из груди. Разговор с Фуа, кажется, действительно помог собраться. Она почти удивилась этому странному спокойствию, поселившемуся где-то глубоко внутри, словно на дне колодца. Ее пальцы, холодные от волнения, с неожиданной уверенностью расставили две чашки по обе стороны низкого лакового столика. Горячий чайник, покрываясь испариной, согревал ладони успокаивающим теплом. «Все будет хорошо, — твердила она себе мысленно. — Всего лишь чай. Просто чайная церемония, ничего особенного…» Пока все ее внимание было поглощено ритуалом, Би Хан бесшумно оказался напротив. Он опустился на подушку из темного шелка, движением, исполненным скрытой силы, и тяжело вздохнул, устроившись поудобнее. Серебряная маска, холодная и негнущаяся, давила на переносицу. Он недовольно сдвинул брови, понимая, что ее придется снять. Би Хан ненавидел появляться перед кем бы то ни было без этой привычной личины, обнажая то лицо, что знали лишь немногие. Его чаша медленно наполнилась горячим, дымящимся чаем. Мужчина внимательно наблюдал, как струя жидкости льется точно в центр, не образуя пузырей и не расплескиваясь за края. Аккуратно. Чисто. Значит, эта гуннюй все-таки кое на что годится, вымуштрована неплохо. Но мысль эта не принесла ему ни удовлетворения, ни удовольствия — лишь легкую, привычную усталость от необходимости снова кого-то оценивать. Взгляд Би Хана медленно поднялся и остановился на ней. Седая макушка женщины отливала в свете свечей мерцающим серебром, странным маячком в полумраке его покоев, и это почему-то раздражало его. Он нарочито громко вздохнул — звук был властным и требовательным, словно проверяющим ее реакцию. Его темные глаза, холодные и оценивающие, скользнули по ее склоненному лицу, изучая каждую деталь. Карие глаза с лисьим, усталым прищуром и синеватыми тенями под ними. Длинный нос с выраженной горбинкой и тонким кончиком, придававший лицу характерную, не лишённую строгости красоту. Пухлые губы были плотно сжаты, а на их влажной поверхности играли блики воскового пламени. — Налей и себе. Его голос, низкий и повелительный, прозвучал неожиданно близко, заставив Шанну вздрогнуть всем телом. Не раздумывая, со всё той же легкой дрожью в пальцах, она наполнила и свою чашку. Взгляд её невольно рванулся вверх — на широкую грудь господина, обтянутую тёмной тканью, а затем, вопреки всякому этикету, медленно пополз выше. К лицу, скрытому серебряной маской. И будто уловив этот мимолетный, дерзкий взгляд, Би Хан медленно, почти небрежно, поднес руку к застежкам у висков. Черные шелковые ленты соскользнули, и маска с тихим шелестом оказалась в его ладони. Шанна, затаив дыхание, тут же опустила глаза, но мгновенного впечатления было достаточно. Высокие скулы, резко очерченные брови, тонкие губы и пронзительный, холодный взгляд — все в этом лице дышало ледяной, почти нечеловеческой отстраненностью, подтверждая слухи о его суровой натуре. Внутри у нее все съежилось от нового приступа трепета. Мужчина же полностью проигнорировал ее волнение, даже не удостоив взглядом дрожащие руки. Он поднёс чашку к губам. Тёплый пар, несущий знакомый, почти родной аромат, коснулся кожи сухих губ. Он сделал медленный, смакующий глоток, давая кипятку омыть язык, разбирая сложный букет на знакомые оттенки и тайные ноты. Шанна с неуверенностью подняла свою чашку. Гладкий, раскаленный фарфор жестоко обжигал кончики пальцев. Она медленно поднесла край к губам. Горячая жидкость обожгла язык и горло, а затем тяжелым, обжигающим потоком растеклась внутри. Чай оказался непривычно крепким, горьковатым, но оставить в чашке хотя бы каплю было бы непростительной наглостью. Особенно сейчас, когда лишённое маски лицо Грандмастера было обращено к ней, и она чувствовала на себе весь вес его безмолвного ожидания — ожидания ее ошибки, ее слабости, ее промаха. Грандмастер пребывал в молчании. Даже несмотря на столь нежеланное общество — присутствие женщины, да еще и в его личных покоях, где он едва ли видел кого-либо, кроме братьев по клану, с самой юности, — чайная церемония все же приносила ему своеобразное умиротворение. Ритуал, отточенный веками, обладал собственной, незыблемой силой. К собственному удивлению, ее присутствие не омрачало это состояние, а лишь добавляло в него новую, тихую ноту. Было бы преувеличением назвать это комфортом, но и раздражения, которое он ожидал, не возникало. Это осознание заставило его насторожиться. Би Хан медленно приоткрыл глаза. Его взгляд упал на ее склонённое лицо, на глаза, уставленные в дно опустошённой чашки, и невольно задержался там. В тёмно-карих радужках, как в глубоких омутах, отражались язычки пламени от свечей на его столе — единственные островки трепещущего света в густом мраке комнаты. Он резко моргнул, поймав себя на этом невольном, почти голодном изучении. Он не принадлежал к числу тех мужчин, что теряют голову от женского присутствия и не умеют держать себя в узде. Его мир исчерпывающе состоял из братьев по оружию, бремени власти и процветания клана. В нем не было места для слабости, которую, как он всегда полагал, олицетворяли подобные связи. И он ни за что не позволил бы себе допустить, что теперь что-то может измениться. Даже мысль об этом казалась предательством по отношению к самому себе. — Ты стараешься, чтобы выслужиться передо мной, — его голос, низкий и ровный, разрезал тишину, не как вопрос, а скорее как констатация. — или потому, что желаешь мне служить? Вопрос, обрушившийся на нее с внезапностью, заставил Шанну задержать дыхание. В голове пронзительно и ясно вспыхнуло осознание всей ловушки, заключённой в этих словах. Она подняла на него усталые глаза, и взгляд ее забегал по его лицу, ища опоры и не находя. Выразительные, резко очерченные черты были холодны и непроницаемы, как всегда. Но в глубине его темных глаз читалась невысказанная, настороженная допытливость. Будто он ждал от нее не просто ответа, а признания в чем-то таком, что она и сама едва ли могла сформулировать, и в этом ожидании уже заключалась половина муки. Женщина молчала. В горле стоял липкий, неодолимый ком, тяжелеющий с каждым мгновением и поглощающий любые слова, которые она тщетно пыталась сложить в голове. Воздух стал густым и давящим. Она знала, что он знает ответ. И в этом знании заключалась тихая, унизительная пытка. — Хм, — мужчина не сказал больше ничего, лишь горделиво вскинул подбородок, сжав тонкие губы в прямую, неумолимую линию. — Если ты не готова дать мне четкий ответ, значит, и быть моей гуннюй ты не готова. Ее глаза расширились еще больше, заставив блики свечей трепетать в их влажной глубине. Би Хану показалось, что вот-вот брызнут слезы, и в нем шевельнулось привычное, холодное удовлетворение — ему нравилось наблюдать, как его власть сгибает и ломает. Но она держалась. Несмотря на то, что в этих карих, до боли премилых глазах читалось глухое, беспомощное разочарование. И это слабо подкупало. Шанна сглотнула ком, вставший в горле. Она оказалась в ловушке, выход из которой лежал через лабиринт лжи и вел в никуда. — Уходи. Она не стала спорить, лишь этого теперь и желая. Земля будто ушла из-под ног, когда она поднялась с подушки и, склонившись в коротком, автоматическом поклоне, развернулась. На ватных, не слушающихся ногах она зашагала к седзи, ощущая, как каждое движение даётся через силу. Изнутри пожирало гнетущее разочарование — в себе, в своих, как оказалось, скудных силах, в том, что она не сумела остаться верной даже собственным мыслям, не то что господину. И лишь Богам было известно, как теперь она посмотрит в глаза Мо Сяну, поручившемуся за неё перед Грандмастером. Седзи с глухим шорохом задвинулись за её спиной, словно отсекая целую вселенную. Шанна сцепила за спиной дрожащие руки, отчетливо слыша в тишине коридора лишь свое собственное тяжёлое, частое дыхание. И снова — чьи-то пальцы мягко и бережно легли на ее хрупкие плечи сбоку, заставив вздрогнуть и поднять опущенную голову. Фуа не потребовалось ни большого ума, ни времени, чтобы прочесть на ее лице отпечаток безмолвного поражения. Его собственные губы криво и печально дрогнули, когда Шанна встретилась с ним взглядом, полным немого вопроса и стыда. — Все прошло не очень?… — юноша с опаской приподнял бровь, все еще надеясь на крупицу благой вести. Но выражение её лица, бледного в тусклом свете ночных светильников, говорило куда красноречивее любых слов. Шанна молча покачала головой, опустив её ещё ниже. Фуа тихо вздохнул и, сделав пару шагов вперёд, мягко направил её за собой вдоль тёмного коридора. Под их ногами поскрипывали старые половицы, и этот сухой, одинокий звук резко контрастировал с умиротворяющей симфонией вечера: шелестом листвы за стенами и редким, задумчивым щебетом птиц, уже готовящихся ко сну. — Ничего… Со всеми бывает, — тихо произнес он, стараясь, чтобы в голосе звучала не жалость, а просто понимание. — Не надо меня жалеть, — отозвалась Шанна. Её голос прозвучал на удивление ровно и тихо, хотя в нём безошибочно читалась вся глубина пережитого унижения и усталости. Фуа был почти поражен тем, с каким упорством она пыталась сохранить вид стоической, непробиваемой женщины. В этом было что-то от хрупкой, но несгибаемой тростинки, и он невольно проникся к ней ещё большим уважением. — Я тоже в такой ситуации был. Все мы через это прошли, — продолжил он, глядя куда-то в темноту коридора впереди. — Таков уж наш Грандмастер. Что бы он вам ни сказал… не принимайте это слишком близко к сердцу. В его словах часто больше испытания, чем истины. Шанна тяжело вздохнула, сжимая кулаки под широкими рукавами ханьфу. Нет, она не позволит себе разрыдаться. Не позволит никому — даже этому доброму юноше, — увидеть ту слабость, что клокочет у нее внутри. Она и так уже стала воплощением немой покорности; показать больше — значит сломаться окончательно. — Вам стоит сходить к горячим источникам, — внезапно предложил Фуа, нарушая тягостное молчание. — Это успокаивает нервы. Помогает забыться. — Слугам ведь не положено, — машинально возразила Шанна. — Положено, если знать, как попросить, — он ободряюще сжал её плечо. — Я прикрою вас. Насколько это будет в моих силах. Шанна остановилась. Она медленно подняла глаза на юношу, который замер рядом, всё так же бережно придерживая ее за плечо, словно разделяя не только путь, но и тяжесть, что давила ей на сердце. В его простой, искренней заботе не было ни расчёта, ни снисхождения — лишь тихое человеческое участие. И в полумраке бесконечных служебных коридоров, ей открылась простая, до ужаса очевидная истина: возможно, в этом холодном, чужом месте она всё-таки не совсем одна. На ее обычно сжатых, пухлых губах дрогнуло нечто, отдалено напоминающее улыбку. Слабая, едва уловимая, но тёплая, как первый луч теплого солнца после долгой холодной ночи. — Спасибо тебе, Фуа, — прошептала она так тихо, что слова почти потонули в нарастающем, как прибой, журчании воды из дальних источников. Слуга лишь кивнул в ответ, и на его смуглом лице тоже мелькнула лёгкая, сдержанная улыбка.

***

— Прошу вас, Би Хан, — старый наставник впервые за долгие годы позволил себе назвать господина по имени. Он стоял посреди покоев, повернувшись спиной к тканевым седзи, и его проницательный взгляд был устремлен на сгорбившуюся над столом фигуру Грандмастера. — Вы слишком мудры, чтобы делать столь поспешные выводы. — Я достаточно мудр, чтобы видеть очевидное, — Би Хан почти рявкнул в ответ, едва повернув к нему голову, и в его голосе зазвучала сталь, знакомая с поля боя. — Все это начинание лишено смысла. Нет, эта женщина никогда не станет частью Лин Куэй. Она слишком… безмятежна. Слишком тиха. В ее движениях, в самом воздухе вокруг неё витает какая-то беззащитная нежность, которую он, как воин и правитель, привык считать слабостью. И это отвращало его. Или, что было куда хуже, — необъяснимо притягивало, заставляя внутренне содрогаться от собственной реакции. Именно это и выводило его из себя с такой силой. — Вы ошибаетесь на ее счет, — Мо Сян не отступал, и в его спокойном, низком голосе звучала несгибаемая убеждённость. — За несколько дней она выполнила больше, чем иные слуги за месяц. Проявила усердие, о котором другие и не помышляют. — И что с того? — отрезал Би Хан. Он резко отодвинул стул. Скрип дерева по полу прозвучал как выстрел, заставив старика инстинктивно сделать шаг назад, к самому краю проёма сёдзи. Грандмастер поднялся во весь рост, и теперь его тень, искажённая трепещущим светом свечей, накрыла наставника. В глазах Би Хана горел холодный, неистовый огонь. — Меня тошнит от одного ее присутствия, — произнёс он сдавленно, и каждое слово резало, словно отточенный клинок. — Меня корежит изнутри. В ее месте среди Лин Куэй нет ни нужды, ни смысла. Мужчина отмахнулся рукой в резком, отсекающем жесте. Этот жест был направлен не просто на Мо Сяна — он словно пытался отсечь саму мысль о ней, выжечь ее из пространства, из собственного сознания. И в его взгляде, уставшем и яростном, читалось нечто большее, чем простое раздражение, — почти ненависть к тому внутреннему смятению, которое вызывала в нём эта хрупкая гуннюй. Старик тяжело вздохнул, проводя жилистой рукой по седой, аккуратно подстриженной бороде. Перед его мысленным взором невольно встал образ юного Би Хана — дерзкого, самоуверенного до наглости, с огнём непокорности в глазах. Теперь же перед ним был правитель, чья мудрость была выкована годами, а тело и душа несли на себе шрамы, куда более глубокие, чем те, что виднелись на его грубой коже. Лишь Мо Сян да кровные братья Грандмастера знали истинную, изначальную причину его ледяного, почти враждебного отношения к женщинам. И особенно — к той, что теперь носила титул его гуннюй. Эта старая рана, никогда по-настоящему не затянувшаяся, отзывалась тупой болью каждый раз, когда рядом появлялась тень мягкости, доверия или той самой беззащитной нежности, что он когда-то научился считать предательством. — Ты сам дал ей неделю, сынок. В голосе шифу звучала не только отеческая настойчивость, но и тихая, хрипловатая отчаянность — мольба человека, видевшего душу Би Хана насквозь и боявшегося, что тот снова наступит на те же грабли ненависти к самому себе. Би Хан молчал, его лицо оставалось непроницаемым. Он был человеком своего слова. Обещание, даже данное в порыве раздражения, было для него законом, нерушимой клятвой перед самим собой. Взять свои слова назад — значило проявить слабость, а слабость была единственным грехом, которого он не мог себе позволить. Даже если сейчас он желал отменить это решение сильнее всего на свете. — Позволь женщине привыкнуть к тебе, — тихо, но твёрдо произнёс Мо Сян, уже разворачиваясь к выходу. Спиной он отчётливо чувствовал на себе жгучий, тяжёлый взгляд Грандмастера — взгляд, в котором кипела ярость, смешанная с глухим смятением. — Не только у тебя были потери и тяготы жизни. С этими словами, оставшимися висеть в наполненном запахом воска и старой бумаги воздухе, шифу бесшумно скользнул за пределы покоев, оставив Би Хана наедине с тишиной и собственными демонами. Би Хан повторял про себя эти слова, рассекая быстрым, неумолимым шагом тёмные коридоры резиденции. Он был совершенно один — и одиночество это было ему привычнее любой компании. Тяготы жизни... Всего два слова. А в них — вся его история, весомее любого свитка в архивах клана. Он пережил достаточно, чтобы чувствовать на языке привкус крови, сочащейся из этих коротких, жестоких слогов. Они обжигали горло, напоминая о потерях, предательствах и выборе, который всегда приходилось делать в пользу строгости, а не сердца. Возможно, он действительно слишком строг. Требователен до жестокости, безжалостен к слабостям — и своим, и чужим. Но меняться он не станет. Не может. Он — Грандмастер Лин Куэй, один из столпов, на которых держится Земное Царство. Его сердце давно превратилось в лед, а жалость и снисходительность выжжены из души каленым железом. У этой женщины, к его сожалению, еще есть время. Оставшиеся дни её испытания тикали, как механизм взведённой ловушки. И каждой частицей своего существа Би Хан молился — не богам, которым больше не верил, — чтобы она оступилась. Совершила промах, проявила ту самую ненавистную слабость, что даст ему законное право вышвырнуть ее прочь. Отослать обратно в ее нищий, вымирающий дом, стереть само воспоминание о ней — и больше никогда не чувствовать, как аромат его цветов, его личной привязанности позорно пристал к чужому, да еще и женскому, телу. Чем ближе он подходил к источникам — единственному месту, где пар и тепло хоть как-то смягчали вечный холод внутри, — тем настойчивее звучал в нем этот внутренний рев. Мысли заглушались лишь нарастающим журчанием воды. Перед ним распахнулись седзи. В лицо ударил плотный, влажный воздух, напоённый запахом серы и свежей, почти живой воды. Расслабляющая волна тепла обволокла его, но не коснулась души. Шаги Би Хана, бесшумные и отмеренные, растворились в симфонии ночи — в шепоте пара, в шуме источника и в гулкой тишине, что царила в нем самом. Изумление тронуло его лицо в тот миг, когда Би Хан вышел из-за резной деревянной ширмы. Перед ним, в клубах пара, поднимавшегося от бурлящей воды, предстала смуглая женская спина, изгибавшаяся над гладью источника. Она была испещрена шрамами — тонкими и грубыми, похожими на окаменевшие молнии. Мокрые от горячей воды волосы, белые, как первый иней, тяжелым шелком ниспадали по влажной коже. Всё это полотно плоти, наполовину скрытое тёмной, непрозрачной водой, мерцало в призрачном свете высокой луны, будто высеченное из самого ночного мраморa. Он застыл, не в силах отвести взгляд. Это было похоже не на живую женщину, а на древнюю статую, забытое божество горячих источников, застывшее здесь на века. Пряди волос, подобные водопаду, скрывали её лицо, и в этом была какая-то мучительная неполнота — он не видел ее глаз, того самого взгляда, который каждый раз невольно искал и которого одновременно страшился. К собственному удивлению, он сглотнул ком, внезапно вставший в горле, и сделал шаг вперед. Под его ногой жалобно скрипнула половица. Звук, резкий в царящей тишине, сработал как спусковой крючок. Зверек в воде дернулся — дико, резко, с грацией загнанной добычи, — развернувшись к источнику звука. Теперь он видел ее лицо. На нём застыла смесь испуга, стыда и настороженности — выражение дикого созидания. В этот миг она казалась ему не служанкой, не гуннюй, а именно что одичавшим животным, случайно забредшим в каменные пределы его резиденции. Существом, которое вот-вот сорвётся с места и умчится прочь, растворяясь в ночи. Только бежать-то ей было некуда. И они оба это прекрасно понимали. Эта мысль повисла в насыщенном паром воздухе. Шанна инстинктивно съёжилась, погружаясь глубже в воду, пока её спина не вжалась в шероховатую каменную стену источника. Горячая вода, ещё минуту назад ласково согревавшая кожу и кружившая голову паром, вдруг обожгла её, заставив сжать зубы от стыда и ужаса. Какой позор. — Грандмастер, простите… — ее голос, хотя и приглушённый шумом воды, прозвучал достаточно ясно, чтобы донести до него это униженное бормотание. Адреналин, внезапно хлынувший в кровь от накатившей паники, звенел в ушах. Мало того, что она осмелилась войти в источник без дозволения, лишь недавно получив выговор от него лично, — она еще и просит прощения. И делает это так кротко, так безропотно, что это было хуже любой дерзости. Би Хан прищурился, испустив долгий, томный вздох. Самый разумный путь был ясен: молча развернуться, доложить о случившемся Мо Сяну и вынести окончательный приговор. Изгнать ее. Стереть это недоразумение. Но в груди у него болезненно и глухо заныло, а образ ее обнажённой спины, испещренной затянувшимися, но не исчезнувшими ранами, будто выжжен был на сетчатке. Он не мог отвести взгляд. Эта картина была слишком откровенной, слишком человечной, чтобы ее можно было просто отбросить. Шанна смущенно обхватила себя руками, стараясь прикрыть хоть какую-то часть тела, скрытого темной водой. Кончики дрожащих пальцев скользили по бугоркам и линиям старых шрамов — немым свидетельствам прошлого, которое она молча, не говоря никому ни слова и не давая даже намека, принесла с собой в эти холодные, чужие стены. Она прикусила нижнюю губу, уставившись в трепещущую, искрящуюся гладь источника, как будто надеялась в ней раствориться. Какой же несмываемый позор. — Прошу, простите мне эту дерзость, — снова прозвучал ее голос из-за спины, тихий и прерывистый. Она не смела повернуться, не смела показать ему лицо, залитое жарким стыдом. Теперь наказания было не избежать. Боже, она была готова на что угодно — на порку, даже публичную, — лишь бы он сейчас, молча, развернулся и ушёл. Лишь бы этот невыносимый, тягучий момент унижения наконец закончился. Би Хан не проронил ни слова. Он сделал несколько медленных шагов за ширму, опершись ладонью о деревянную этажерку с полотенцами. Его злоба была ощутима в самой тишине — он не терпел самоуправства в стенах своего дома. И уж тем более не терпел присутствия женщин, особенно в… обнаженном виде. И все же он не ушел. Шанна все еще слышала его шаги, шорох тяжелой ткани, доносившийся из-за ширмы, его ледяное присутствие, которое, казалось, смешивалось с горячим паром, поднимающимся над водой. Слышала глухой стук металлических застёжек о дерево. Она смотрела исключительно перед собой, боясь поднять глаза и встретиться взглядом с ним — с этой холодной, всепоглощающей сущностью, которая одновременно и пугала, и притягивала с магнетической силой. Вода рядом с ней вздыбилась, бросив на гладь круги и волны. Воздух наполнился терпким, узнаваемым шлейфом лаванды — его масел или мыла. Гуннюй жалостливо зажмурилась, затаив дыхание и опустив голову ещё ниже. Пальцы её впились в собственную кожу плеч и спины до боли. Мужчина, тем временем, расправил плечи и опустился в воду, положив руки по обе стороны от себя на бортик из белого камня. Он сел не слишком близко — чтобы случайно не коснуться ее обнажённой кожи, — но и не достаточно далеко, чтобы чувствовать. Ее страх, ее стыд, которые, как масло в огонь, подпитывали странное, разгорающееся где-то в глубине груди и низа живота тепло. Би Хан запрокинул голову. Длинные черные волосы раскинулись темными волнами по камню. Горячая, почти душная вода обволокла тело, принося приятную тяжесть и обжигая его шероховатую, покрытую боевыми шрамами кожу болезненным, но желанным кипятком. Он позволил себе беглый взгляд в ее сторону: сквозь просвет седых, мокрых прядей он увидел её глаза — карие, испуганные, метавшиеся по водной глади в поисках спасения и ловившие лунные блики. От нее исходил страх. Животный, стыдливый страх. Но не только он. В нём была примесь той самой привычной ей нежности и робости, которые так изводили его в обычной жизни. Однако здесь, в этой дымной полутьме, смешанные с полным, безоговорочным подчинением, они доставляли ему удивительное, глубоко запретное удовольствие. Ощущение власти было абсолютным. Он будет винить себя за эту слабость потом. Возненавидит этот миг утренним холодным рассветом. Но сейчас, в густом пару и под шёпот воды, он позволил этому чувству быть. Воздух вокруг был густым от серных испарений, но Би Хан, насупив густые, тёмные брови, уловил иное. Сквозь едкий запах минералов пробивался тонкий, почти неуловимый шлейф — аромат ее кожи, смешанный с запахом садовых лилий. Неосознанно, движимый этим странным влечением, он приблизился ещё немного, даже не заметив, как теперь его фигура нависала рядом над её съёжившимся в воде телом. Шанна замерла, парализованная страхом. Стыд, непонимание и леденящий ужас обжигали её изнутри куда сильнее, чем раскалённая вода источника. Голова гудела от хаоса мыслей, а в ушах стоял собственный прерывистый пульс, заглушавший всё, кроме шороха воды и его тяжёлого, мерного дыхания где-то совсем рядом. Она медленно, будто против своей воли, повернула голову и увидела его — огромного, властного, приближающегося. Его движение создало легкую волну, которая накатила на нее, ласково и неумолимо, словно второе прикосновение. Ее взгляд упал на его грудь — широкую, мускулистую, искрящуюся каплями воды, которые застревали в шрамах и стекали по твердым изгибам мышц. Шанна беззвучно открыла рот, затаив дыхание, и тут же резко отвернулась, вжавшись в стену источника. Она скрестила ноги под водой, а пальцы впились в собственные плечи так, что под ногтями побелело. Он слышал ее дыхание. Слышал, как кричал каждый ее нерв: страх, стыд, полная потерянность. И, возможно, именно этой безмолвной капитуляции он втайне и ждал. Би Хан снова глубоко вдохнул, и на этот раз его лицо опустилось ниже — к самой ее шее, туда, где сквозь тяжёлую массу мокрых волос исходил тот самый, сводящий с ума, ее и одновременно его запах. Он приблизился вплотную, и кончик его носа едва коснулся пряди её волос, влажных и прохладных. Под этим почти невесомым прикосновением все ее тело содрогнулось судорожной дрожью, будто готовая в следующее мгновение выпрыгнуть из воды и бежать без оглядки. Но он знал что она не убежит. Не посмеет. И в этом знании заключалась вся горечь и вся сладость его власти над ней. Сквозь темную, бурлящую воду, укрытую пеной и мириадами пузырьков, Би Хан с трудом различал очертания ее тела. Но он отчетливо видел ее глаза — тот самый смущенный, испуганный взгляд, который она так тщательно, так наивно и так тщетно пыталась спрятать. От этого зрелища он томно, почти чувственно вздохнул прямо в пространство за ее ухом, и его теплое дыхание коснулось влажной кожи. По ее телу, несмотря на обжигающую воду, пробежала ледяная волна мурашек. Все происходящее казалось сюрреалистичным кошмаром, горячечным бредом, словно последним видением на пороге смерти. Чувство позора сжимало горло. Но, к собственному ужасу, ее сердце забилось с новой, дикой силой, когда его дыхание проникло сквозь завесу мокрых волос и коснулось обнажённого плеча. Он медленно, с той же неотвратимостью, с какой поднимается луна, поднялся с подводной каменной ступени и оказался прямо перед ней. Вода хлынула с его мощного торса, но он не отводил взгляда от её склонённой головы. Он наклонял свою то вправо, то влево, с холодным, аналитическим любопытством хищника, изучающего пойманную дичь. Его взгляд скользил по ее коже, останавливаясь на шрамах, и его пленил этот смуглый, бархатистый оттенок плоти. И в тот же миг он почувствовал, как внутри поднимается знакомая, ядовитая злость — но теперь она была направлена на него самого, на эту необъяснимую слабость. — Подними голову, — отчеканил он. Голос был ровным, холодным, будто происходящее не выходило за рамки обыденности. Ее шея заныла от долгого, неудобного положения, но она, повинуясь не столько приказу, сколько странному, жгучему импульсу в самом низу живота — болезненному и влекущему одновременно, — медленно подняла лицо. Их взгляды встретились на мгновение — ее растерянный и широко раскрытый, его — неумолимый. И тут же, без промедления, он приник к ее шее, прижавшись к ней всем лицом, кожей, носом, вдыхая ее запах с какой-то животной, ненасытной жадностью. Шанна издала резкий, прерывистый вздох, который сам собой перешёл в протяжный, сдавленный стон. Ее глаза, расширившиеся от шока, уставились прямо перед собой — теперь она видела не его лицо, а его спину через мощное плечо. Спину, на которой красовался чудовищный шрам, тянувшийся от лопатки до самой поясницы, будто страшная, зажившая молния. Все в ней замерло: стыд, страх, непонимание и это новое, пугающее слияние боли и чего-то еще, на что она не смела дать имя. Он двинулся чуть ниже, к теплой ложбинке у основания ее шеи, уткнувшись в нее лицом, как в цветок. Аромат лилий — сладкий, успокаивающий, единственный запах, радовавший его очерствевшую душу все эти годы, — теперь исходил от нее. От женщины, которую он, казалось, был обязан ненавидеть. Шанна инстинктивно запрокинула голову, когда он властно прижал её к шероховатому камню бортика. Его губы, горячие и сухие на ее влажной коже, коснулись ее вначале почти невесомо, а затем с нарастающей требовательностью. Он поставил колено между ее бедер, и она машинально, в приступе стыдливого испуга, сжала их, зажав его ногу. Грандмастер скользил вниз по шее, а его спина выгибалась в напряжённой дуге, сопровождаемая тяжелым, сдавленным выдохом. Он искал на ее коже вкус тех самых лепестков, но чувствовал лишь терпкую минеральную воду и солоноватый привкус кожи. Его руки — мощные, покрытые сетью прожилок и старых шрамов, — врезались в камень по обе стороны от ее головы, создавая невидимую клетку. Ее сердце, жалкое и трепещущее, казалось, вот-вот вырвется из груди, раздробив тонкие кости ребер. Этот стук, глухой и неистовый, заглушал даже её собственное прерывистое дыхание. Но когда губы Би Хана, а вслед за ними и тяжелый, полуприкрытый взгляд остановились на хрупких ключицах, готовые двинуться дальше, к сокровенному, — в нем будто щелканул невидимый выключатель. Что-то внутри оборвалось, погасив и этот животный жар, и другое, более опасное желание — не плотское, а эстетическое. Тоска по той самой нежности, чей призрак он теперь вдыхал с ее кожи. Тоска, которую он давно изгнал из своей жизни как ненужную слабость. Грандмастер резко вздохнул и отстранился, будто обжёгшись. Их волосы — его иссиня-черные и ее седые, как лунный свет, — сплелись на поверхности воды, колышась в такт слабым волнам, которые они же и создали. — Иди. Пока я не передумал. Голос его был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. Он отвел одну руку, скрыв ее под темной водой, дав свободу движения, которое сам же и сковывал. Он отпускал свою добычу, уже чувствуя, как в глубине души просыпается острый, неизбежный шип сожаления. Сожаления не о содеянном, а о том, что он остановился. Женщина, не раздумывая ни секунды, рванулась прочь, выскальзывая из-под него, будто тень. Ее ноги, коснувшись его под водой, дёрнулись, будто от ожога, и она глухо, по-звериному вскрикнула себе под нос. На камнях у края лежало ханьфу. Она накинула его на мокрые плечи, даже не пытаясь завязать, и бросилась вон из открытой комнаты источников. Ночной ветер, словно подхватив её смятение, рванул навстречу, обвивая полураздетое тело холодными потоками. Би Хан не позволил себе поднять глаза. Он знал, что она, скорее всего, полуобнажённая, что ткань халата трепыхается за ней, обнажая мокрые икры и спину. Даже после всего, что только что произошло. Не то чтобы ее комфорт или стыд были для него хоть сколь-нибудь важны. Хотя… если быть с собой до конца честным, сейчас это было не совсем так. Мысль эта была неприятной, как глоток холодной горечи. Он медленно сжал обе руки в кулаки так, что побелели костяшки, и темные брови сошлись в одну суровую линию. На языке, на самой его губе, остался горький привкус совершённой ошибки. Но в этой горечи таилось что-то иное — сладковатый, теплый привкус ее кожи и воды, смешавшихся воедино. Запретный, откровенно греховный вкус. И, к собственному глубочайшему раздражению, Грандмастер осознал, что этот привкус ему отчаянно понравился. Он задержался во рту, как призрак, как обещание той слабости, против которой он сражался всю свою жизнь и которую только что едва не допустил в свою душу. Возможно, уже допустил.

Когда меня покинул сон хмельной,

мой дом был пуст, зашторено окно.

Весной ушедшей я стоял в томленье

у лепестков, закончивших цветенье,

а ласточки — всё парой надо мной.

Я вспомнил, как узрел малышку Пинь

с двумя сердечками на платье,

тогда и зазвучали струны цинь,

луна раскрылась в одночасье,

и облачком спустилось счастье.