— День рождения у меня, а подарок fuck u (for you)

13 ноября 2025 года. McLaren Technology Centre, Уокинг.

Свет в главном атриуме МТС всегда особенный. Холодный, рассеянный, он льётся сквозь панорамные окна, отражается от идеально белого пола и бликует на изогнутых стеклянных стенах, создавая ощущение стерильной, почти научно-фантастической лаборатории. Здесь, в сердце технологической мощи McLaren, даже воздух кажется выверенным и отфильтрованным. Ландо ненавидит этот воздух. Он пахнет амбициями, антисептиком и слишком дорогим кофе, но в нём нет главного — запаха Оскара. Того самого, настоящего Оскара: смеси пота после гонки, едва уловимой сладости его шампуня и того мускусного, животного аромата, который появляется, когда он возбуждён. А Оскар стоит всего метрах в двух от него. — ...на пути ещё будут трудности. Как команда мы справимся с ними, и я, безусловно, прилагаю все силы, чтобы сгладить эти проблемы и вернуть нас на тот уровень, на котором мы выступали раньше в сезоне. Его голос. Господи, блять, его голос. Сейчас он ровный, уверенный, почти что бархатный в своей профессиональной обёртке. Каждое слово — тщательно откалиброванный инструмент, предназначенный для того, чтобы вселить надежду в сотню пар глаз, устремлённых на него. Инженеры, механики, маркетологи, вся огромная машина команды McLaren, — все они пьют этот голос, как живительную влагу после засухи неудачного Гран-при. А Ландо этим голосом захлёбывается. Он тонет в нём, и перед глазами всплывают совсем другие картины, где этот же голос срывается на хриплый стон, шепчет грязные словечки ему на ухо или отчаянно выкрикивает его имя. Он стоит чуть поодаль, держа в руках свой микрофон, изображая из себя идеального напарника: поддерживающего, внимательного, единого с командой. Чёрная футболка с логотипом команды сидит как влитая, подчёркивая плечи, которые за последние годы стали шире. Однако это всё фасад. Глянцевая обложка, за которой бушует такой шторм, что любой синоптик ФИА объявил бы красный флаг и срочную эвакуацию. Его взгляд скользит по фигуре Оскара, и это не взгляд напарника. Это взгляд геммолога, изучающего драгоценный камень; взгляд художника, запоминающего каждую линию; взгляд собственника, оценивающего своё главное сокровище. Он мысленно раздевает его прямо здесь, посреди этого блядского аквариума. Срывает эту чёртову водолазку с молнией на вороте, которую Пиастри, сукин сын, почти застегнул до самого подбородка, зная, как эта деталь сводит Ландо с ума, как ему хочется вцепиться в эту молнию зубами и потянуть вниз. Сдирает узкие чёрные джинсы, что так преступно идеально обтягивают его задницу, и мысленно уже представляет, как раздвигает эти самые ягодицы, чтобы… Ландо едва заметно облизывает пересохшие губы. Вкус Оскара всё ещё на них. Фантомный, но от этого не менее реальный. Привкус его кожи, солоноватый и горячий, привкус пота на шее и тот металлический оттенок, который появляется во рту после яростного, голодного поцелуя. — Я уверен в себе, уверен в команде, которая работает рядом со мной, уверен во всех здесь. Мы сможем справиться и снова вернуть оба болида Маков на вершину. «Болида Маков», — мысленно передразнивает Ландо, и внизу живота тугим узлом затягивается желание. — «Ты не представляешь, милый, на какую вершину я заведу тебя через пару часов. На такую, что ты забудешь своё имя». Сегодня его день. Двадцать шесть. Возраст, когда ты уже не просто «подающий надежды талант», а тот, с кого спрашивают по полной. Возраст, когда хочется не только побед на трассе. Особенно когда главный твой трофей стоит сейчас и толкает речь, будто он, блять, Уинстон Черчилль перед высадкой в Нормандии. А с утра — ни подарка, ни даже нормального поздравления. Только торопливый поцелуй, бормотание «опаздываем» и вид взъерошенного, сонного австралийца, который выглядит так, будто его только что трахали всю ночь. Впрочем, почему «будто»? Ландо усмехается своим мыслям. Он помнит не только прошлую ночь. Ох, он, блять, ещё как помнит. Полчаса назад. Эта безлюдная дорога, зажатая между вековыми английскими дубами. И его McLaren 765LT Spider, эксклюзивный, тёмно-синий, почти чёрный под пасмурным небом Уокинга. Машина, созданная для скорости, для трека, для того, чтобы разрывать пространство. Однако кому какое дело до пространства, когда весь твой мир сузился до одного человека, который смотрит на тебя таким взглядом, что у тебя перехватывает дыхание и член каменеет за долю секунды? Это был порыв. Такой же резкий и неконтролируемый, как срыв в занос на мокром асфальте. Они просто остановились, чтобы Ландо ответил на звонок от своего менеджера, и когда он закончил, Оскар всё ещё смотрел на него. Не двигаясь. Просто смотрел, и в его глазах плескалось что-то такое тёмное, такое первобытное, что Ландо, не говоря ни слова, нажал кнопку, и карбоновая крыша со змеиным шипением убралась назад, впуская в салон прохладный, влажный воздух. Это был их безмолвный договор. — Какого хера ты так на меня смотришь, Пиастри? — голос Ландо был хриплым, низким. Он бросил телефон на приборную панель и подался вперёд, вторгаясь в личное пространство Оскара. — А как я на тебя смотрю, Норрис? — Оскар даже не моргнул. Только кончик его языка медленно прошёлся по верхней губе. Движение, от которого у Ландо внутри всё сжалось. — Так, будто хочешь, чтобы я тебя выебал прямо здесь. В моей машине. За полчаса до встречи со всей командой. Оскар усмехнулся. Не своей обычной вежливой улыбкой для камер, а той самой, хищной, предназначенной только для Ландо. — А если хочу? — он наклонился ещё ближе, и их носы почти соприкоснулись. — Что ты сделаешь, именинник? Побоишься опоздать и испортить свою репутацию паиньки? Это был вызов. Наглый, дерзкий, брошенный ему в лицо. Ландо рассмеялся, откидываясь на спинку своего ковшеобразного сиденья из углепластика и алькантары. — О, детка, — протянул он, заводя руку за его шею и притягивая к себе для жёсткого, грубого поцелуя. — Бояться будешь ты. Бояться, что я не успею кончить в тебя до того, как нам придётся ехать. Он целовал его так, будто пытался вдохнуть в себя целиком. Губы Оскара были обветренными, чуть шершавыми, и Ландо чувствовал их текстуру каждой клеточкой своих, более мягких, губ. Он кусал их, не сильно, но достаточно, чтобы почувствовать солоноватый привкус крови и услышать новый, резкий вдох. Его язык вторгался в рот Оскара — влажное, тёплое убежище, где пахло кофе и мятной жвачкой. Он изучал этот знакомый ландшафт с одержимостью первооткрывателя: нёбо, внутреннюю сторону щёк, скользкую поверхность его языка. Руки Оскара уже шарили под его футболкой, и Ландо вздрогнул, когда холодные пальцы впились в оголённую кожу его спины. Они царапали, не оставляя шрамов, но рисуя невидимые линии огня, впивались в напряжённые мышцы, разминали их с грубой нежностью. Каждое прикосновение было болью и облегчением, голодом и насыщением. Ландо ответил тем же, запустив руку в густые, чуть вьющиеся волосы Оскара и оттянув его голову назад, обнажая шею. — Здесь неудобно, — выдохнул Оскар, его голос был хриплым, сбитым с ритма. Дыхание горячим облаком обожгло щёку Ландо. Ландо оторвался от его губ, его взгляд упал на пульсирующую точку на шее Оскара. Он приник к ней, как к источнику жизни, чувствуя под губами частый, отчаянный стук сердца. Кожа была гладкой, пахла его мылом, его потом, им. Ландо вдохнул этот запах, и у него потемнело в глазах. — Мне похуй, — прорычал Норрис ему в кожу. — Абсолютно похуй. Я хочу тебя сейчас. Разворачивайся. Места в салоне 765LT Spider было преступно мало. Это не грёбаный внедорожник. Однако они оба были мастерами адаптации. Движения Оска были немного неуклюжими, но полными решимости. Он опустился коленями на водительское сиденье, упираясь руками в пассажирское сиденье. Чёрные джинсы невыносимо туго обтягивали его задницу, выставляя её напоказ, как главное подношение этому утру. Ландо успел выскользнуть из машины, до того как Оскар перебрался на его место. Прохладный ноябрьский ветер ударил в лицо, но он его не чувствовал. Кровь стучала в висках, а взгляд был прикован к этой картине. Оскар. Его Оскар. На четвереньках. В его машине. Ждёт его. — Хороший мальчик, — выдохнул он, расстёгивая ремень и ширинку на своих штанах. Подойдя ближе к Оскару, он положил руки ему на талию, поверх тонкой ткани водолазки, и резко прижался пахом к его заднице, давая почувствовать через два слоя ткани, насколько сильно он его хочет. Оскар подался назад, выгибая спину, как кот, и тихо простонал. — Не так быстро, — прошептал Ландо ему на ухо, расстёгивая молнию на его джинсах. Пальцы работали быстро, умело. Он стянул их вниз вместе с бельём ровно настолько, чтобы освободить то, что ему было нужно. Бледная кожа резко контрастировала с тёмной обивкой сиденья. Ландо провёл пальцами по ложбинке между ягодиц, чувствуя, как Оскар дрогнул. И резко, но без жестокости, нагнул его на сиденье, выпячивая его зад, делая его ещё более доступным, ещё более соблазнительным. Он не стал тратить время на долгие прелюдии. Воздух был наполнен их общим нетерпением, оно вибрировало между ними, как натянутая струна. Они оба были заведены до предела, эта встреча была вспышкой, заранее спланированным хаосом в их расписанном по минутам мире. Он намочил два пальца слюной и, раздвинув упругие половинки, толкнул их внутрь. Оскар ахнул, вцепившись в ткань сиденья. Ландо чувствовал, как сжались тугие мышцы вокруг его пальцев, как внутри было горячо и влажно. — Тише, милый, тише, — зашептал Ландо, продолжая растягивать его, двигая пальцами глубоко и размеренно, зная все его точки. — Не хочешь же ты, чтобы нас услышали.. белки. Оскар издал смешок, смешанный со стоном. — Просто... войди уже, Ландо, чёрт тебя дери. Вставь свой охуенный член в мою жопу и трахни меня! Ландо усмехнулся, вытащил пальцы и, приставив головку к влажному, податливому входу, толкнулся вперёд. Одним мощным, уверенным движением. До самого основания. Оскар вскрикнул, утыкаясь лбом в холодную ткань. Машина слегка качнулась. Ощущение было невероятным. Теснота, жар, это абсолютное единение, чувство заполненности, принадлежности. Ландо замер на мгновение, наслаждаясь этим, чувствуя, как внутренние мышцы Оскара судорожно сжимаются вокруг него. — Вот так, — выдохнул Ландо, замирая на мгновение, чтобы они оба привыкли к этому ощущению. К тесноте, к жару, к этому абсолютному единению. — Вот так, блять, идеально. И он начал двигаться. Рвано, быстро, так, как требовал этот момент. Он вцепился в бёдра Оскара, задавая темп, вбиваясь в него снова и снова. Каждый толчок отдавался глухим шлепком кожи о кожу, который казался оглушительным в утренней тишине. Прохладный воздух остужал разгорячённую спину Ландо, но внутри, там, где он был соединён с Оскаром, бушевал пожар. Оскар стонал, не сдерживаясь, его стоны были низкими, гортанными, и Ландо пил их, как самый дорогой виски, наклоняясь и кусая его за плечо через ткань водолазки. — Да, детка, стони для меня. Скажи, чей ты. Ну же! — Твой... ах... Ландо, твой! Грёбаный ты ублюдок! — выкрикнул Оскар, двигаясь навстречу его толчкам, отчаянно пытаясь поймать ритм. — Правильно. Всегда мой. Ландо чувствовал, что финал близко. Слишком быстро, слишком яростно. Он ускорился, его движения стали почти зверскими. Он хотел оставить в нём свой след, заполнить его, пометить. Ландо кончил с глухим рыком, изливаясь внутрь, и замер, тяжело дыша и утыкаясь лицом в изгиб шеи Оскара. Пахло им. Пахло сексом. Пахло счастьем. Несколько секунд они просто стояли так, приходя в себя. Затем Ландо медленно вышел из него и потянулся к карману своих штанов. — Это ещё не всё, — прошептал он. Оскар, всё ещё тяжело дыша, повернул голову, вопросительно глядя на него. В руке Ландо лежала небольшая, идеально гладкая металлическая игрушка. Пробка из хирургической стали, у основания которой в оправу был вставлен крупный оранжевый кристалл, сверкающий на тусклом солнце, как осколок чемпионского кубка. — День рождения у меня, — усмехнулся Ландо, — а подарок — тебе. Он, не дожидаясь ответа, аккуратно, но настойчиво вставил холодный металл в анус Оскара. Тот ахнул от неожиданного ощущения, его тело напряглось, выгнулось. Холод контрастировал с внутренним жаром, создавая невыносимо острое ощущение. — Ландо, что... — Пока мы будем там, — кивнул он в сторону далёких очертаний МТС, — в этом цирке, улыбаться и пожимать руки, я хочу, чтобы ты помнил обо мне. Каждую секунду. Хочу, чтобы ты чувствовал меня внутри. Хочу, чтобы ты знал, что даже когда на нас смотрят сотни глаз, ты всё равно принадлежишь только мне. Этот приказ, эта собственническая наглость, этот холодный предмет внутри, напоминающий о только что пережитом, — всё это стало последней каплей. Голова Оскара закружилась. Он зажмурился, его рука метнулась вперёд, к собственному члену, и он кончил почти мгновенно, с коротким, отчаянным стоном, пачкая белой спермой тёмную ткань водительского сиденья и часть приборной панели. Ландо лишь рассмеялся. Громко и абсолютно счастливо. — Вот чёрт, Оззи. Он наклонился и слизнул белую каплю с его пальцев. — Как же я это обожаю, знаешь? — он приподнял край своей футболки, показывая свежий, лиловый след от укуса на боку, который Оскар оставил прошлой ночью. — Ты постоянно оставляешь на мне свои следы. Мне это только в кайф. Теперь и в моей тачке есть твой. Он посмотрел на беспорядок с довольной ухмылкой, а затем снова на Оскара, который пытался привести дыхание в норму, раскрасневшийся и невероятно красивый. Их тела были картой их любви — созвездия засосов на шеях, бледные полоски от царапин на спинах, полузажившие укусы на плечах. Они носили их как клеймо. Как доказательство. Они были чертовски, до безумия зависимы друг от друга. — Спасибо вам за поддержку, продолжаем идти вперёд. Вежливые, но уверенные аплодисменты вырывают Ландо из воспоминаний. Он моргает, возвращаясь в стерильную реальность атриума МТС. Оскар заканчивает речь, кивает Заку Брауну и Андреа Стелле, и поворачивается. Их взгляды встречаются на долю секунды. В глазах Оскара — ни тени того развратного, покорного мальчика из машины. Только спокойствие, профессионализм и лёгкая усталость. Но Ландо-то знает. Он знает, что прямо сейчас, под идеально сидящими джинсами, в глубине его тела находится холодный металл. Его подарок. Его напоминание. И от этой мысли у него снова начинает твердеть член. Оскар идёт к нему. Толпа расступается. — Неплохо для парня, который полчаса назад стонал, как последняя шлюха, — шепчет Ландо ему на ухо, когда они оказываются рядом, делая вид, что по-дружески хлопает его по плечу. Оскар едва заметно вздрагивает, но сохраняет невозмутимое лицо. — Заткнись, Норрис, — шипит он так тихо, что слышит только Ландо. — Иначе я кончу прямо здесь, и это будет на твоей совести. Ландо криво усмехается, чувствуя прилив чистой, незамутнённой власти. — Обещаешь? — мурлычет он в ответ, и его пальцы «случайно» скользят вниз по спине Оскара, надавливая ровно в том месте, где под джинсовой тканью скрывается основание игрушки. Он видит, как Оскар на мгновение задерживает дыхание, как желваки играют на его скулах. Победа. Чистая, абсолютная победа. — Я тебя ненавижу, — цедит Оскар сквозь зубы, отворачиваясь, чтобы улыбнуться подошедшему инженеру. — Я тебя тоже люблю, милый, — шепчет Ландо ему в спину. — Потерпи немного. Скоро мы найдём наш тайный уголок. И тогда ты вернёшь мне должок за мой день рождения. Он смотрит, как Оскар обсуждает что-то с инженером, как он кивает, как его лицо сосредоточенно и серьёзно. Однако Ландо видит тонкую струйку пота, выступившую у него на виске. Он знает, что битва в штанах Оскара сейчас куда яростнее, чем любая битва за позицию на трассе. И эта битва была начата им. Он собирался её выиграть. Снова. Программа визита в МТС — это тщательно срежиссированный спектакль. После общей речи в атриуме следует «хождение в народ»: серия коротких встреч по департаментам. Аэродинамики, мотористы, отдел композитных материалов. Улыбки, рукопожатия, ответы на технические вопросы, которые для Ландо сливаются в один монотонный гул. Он двигается на автопилоте, его тело выполняет заученные действия, а разум находится совсем в другом месте. Он — спутник, вращающийся по орбите вокруг единственного центра притяжения по имени Оскар Пиастри. Он наблюдает за ним. Изучает. Запоминает. Вот Оскар внимательно слушает седовласого инженера, который с помощью сложной 3D-модели на огромном экране объясняет что-то про эффективность нового переднего антикрыла. Оскар слегка хмурит брови, его лицо — маска предельной концентрации. Он задаёт уточняющий вопрос, используя такие термины, как «аэродинамический баланс» и «вихревая структура», и Ландо чувствует укол гордости, смешанной с животной ревностью. Этот умный, сосредоточенный парень принадлежит ему. Этот мозг, способный анализировать потоки данных с телеметрии, через пару часов будет отключён от перегрузки совсем другого рода. Ландо ловит себя на том, что представляет, как Оскар будет выглядеть с таким же сосредоточенным лицом, но в совершенно другой ситуации. Например, когда будет вылизывать его, Ландо, член. Медленно, старательно, с такой же скрупулёзной точностью, с какой сейчас изучает графики воздушных потоков. От этой мысли в паху снова становится горячо и тесно. Он незаметно переступает с ноги на ногу, засовывает руки в карманы спортивных штанов, чтобы скрыть предательский бугорок. Чёртова зависимость. Она хуже любого наркотика. Она въелась под кожу, пропитала кровь, стала частью его ДНК. Раньше его так заводили только скорость, риск, борьба на трассе. Теперь его главный допинг — это австралийский гонщик с глазами невинного оленёнка и повадками дьявола-искусителя. Их взгляды снова пересекаются поверх голов. Всего на миг. Но этого достаточно. В глазах Оскара — молния. Предупреждение. Просьба. Угроза. «Прекрати, Норрис, или я за себя не ручаюсь». Ландо в ответ лишь чуть приподнимает уголок губ в наглой, всезнающей ухмылке. «А я и не хочу, чтобы ты ручался, детка. Я хочу, чтобы ты потерял контроль». Это их игра. Их тайный язык взглядов, жестов и недомолвок, который они отточили до совершенства за месяцы совместной работы, совместной жизни, совместного безумия. Публичный образ идеальных напарников, «Ландо и Оскар», бренд, который McLaren с удовольствием продаёт спонсорам. И реальность: Ландо и Оскар, два парня, которые готовы трахнуть друг друга на капоте болида посреди пит-лейна, если им дать хотя бы полшанса. Они проходят в следующий отдел. Здесь пахнет иначе: озоном и раскалённым металлом. Это симулятор. Их второй дом. Огромная карбоновая капсула на гидравлических опорах, окружённая сферическим экраном. Святая святых, где они проводят сотни часов, оттачивая каждый поворот, каждую точку торможения. Андреа Стелла, их руководитель, предлагает им сделать пару кругов. «Для прессы», — добавляет он с улыбкой. Вокруг уже суетятся фотографы и оператор из внутренней медиа-службы команды. — Ландо, ты первый? — предлагает Андреа. Ландо качает головой. — Нет, пусть Оскар. Ему нужно вернуть уверенность после Бразилии. Пусть почувствует машину. Это ложь. Чистая, изощрённая ложь. Оскар бросает на него испепеляющий взгляд. Он знает, что это не забота. Это садизм в чистом виде. Ландо просто хочет посмотреть, как он будет сидеть в жёстком гоночном кресле, пристёгнутый шеститочечными ремнями, с его «подарком» внутри. Как будет переносить перегрузки в четыре - пять G в скоростных поворотах, когда каждая вибрация, каждое движение гидравлики будет отдаваться глубоко в его теле, толкая холодный металл всё глубже, напоминая, дразня, мучая. — Конечно, — голос Оскара абсолютно ровный. Каменное лицо. Ни один мускул не дрогнул. — С удовольствием. Он надевает шлем, который ему тут же подают, и скрывается в кабине симулятора. Ландо остаётся снаружи, наблюдая за происходящим на дублирующих мониторах. Трасса — Интерлагос. Та самая, где всё пошло наперекосяк в прошлый уикенд. Оскар ведёт идеально. Чистые траектории, поздние торможения, идеальные апексы. На экранах телеметрии — зелёные цифры. Он быстрее своего квалификационного круга. Однако Ландо смотрит не на цифры. Он смотрит на камеру, установленную в кокпите. Видит, как напряжены плечи Оскара. Видит, как его руки в перчатках сжимают руль чуть сильнее, чем обычно, костяшки пальцев, должно быть, побелели. Видит, как после особенно жёсткого проезда по поребрику в «эсках Сенны» его голова едва заметно дёргается, а тело напрягается так, словно по нему прошёл электрический разряд. Чувствуешь меня, милый? Чувствуешь, как мой подарок напоминает тебе, чей ты? Как он целует тебя изнутри, пока ты пытаешься быть идеальным гонщиком? Ландо стоит, скрестив руки, его лицо непроницаемо. Но внутри у него всё поёт. Это ощущение власти пьянит сильнее любого шампанского на подиуме. Он контролирует его. Даже на расстоянии. Даже когда Оскар делает то, в чём он один из лучших в мире, Ландо всё равно дёргает за ниточки. Круг окончен. Оскар снимает шлем. Его лицо бледное, на лбу выступила испарина, волосы под шлемом влажные и прилипли ко лбу. Но глаза… Глаза горят яростным, тёмным огнём. Он вылезает из симулятора, и Ландо подходит к нему, чтобы помочь. Их руки соприкасаются. Кожа Оскара ледяная и липкая. — Отличный круг, приятель, — говорит Ландо достаточно громко, чтобы слышали остальные. — Почти так же быстро, как ты кончил сегодня утром. Оскар резко выдыхает, его пальцы впиваются в предплечье Ландо с такой силой, что тот наверняка получит синяк. — Ещё одно слово, Норрис, — шипит он, наклонившись к нему под предлогом поправки комбинезона, — и я клянусь, я засуну этот твой «подарок» тебе в глотку. — Обещаешь? — снова мурлычет Ландо, наслаждаясь его бессильной злостью. — Жду не дождусь. Но сначала я хочу услышать, как ты будешь умолять меня вытащить его. Они расходятся. Спектакль продолжается. Однако напряжение между ними сгустилось до такой степени, что его, кажется, можно резать ножом. Осталось совсем немного. Ещё пара рукопожатий, пара дежурных улыбок. Наконец, официальная часть закончена. Зак и Андреа уводят основную массу людей на ланч в столовую. Пилотам разрешено «отдохнуть». — Встретимся в брифинг-руме через час, — бросает им Андреа на прощание. Час. Целый час. Шестьдесят минут. Три тысячи шестьсот секунд. Целая вечность. И в то же время — ничтожно мало. Как только последний сотрудник скрывается за углом, Оскар хватает Ландо за руку и тащит за собой. Его хватка — железная. В его глазах больше нет ни капли притворства. Только чистая, концентрированная похоть, помноженная на злость. — Куда мы? — спрашивает Ландо с предвкушением, позволяя себя вести. — Туда, где я смогу тебя убить, — бросает Оскар, не оборачиваясь. Они идут по пустым коридорам МТС. Их шаги гулко отдаются от стеклянных стен. Это лабиринт, но у них есть свои тайные места. Комнаты, куда редко заходят. Кладовки. Неиспользуемые офисы. Оскар толкает неприметную дверь без таблички. Внутри — небольшое помещение, заставленное старыми серверными стойками и коробками с архивными документами. Пыльно. Тусклый свет от единственной лампы. Пахнет старой бумагой и пластиком. Идеально. Дверь за ними захлопывается, отрезая их от всего мира. И в следующую секунду Оскар впечатывает Ландо в стену. С такой силой, что у того на мгновение выбивает дух из лёгких. — Ты. Сукин. Сын, — рычит Оскар ему в лицо, прижимая его всем телом. Сейчас в нём столько ярости, что кажется, он способен сломать Ландо пополам. — Ты хоть представляешь, чего мне стоило не размазать свои мозги по этому грёбаному симулятору? — Представляю, — хрипло отвечает Ландо, его руки ложатся Оскару на талию, притягивая ещё ближе. — И меня это заводит до чёртиков. — Заводит? — глаза Оскара опасно сужаются. — Тебя это заводит? Хорошо. Сейчас посмотрим, как тебя заведёт вот это. Его рот накрывает губы Ландо. Это не поцелуй. Это нападение. Укус. Он впивается в его губу зубами, прокусывая до крови. Ландо шипит от боли и неожиданности, но не отстраняется. Наоборот, он отвечает с той же яростью, его язык вторгается в рот Оскара, начиная битву. Они целуются грязно, мокро, смешивая слюну с привкусом крови, рыча друг на друга, как два зверя, делящие добычу. Руки Оскара уже не на плечах. Одна сжимает волосы Ландо на затылке, оттягивая их, заставляя запрокинуть голову. Вторая скользит вниз, к паху. Он находит твёрдый член через ткань штанов и сжимает его так сильно, что Ландо издаёт сдавленный стон. — Больно, Норрис? — шепчет Оскар ему в губы, не ослабляя хватки. — Хочешь, чтобы я сделал ещё больнее? — Да, — выдыхает Ландо, его глаза затуманены дымкой желания. — Сделай. Роли поменялись. Теперь Оскар был ведущим. Он был ураганом, а Ландо — лишь щепкой в его эпицентре. Оскар опускается на колени. Резко, без предупреждения. Он не смотрит вверх. Он просто расстёгивает ширинку на штанах Ландо и вытаскивает его член. Горячий, твёрдый, пульсирующий. — Ты хотел, чтобы я умолял, — говорит Оскар, его голос глухой и низкий. Он поднимает глаза, и в них плещется безумие. — Но умолять будешь ты. И он берёт его в рот. Не так, как обычно. Не нежно и дразняще. А глубоко, до самого основания, заставляя Ландо задохнуться от остроты ощущений. Он давится, но не отступает. Его щеки втягиваются, он начинает двигать головой, создавая невероятное давление, его язык работает грубо, настойчиво. Ландо откидывает голову назад, ударяясь затылком о стену, его пальцы впиваются в плечи Оскара. — Оззи... блять... Это не просто минет. Это наказание. Это месть. Оскар сосёт его так, будто пытается высосать из него душу. Он знает его тело лучше, чем инженеры знают конструкцию болида. Он знает, как довести его до грани, а потом оттянуть назад. Он то замедляется, облизывая только головку, то снова насаживается до упора, вырывая из горла Ландо рваные стоны. — Что ты там говорил про должок, именинник? — спрашивает он, на секунду отстранившись. Его губы блестят от слюны, на подбородке — капля смазки. Он выглядит как самый порочный ангел, спустившийся с небес прямо в ад. — Кажется, я забираю его прямо сейчас. Ландо не может ответить. Он может только дышать. Или пытаться. Он чувствует, как волна подкатывает к горлу, как тело начинает дрожать. Он на грани. — Не... не смей... — хрипит он, пытаясь отстраниться. Но Оскар не даёт ему. Он хватает его за бёдра, удерживая на месте, и снова берёт в рот, работая ещё быстрее, ещё отчаяннее. Он чувствует, как напряглись мышцы на животе Ландо, как тот вот-вот кончит. И в этот самый момент он резко отстраняется. Ландо издаёт звук, похожий на вой раненого зверя. Стон разочарования и неудовлетворённой похоти. Он смотрит на Оскара сверху вниз, тяжело дыша. Его член стоит, багровый и влажный, с кончика свисает капля смазки. Оскар медленно поднимается с колен. На его лице — торжествующая улыбка. — Ну что, понравилось, детка? — он проводит пальцем по своему подбородку, собирает смазку и подносит его к губам Ландо. — Попробуй. Это твой вкус. Вкус проигравшего. Ландо смотрит на него, и в его глазах вспыхивает новый огонь. Это уже не просто похоть. Это вызов. — Ах ты ж маленький засранец, — голос срывается на рык. — Ты думаешь, это конец? Это только начало. Он хватает Оскара, разворачивает его и с силой впечатывает лицом в холодную металлическую поверхность серверной стойки. — Ты хотел поиграть? Хорошо. Сейчас мы, блять, поиграем. Холодный, гладкий металл серверной стойки обжигает кожу на щеке Оскара. Воздух в его лёгких заканчивается от резкого толчка, но боль мгновенно тонет в адреналине, который затапливает его кровь, делая все чувства острее. Он слышит за спиной тяжелое, сбитое дыхание Ландо — звук загнанного, но не сломленного зверя — и усмехается. Он разбудил его. Именно этого он и добивался. Оскар нажал на все кнопки, выкрутил все ручки до упора, и теперь должен быть готов к последствиям. Именно этого он и добивался. — Думал, я позволю тебе вот так просто уйти, выиграв раунд? — голос Ландо у него за спиной — низкий, вибрирующий от ярости и возбуждения. Он не кричит. Он говорит почти шёпотом, и от этого шёпота у Оскара по спине бегут мурашки. — Ты очень, очень сильно ошибся, Оззи. Руки Ландо ложатся ему на бёдра. Не нежно. Властно. Они сжимают ткань джинсов, притягивая его задницу к паху Ландо. Оскар чувствует твердый, горячий член, упирающийся ему между ягодиц. Чёртов Норрис и его нечеловеческая выносливость. — Я всё ещё жду свой подарок на день рождения, — продолжает Ландо, его горячее дыхание опаляет ухо Оскара. Он наклоняется и проводит языком по мочке, а затем слегка прикусывает, посылая волну электричества по всему телу. — И я заберу его. С процентами. Оскар не отвечает. Он лишь сильнее вжимается в стойку, выгибая спину, молчаливо приглашая, провоцируя. Он чувствует, как пальцы Ландо дёргают молнию на его водолазке и одним резким движением расстёгивают её. Прохладный воздух кладовки касается его разгорячённой груди, заставляя соски напрячься. — Помнишь, что я сказал тебе в машине? — шепчет Ландо, его руки скользят под расстёгнутую водолазку, оглаживая его торс, царапая ногтями рёбра. Оскар вздрагивает. — Что я хочу услышать, как ты будешь умолять меня? Это время пришло. Одна рука Ландо остаётся на его груди, большой палец начинает медленно, мучительно дразнить напрягшийся сосок, скручивая его, пощипывая. А вторая рука скользит вниз, к джинсам. Он не расстёгивает их. Вместо этого его пальцы находят упругий край пояса и проскальзывают за него, двигаясь дальше вниз, к самому источнику напряжения. Оскар задерживает дыхание, когда чувствует холодное прикосновение пальцев к основанию пробки. К своему маленькому унизительному секрету. Ландо медленно, мучительно медленно начинает водить пальцами вокруг гладкого металлического основания. Он не пытается её вытащить. Он просто напоминает. Давит. Вращает. И каждое это движение отдаётся электрическим разрядом по всему телу Оскара, заставляя его бёдра дрожать. Он закусывает губу, чтобы не застонать. Он не даст ему этого удовольствия. Не так просто. — Молчишь? — в голосе Ландо звучит насмешка. — Храбрый мальчик. Но мы это исправим. Он резко дёргает джинсы вниз, вместе с бельём, обнажая бледные, напряжённые ягодицы. Оскар замирает в ожидании, но Ландо не спешит. Его пальцы находят холодное, металлическое основание пробки. Оранжевый кристалл тускло поблескивает в полумраке. Ландо не пытается её сразу вытащить. Он обводит пальцами её основание, надавливает, заставляя Оскара почувствовать собственную наполненность, собственное унижение. — Тебе ведь понравилось носить её, да? — шепчет Ландо, его голос — чистый яд. — Нравилось ходить среди всех, зная, что внутри тебя моя сперма? Оскар молчит, лишь сжимает зубы. Ландо усмехается. — Что ж, время игр с игрушками закончилось. Он решительно обхватывает пальцами основание пробки и с резким, сильным движением выдёргивает её. Пробка выходит с отчётливым, влажным, сосущим звуком, который кажется оглушительным в гудящей тишине кладовки. Оскар издаёт короткий, сдавленный вздох. Ощущение внезапной пустоты шокирует. Холодный воздух касается его чувствительного, растянутого входа, заставляя всё внутри сжаться. Ландо на секунду задерживает пробку в руке, давая Оскару увидеть её. Она блестит, покрытая смазкой и его собственными соками. — Это лишь замена, — бросает Ландо, и с этими словами он небрежно выкидывает пробку в сторону. Она с громким металлическим звоном ударяется о бетонный пол и откатывается в тень. Этот звук — как выстрел стартового пистолета. Ландо прижимается к нему сзади, и теперь Оскар чувствует разницу. Не холодный, гладкий металл, а живая, горячая, пульсирующая плоть его члена упирается в то же самое место. — А теперь — время для основного пилота, — рычит Ландо и, не давая Оскару опомниться, приставляет головку ко входу. Он входит медленно. Мучительно. Сантиметр за сантиметром, заполняя пустоту, оставленную игрушкой. Ощущение невыносимо острое. Растянутые мышцы неохотно принимают его, но Ландо настойчив. — Ну что, детка? — его шёпот обволакивает, лишает воли. — Это лучше, чем кусок металла? Оскар мычит в ответ что-то нечленораздельное. Его пальцы скребут по металлической поверхности стойки. Это пытка. Он чувствует себя наполненным, растянутым, но этого недостаточно. Тело требует большего. Требует привычной глубины, требует рваного ритма. — Не слышу, — Ландо толкается чуть глубже, всего на пару сантиметров, и снова замирает. — Ландо… пожалуйста… — срывается с его губ. Он сам не верит, что произнёс это. — Пожалуйста, что? — голос Ландо — чистый яд. Он побеждает. Он наслаждается каждой секундой. — Скажи это. Скажи, что ты хочешь. — Трахни меня, — выдыхает Оскар, ненавидя себя за эту слабость и одновременно желая этого больше всего на свете. — Пожалуйста, трахни меня, Ландо. Сильнее. Услышав заветные слова, Ландо издаёт торжествующий рык. И в следующий миг он вбивается в него до самого основания. Одним сокрушительным, глубоким толчком, вышибая из Оскара воздух и крик. Он впечатывает его в стойку, и их тела сталкиваются с глухим, влажным звуком. И начинается шторм. Ландо движется быстро, яростно, навёрстывая упущенное. Он больше не сдерживается. Он трахает его так, будто хочет сломать, разобрать на части и собрать заново, уже полностью своим. Его рука сжимает шею Оскара, не давая поднять головы, заставляя смотреть на собственное расплывчатое отражение в пыльной металлической панели. Оскар видит свои раскрасневшиеся щеки, безумные глаза, приоткрытый в беззвучном крике рот. — Да, смотри на себя! — рычит Ландо ему на ухо. — Смотри, во что я тебя превращаю! Ты моя шлюха, Оскар! Моя! Каждое слово — как удар хлыста. Каждое слово — как самая сладкая ласка. Оскар теряется. Он уже не понимает, где заканчивается боль и начинается удовольствие. Он чувствует, как Ландо находит внутри него тот самый нервный узел, тот самый центр его вселенной, и начинает бить в него. Снова. И снова. И снова. — Ландо! Я… я сейчас… — он задыхается, его тело выгибается дугой, пытаясь убежать от этого невыносимого наслаждения. — Нет! — рявкает Ландо. — Не без меня! Ты кончишь, когда я тебе разрешу! Он резко меняет ритм, переходит на медленные, глубокие, почти издевательские толчки. Он вытаскивает член почти полностью и снова вгоняет его до упора, заставляя Оскара скулить от отчаяния. Ландо играет с ним, как кошка с мышкой. Он хозяин этого тела, этого момента, этого мира, состоящего из пыли, пота и похоти. — Скажи, что ты меня любишь, — внезапно требует он, его голос становится серьёзным. Оскар на секунду замирает. Это часть их игры. Самая важная. Среди всей грязи, боли и унижения всегда есть этот островок абсолютной, неоспоримой истины. — Люблю тебя, — шепчет он, и в этом шёпоте нет ни капли игры. — Боже мой, я тебя так сильно люблю, Ландо. — Я тоже тебя люблю, ёбаный ты псих, — выдыхает Ландо. — Мой псих. И этого достаточно. Это как спусковой крючок. Он снова начинает двигаться, быстро, доводя их обоих до предела. Мир сужается до этой маленькой кладовки, до ритмичных ударов тел, до запаха секса и старой бумаги. Оскар чувствует, как внутри него всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. Он больше не может. — Сейчас! — кричит он, и в этот же момент чувствует, как Ландо напрягается, как он с последним, самым глубоким толчком изливается в него, обжигая горячей спермой. Волна оргазма накрывает Оскара с головой. Она сокрушительная, ослепляющая. Его ноги подкашиваются, и он сполз бы по стойке вниз, если бы Ландо не подхватил его. Они оба тяжело дышат, прижавшись друг к другу, мокрые, измотанные, опустошённые и одновременно абсолютно полные. Несколько минут они просто стоят в тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием. Ландо медленно выходит из него и помогает ему подняться. Он нежно целует его в висок, потом в уголок губ, слизывая солёный привкус пота и крови. Ярость ушла. Осталась только звенящая, оглушительная нежность. — С днём рождения, мудак, — хрипло говорит Оскар, утыкаясь лбом в его плечо. — Это лучший подарок, который у меня когда-либо был, — отвечает Ландо, гладя его по спутанным, влажным волосам. Он проходит вглубь комнаты, находит в тени откатившуюся пробку, поднимает её. Она липкая и всё ещё тёплая. Ландо достаёт из кармана платок и вытирает свой «подарок», прежде чем снова убрать его в карман. Оскар слабо улыбается. Он чувствует себя выжатым, как лимон, но в то же время невероятно умиротворённым. Он смотрит на часы на руке Ландо. — Блять. У нас десять минут до брифинга. Ландо усмехается. — Успеем. Мы же гонщики. Они быстро приводят себя в порядок, насколько это возможно в данных условиях. Застёгивают ширинки, поправляют одежду. Оскар пытается пригладить волосы, глядя в своё отражение на тёмном экране одного из старых мониторов. Выглядит он потрёпанным. Губа разбита, на шее — свежие засосы, которые еле скроет воротник водолазки. — Если они увидят, придётся сказать, что я упал с лестницы, — вздыхает он. Ландо фыркает, целуя его в свежий засос. Они выходят из кладовки, как ни в чём не бывало, и идут по коридору в сторону брифинг-рума. Теперь они снова — Ландо и Оскар, напарники, гордость McLaren. Два профессионала, готовые обсуждать стратегию на следующую гонку. Никто и никогда не узнает, что всего пять минут назад эти два профессионала стояли друг перед другом, признаваясь в любви и ненависти посреди пыльной кладовки. Никто не увидит следы битвы на их телах, скрытые под командной формой. Они заходят в комнату, где их уже ждут инженеры. Ландо садится на своё место, Оскар — рядом. Их колени соприкасаются под столом. Ландо незаметно протягивает руку и сжимает ладонь Оскара. Тот отвечает на рукопожатие. Крепко. Уверенно. На огромном экране появляется схема трассы в Лас Вегасе. Начинается брифинг. А они просто сидят, держась за руки под столом, и в этом простом жесте — вся их вселенная. Их грязные тайны, их невыносимая нежность, их безумная, всепоглощающая любовь, которая была опаснее и быстрее любой гонки Формулы-1. И они оба знали, что никогда от неё не откажутся. Никогда.