Так будет лучше.

      Свадьба была окутана атмосферой нежности и света, которая казалась Ивану откровенной насмешкой. В воздухе витали густые ароматы свежих цветов, сладостей, жареного мяса и шампанского. Эти запахи смешивались с парфюмом счастливых гостей, которые радостно встречали молодоженов.       Мизи — в ослепительном платье белого цвета с блестящими камнями, напоминающими росу, и с длинной фатой. Её волосы локонами спадали на плечи, на которых каплями красовался жемчуг. В руках она сжимала скромный букет из белых лилий, аромат которых кружил голову.       Тилл — в идеально сидящем классическом черном костюме — тройке с бабочкой — галстуком в тон платью невесты. Его образ был строгим и элегантным, а во взгляде читалась безграничная нежность, любовь и счастье. От этого взгляда у Ивана свело живот.       «Смотрел ли он так когда-нибудь на меня?» — Ты жалок.       Лука появился неожиданно, в кремовом костюме, который так изящно подчеркивал его статную фигуру. Лука был похож на принца со страниц сказки, а его голос, сладкий и вязкий, заставлял барабанные перепонки немощно вибрировать.       Конечно, это не голос Тилла. Его голос был чист, как водяная гладь, как штиль. Практически прозрачный. Заворожённый. Но Тилла не было рядом, был Лука и его голос, обволакивающий, как патока.       Иван водил пальцами по краю бокала с игристым и с горечью наблюдал за молодожёнами. Он поймал на себе взгляд Тилла через зал; его глаза блестели счастьем, сияя. Этот взгляд Иван помнил: Тилл смотрел так на него, когда рассказывал о будущем, о своих победах, когда смеялся заливисто. Тогда Иван чуть не признался ему. Но лишь чуть.       Он не смог ничего сделать тогда. Даже если бы и смог, если бы сказал, получилось бы у них что-то? Нет, конечно.       Горький ком подкатил к горлу, и Иван сглотнул его, почувствовав, как желудочный сок разъедает изнутри. Прекрасно. Пусть съедает себя сам, снаружи и внутри.       Иван презрительно глянул на Луку, демонстративно фыркнул. — Кто бы говорил. Сам свое счастье проебал, решил мне мозг вынести? — Голос Ивана звучал горько, с нотками обиды на ситуацию и с нотками ненависти к Луке. — Вот только не надо срывать на мне свою злость. У меня хотя бы получилось. — Так получилось, что теперь Хёна сидит в обнимку с каким-то мужиком. — Зато получилось. Я хотя бы смог почувствовать то, что тебе не удалось.       Эти слова больно ударили, как будто ногой в живот, оставив внушительный синяк на душе. В горле запершило от зависти, едкой и горькой. Лука прав, он хотя бы ощутил то мимолётное мгновение радости от взаимной любви. Неважно, что Хёна не выдержала. Девушка задыхалась рядом с ним, Лука это видел, но ничего не мог поделать. Его любовь была удушающей. Рукой на горле, которая не сжимала полностью, а только ограничивала поступление воздуха.       Неважно, что в итоге Хёна выбрала другого. Главное, Лука успел почувствовать, каково это — когда любовь взаимна. В отличие от Ивана, чьи чувства были спрятаны так глубоко, что стали недосягаемы и невидимы для всех.       Злость и обида закипали, перед глазами раскинулась красная пелена, и если бы не тот факт, что у любимого человека сегодня самый счастливый день в его жизни, он бы набил Луке морду, даже не раздумывая. — Отвали.       Только и смог бросить Иван. Он подошёл к фуршетному столу и одну за одной опрокинул в себя бокалы с игристым. Чтобы стало легче. Чтобы забыться.       Разве мог он что-то сделать? Разве мог он сказать Тиллу о своих чувствах, когда тот сиял от радости, говоря о Мизи? Нет, конечно, это якорь. Это балласт. Незачем давить, незачем говорить, когда итог известен. Так пусть лучше он останется лучшим другом, чем незнакомцем с тяжелым взглядом.       Лука бродил рядом весь вечер. Подавал бокалы, приносил закуски. Иван понимал, что делал он всё это не просто так. Лука чего-то хотел, ловил его на крючок собственного отчаяния. Но разве мог он отказаться хотя бы от этой иллюзорной заботы, когда его сердце превратилось в стеклянную крошку? Хоть что-то. Хоть какое-то тепло, даже исходящее от такого же костра из чужих чувств.       Сознание Ивана поплыло в пузырящейся алкогольной дымке, и он не сопротивлялся, когда рука Луки приглашающе легла ему на плечо, чуть сжимая. — Хватит. Поехали. — Голос Луки был низким, хриплым. В нем звучала горечь, такая же, как в выпитых бокалах.       И он поехал. Ему было плевать, что будет дальше, лишь бы эта боль хоть на миг затмилась. Иван ожидал ещё одной порции забвения в алкоголе, но нашёл его в грубых толчках и прикосновениях в номере отеля.       Лука входил в него сзади с какой-то яростной, почти молитвенной решимостью, будто вбивая в тело Ивана ту самую боль, которую не мог высказать, а он принимал это, потому что физическая боль затмевала душевную, оставляя синяки вместо щемящей пустоты.       Рука Луки дотронулась до губ Ивана, проталкивая пальцы в рот. Иван послушно их облизывал, выводил языком между фалангами пальцев, вылизывал костяшки, посасывал, прикусывал до шипения над ухом. Делал всё, чтобы сдержать сладостные стоны. Всё, чтобы Лука не слышал, кого на самом деле он представляет под собой.       Лука трахал его, не жалея, задевая ту самую точку, кусая шею, загривок. Оттягивал волосы, наклоняя шею для нового укуса. Вылизывал солоноватые дорожки слёз со щек. Заглушал стоны своим поцелуем, горячим, липким, таким сладким, жадным. Иван плыл, сдавался, тонул в этом поцелуе.       «Тилл.Тилл. Тилл. Ещё.» — металось в голове.       Рука водила по рёбрам, животу, груди Ивана, переходя на шею, чуть сжимая, большим пальцем поглаживая выступающую вену. Водила вверх-вниз, до подбородка, горячих губ, спускалась вниз к изгибам шеи, ключицам, снова поднималась и, сжимая то сильнее, то ослабивая хватку.       Иван не смотрел, кто это делает, не слышал, прикрывал влажные веки, представлял, что рядом Тилл. Прижимается своим разгоряченным потным телом, дышит в затылок, впивается в губы, скользя языком внутрь. От одной этой мысли Иван был готов сойти с ума.       Лука тихим быть не хотел. Иногда протяжно стонал, прикусывая ребро ладони, чтобы стон был не слишком громким. Порой хрипло рычал так, что его голос был не похож на его же голос. — Скажи его имя, — прошипел Лука ему в ухо, не прекращая движений. — Давай же. Я скажу её. Скажи его имя, и мы будем квиты.       «Тилл» уже лезло из горла, готово было вырваться вместе со стоном. Но он лишь сжал зубы так, что заболела челюсть, и проглотил это имя обратно, как стеклянный осколок. Иван не хотел рушить иллюзию, что они создали, этот хрупкий карточный домик из лжи и самообмана.       В момент кульминации Лука прикусил мягкую кожу Ивана между шеей и плечом, шептал: «Хёна. Хёна. Хёна. Я люблю тебя».       «Я тоже люблю тебя, Тилл».       Они отстранились друг от друга медленно, отлипались, как от вязкого мёда. Лука встал первым, тяжело, прерывисто дыша, и ушёл в ванную. Иван же лежал с чувством стыда, липким и едким, как смесь пота и спермы, и с ненавистью, которая горела в нем ярче лесного пожара. После ненависти пришла боль. Тупая, пульсирующая боль. Она начала сжимать его в тиски, прокалывать иглами, въедаться ядом под кожу и извиваться по всему телу. Было так тошнотворно, так гнусно, что хотелось вырвать клочки тела, дабы заглушить все эти чувства. Иван перевернулся на бок и уснул полностью опустошенный.       Так и продолжились их отношения. Отношения двух утопающих, хватающихся друг за друга и тем самым тянущих на дно. Это был акт саморазрушения, доведенный до автоматизма.       Любви в них не было.Только жар двух разбитых сердец, оставшийся на дне грязной пепельницы. Взаимное уничтожение. Они искали в друг друге тех, кого потеряли, и находили их призрачные черты в сексе.       Они встречались несколько раз в неделю, трахались, впивались в друг друга, пытаясь вырвать с чужого тела хоть крупицу того тепла, что не получили. Никакой любви, только болезненная страсть. А утром расходились, не смотря в глаза друг другу.       Постепенно это стало рутиной, и они в ней увязли. Боль не ушла, но перестала разгораться адским пламенем, обжигая душу. Лука и Иван стали зависимы от встреч, зависимы от связи, зависимы друг от друга. Они были необходимы друг другу как воздух утопающему. Как спасение, которого не было.       И они хотели прекратить это, этот акт саморазрушения, но не могли. — Давай прекратим это. — Сказал как-то Иван, когда Лука собирался в душ.       Молчание повисло в комнате, горькое и липкое, неприятно оседая на коже, вызывая холодные мурашки. — Нет.       Оба знали, каков будет ответ. Им тяжело, но они не могут прекратить. Мучать, терзать себя, терзать друг друга — таковы их отношения. Разве будет там место любви?       Когда Тилл сообщил о беременности Мизи, внутренний мир Ивана рухнул окончательно. Он знал, что будет такой исход, но готов к нему не был. В тот день он напился в хлам, пришёл к Луке, и вместо привычного траха была нежность. Лука целовал его ресницы, пил горькие слёзы, гладил по голове, спине, шептал утешительные слова, которые были адресованы скорее ему самому. Стоило ли говорить, что в тот день у них был по-настоящему нежный секс? Иван впервые позволил быть с собой нежным. Он упивался этим моментом, наслаждался, позволил себе ощутить всё то тепло, что не мог, пока наказывал себя за невысказанное чувство. Но даже так у них всё ещё не было места любви.       В тот вечер в их отношениях что-то изменилось. Вместо бушующей ярости и ненависти пришла тихая, отчаянная нежность. Лука брал Ивана спереди, смотрел на его лицо, следил за эмоциями. Осыпал шею поцелуями, лишь слегка прикусывая. Терпеливо растягивал, поглаживал. Дарил удовольствие, словно пытаясь залатать собственные раны.       Иван спросил его: — Почему ты так изменился? — Я устал. У меня больше нет сил. У меня ничего не осталось, только эта… — Лука сплюнул эти слова, как яд, — Никчёмная нежность. Даже так, нам же лучше.       Они тонули в друг друге. Утопали, переплетались, связывались в узлы и не могли распутаться. И сколько бы раз они ни прекращали свои отношения, ни искали утешения в других, из раза в раз возвращались, чтобы напомнить о той боли, что преследует их. Иван и Лука стали одним целым, неразрывным, срослись, смешались в единую массу боли и отчаяния.       А отвязаться не могут. Привыкли.       Так легче. Они знают, что не будет у них любви. Значит, не будет боли после, значит, не нужно брать ответственность, не нужно страдать.       Так будет лучше.