Бесконечность на минимум

Гето слышно выдыхает через нос, когда чужое едва заметное свечение никуда не уходит: — Сатору, я даже не вижу, чтобы ты хотя бы пытался. — Ну Сугуру… — жалобно стонет сильнейший, обращая на него свои искрящиеся глазки. Сугуру — человек знающий, поэтому тянет его за волосы обратно вниз, иначе сам прогнется под этим взглядом. — Ауч! Волосы то за что? — Бесконечность, — строго напоминает. — Агрх… Ладно — ладно. Первый шлепок касается пока еще аристократично-белоснежной кожи. Годжо крупно вздрагивает и слегка стонет, когда нежная кожа члена трется о мягкую ткань чужих штанов. — Я жду. — Извини… — За что? — За то, что ты там себе напридумывал, — бурчит маг. Шлепок чуть сильнее заставляет поморщиться. — За то, что ушел на задание без тебя. — А теперь вместе, — Гето улыбался так, словно учил с ребенком стишок в младших классах. — Извини за то, что ушел на задание, не дождавшись тебя, — угрюмо повторяет Годжо, но когда его гладят по голове, ластится, едва ли не мурлыча. — Но я же не виноват, что твои волосы так долго сохнут! Если бы я ждал тебя, проклятие могло бы уйти… Ай! В этот раз силы в ударе прибавляется. — Твой язык знает, когда остановиться только, будучи на моем члене или в моем рту, что ли? — саркастично. — Да потому что бред это все! Ты злишься на меня не из-за этого, а из-за того, что ты даже не успел поиграться с особым рангом! Сугуру оттягивал кожу ягодицы, краешком ногтя затрагивая анальное отверстие. Тогда Годжо замирает, не зная, чего ждать. — Мы еще дойдем до того, почему я разозлился, — невозмутимо продолжал он. — Будь хорошим мальчиком. — Может я лучше побуду плохим? — голубые глаза все же находят его в вызове, но Гето не теряется, вставляет один палец и урывает полувскрик-полустон. — Решил брать меня желанием потрахаться? — Может, это все, что тебя сегодня возьмет, — холодно улыбнулся темноволосый. — Ты садист, — нудил Сатору, прогибаясь так, что палец вошел глубже. На его устах заиграла улыбка неизменного победителя. — Теперь тебе запрещено еще и двигаться, — Сугуру не нравился уклад, где его партнер продолжает контролировать ситуацию, поэтому он оставляет еще пару хлестких шлепков на уже начавшей краснеть коже. — Ты делаешь мне больно, — по-другому решил действовать Годжо. — Давай лучше я встану на колени, зубами стяну с тебя эти шаровары, затем белье… — говорил он до того тягуче, медленно и сладко, что Гето приходится зажмуриваться, дабы держать себя в руках. — Проведу своим языком по уздечке, как ты любишь, а потом медленно начну брать в рот до тех пор, пока твое терпение не кончится и ты не насадишь меня до конца, чтобы твой член не уперся мне в глотку. — Сатору, — с придыханием остановил его Гето, сжимая светлые волосы в своих пальцах. Годжо улыбался. Он любил так играть. Перекидывать подобные записки на занятиях, шептать на ухо… Что ж, говорить он умел. — И ты бы трахал мой рот грубо, наказывая за вольное поведение. Может, ты бы даже связал мне руки… — Сатору, — уже четче произносит Сугуру, стараясь убрать все всплывшие картинки из головы. — Блять. — Тебе же нравится. — Еще одно подобное словно, и я засуну в твой рот кляп. — Не засунешь, — а вот тут он прогадал. На губы и язык давят два пальца, после чего резко входят, едва ли не вызывая рвотный рефлекс. Годжо удивленно захлебывается в кашле, но спустя несколько секунд привыкает, начинает их сосать и облизывать, делая каждому отдельный минет. Что ж, Гето был к этому готов и был вполне собой доволен. Со своим возбуждением он разберется чуточку позже. Все же, план пришлось слегка подправить. Он хотел оставить лучшего друга без секса вовсе, но себя мучить он не желал. Но Сатору все же жадно глотнул воздуха, когда полость его рта оказалась свободной. — Мой вариант принят? — поинтересовался со слепой ухмылкой, уверенный в утвердительном ответе. Но с его уст вновь сорвался стон, когда два пальца свободно вошли внутрь и знающе нажали на простату. — А-ах! Сугуру! Гето вновь сжал его волосы и притянул к себе, вынуждая еще больше выгнуться в спине. — Мы можем поиграть в другую игру, Сатору. Где я буду трахать тебя пальцами и каждый раз не давать тебе кончить, как только ты начнешь меня раздражать, а по-другому ты и не умеешь. Выдержишь, Сильнейший? — явная насмешка. Годжо что-то невнятно скулит на это, но движение пальцами становится не столько точнее и грубее, сколько быстрее, вынуждая его теряться в своих мыслях все больше и больше. И он бы мог перешагнуть через себя, просто разок сыграть не по своим правилам, но… Нет, он не мог. Слишком большое эго не позволяло так легко сдаться. Поэтому он стонал и скулил на чужих пальцах, едва ли замечая боль от натянутых волос. Член лишился такой прекрасной вещи, об которую можно было тереться, но он знал, что с Гето, с ним и только с ним, сможет кончить и без этого, если тот хотя бы еще пару минут продержится в том же духе. Все же был у властного Сугуру особый шарм. Они в общем только недавно дошли до ситуации, где Сатору становится нижним. И, как оказалось, это им понравилось даже больше. И, конечно же, не получилось избавиться от насмешек Сёко мол сильнейший стонет под своим лучшим другом. Как она всегда все понимала — загадка для них обоих. Но Гето, кажись, ни разу не упоминал это в подобном ключе, кроме этого раза. И почему-то Сатору вывело это на скулеж и выражение куда большего подчинения. — Прости, что ушел один, — выдыхает он на полувдохе. — Умница, — движения замедляются, давая обоим время на передышку. — Пункт два: ты оттолкнул меня, когда атака шла в мою сторону. И вот тут Годжо замер. — За это я извиняться не собираюсь, — воспользовавшись моментом, он вырывается из чужой уже слабой хватки. Гето почему-то думает, что тот хочет уйти. Он никак не ожидал, что его повалят на кровать и оседлают, сжав его же руки у изголовья. — Что ты делаешь? — Добиваюсь своего, — улыбка уже не такая радостная, как обычно. — Руки мне верни хотя бы, — выдыхает. — Не остановишь? — Тебя уже хер, что остановит, как я заметил. Сатору усмехается, но просьбу выполняет, а после насаживается на чужой член, покрытый предэякулятом. Без смазки получается хуже, но уже не хочется лезть за ним в тумбочку. Голубые глаза закрываются, стоит опуститься полностью. — Блять… — тихо оба стонут. Годжо делает первое поступательное движение и расплывается в кошачьей улыбке, его глаза закатываются от удовольствия. — Вот так мне нравится больше, — он наклоняется, чтобы наконец взять чужие уста в свой плен. Их поцелуи чаще всего были именно голодными и страстными, как сейчас. Языки встречаются в битве за главенство, но его все же забирает Сугуру, положив руки на худые бедра и подмахивая своими. — Уже устал? — насмешливо спрашивает маг, делая еще пару толчков. — Ты же нарочно… — глаза вновь закатываются наверх, ладони упираются в накачанную грудь. Но Сатору не признается в собственной слабости, продолжая двигаться верх-вниз, не сбиваясь с ритма. — Не смотри на меня так… — Как? — Как я, — раздраженно фыркает Годжо, чем добивается его смешка. — Такое чувство, что все идет по твоему плану. — А могло быть по-другому, Сатору? — Гето все же переворачивает его на спину и устраивает ноги на своих плечах, из-за чего сильнейший слегка краснеет. Толчки становятся чаще, глубже. — Так, почему ты не хочешь извиняться? Ты мог умереть от той атаки. Еще бы чуть-чуть, и ты бы не успел. — Я бы выдержал, — уверенно. — А вот ты мог умереть. — Сатору, я… — приходится замедлиться, чтобы говорить. — Даже если бы я умер, ты должен остаться, чтобы изгнать проклятье. Ради мира… — Да плевать мне на мир. Ты дороже, — хрипло, честно, впервые настолько искренне. Гето удивляется, но старается не показывать этого.

***

Когда наступает сложный для них период почти ничего не меняется, кроме того, что Годжо стал дольше идти до него. Отдельная квартира, а не комната рядом. С него требовали смерти Гето, но сильнейший лишь мог посмеяться. Убить лучшего друга, который перешел на темную сторону? Да черта с два. Сугуру даже не вздрагивает, когда слышит копошение в замочной скважине. Только у одного человека был запасной ключ. Он немного привстает на диване и пытается взглядом найти закладку для новой книги. Дверь открывается и первой показывается светлая макушка. Весь силуэт объят белым свечением, которое уходит, стоило переступить порог чужой квартиры. Годжо молча проходит внутрь и падает прямо на Сугуру, устраивая свою голову на его груди. Темноволосый сразу понимает, что тот устал. Устал быть сильнейшим, устал быть один, устал жить так, как того хотят другие. Устал даже от заботливой, но все еще переживающей Сёко, которая знала, куда он уходит. Гето гладит по волосам, массирует кожу головы и молчит. Он тоже не мог считать его врагом, хотя теперь они ими и являлись для друг друга. Некогда самые близкие люди. — Сатору, — этого хватает, чтобы тот поднял голову. Но Сугуру молчит, просто оставляет нежный поцелуй на его лбу и гладит по щеке. Годжо смотрит пусто, опечаленно и уставши. Сейчас он не старается быть веселым для всех, его все равно обвинят во лжи. — Я устал, — молвит тихо, почти шепотом. — Я знаю, — но он ничего не может с собой поделать. Не может снова встать на путь добра. Не может снова лицемерить. — Ты можешь… — Я не убью тебя, — холодно, резко. — Никогда. Ты дороже мира. Гето лишь кивает на это и позволяет снова лечь на себя. Да, ему тоже стоило бы отдохнуть.

***

И их последняя битва. Гето едва удерживает себя на ногах, когда Годжо появляется недалеко от него. — Ты припозднился, — усмехается он, держась за плечо. Но ему не смешно. Уже никому не смешно. Они понимают, к чему все идет. — Есть что сказать напоследок? — Я все еще дороже мира, Сатору?