Это просто сообщение о том, что я думаю.

Клейн Моретти, Повелитель Тайн, Шут, Великий Древний Столп, испытывал редкое для себя чувство страха. Ему казалось, что его сердце сжимается, а душа отступает. В последний раз он чувствовал это в разрушенном городе своего потерянного мира. И вот теперь причина его страха и дрожащих рук смотрела на него своими тёмно-карими глазами из-за очков в золотой оправе. Он молча сидел на другом конце стола. Герман Воробей ничего не говорил и не делал, но под этим ледяным взглядом, который невозможно было прочесть, ему становилось всё труднее. Клейн понял, что страх, который он испытывал, был вызван не только человеком, сидевшим перед ним, но и осознанием того, что в этом мире может быть только один Герман Воробей, и это сам Клейн. Так кто же, чёрт возьми, там сидел? Кто это был? Или что это было? Клейн глубоко вздохнул. Возможно, очеловеченная марионетка не умерла до конца. Или, может быть, она нашла способ выжить. Адам не мог этого сделать. Он лишь наделил марионетку вымышленной человечностью самого Клейна... — Если ты не хочешь говорить, то я начну. Клейн вздрогнул. Хриплый голос с другого конца бронзового стола продолжил: — Я сделал это, чтобы ты не стал Богом. Ты хотел жить жизнью человека, а не Бога. — Он опустил взгляд, и Клейн немного расслабился. — Я чувствовал всё так, словно твои чувства были моими. Твою усталость. Твою боль. Твою печаль. Твоё горе. Твой страх. Я лишь хотел, чтобы это прекратилось. Я знал, что, если ты станешь Богом, это будет продолжаться... вечно. Клейн сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. — Хорошо. Я понимаю. Ты хотел защитить меня... от всего этого. Клейн достал из исторической пустоты две чашки чая и чайник. Герман отрицательно покачал головой, отказываясь от предложенной чашки. Ему не нужен даже воздух, не говоря уже о чае и еде. Это явно не та личность, которую он создал... для себя. Выдуманный им Герман Воробей был бы рад любому подарку от Бога. Даже безграничной жестокости... Клейн покачал головой, отгоняя непрошеные мысли. Нет, он больше не мог смотреть на это с точки зрения вымышленного персонажа. Это был уже не он. Это был кто-то другой. Он выглядел и вёл себя как Герман, но между ними были явные различия, которые Клейн отчётливо видел. Этот Герман был куда более спокойным, не сумасшедшим верующим и говорил больше, чем Клейн, когда использовал личность безумного авантюриста. Никакой фанатичной веры. Отношение как к человеку. То самое отношение, которого к себе хотел Клейн. «Ладно. Ладно. Что бы это ни было, он мне не лжёт. Но, опять же, кого я обманываю... Герман — это тоже я. Другой человек с другой точкой зрения». — Ты хочешь... поговорить об этом? — осторожно спросил Клейн. Уголки губ Германа дрогнули в слабой улыбке. — Нет. За эти пять лет в исторической пустоте я много думал. Возможно, даже слишком много. И, возможно, я не всё обдумал. В конце концов, моё время здесь ограничено. Я просто скажу, что думаю. — Я бы очень хотел, чтобы ты был счастлив. Не как Бог, а как человек. Чтобы ты не сидел здесь, а ходил по земле. Если бы я мог, я бы сохранил весь погибший мир. И отправил бы его тебе. Он не был бы идеален, но Утопия тоже была ложным раем, который ты придумал. Я не смог бы сделать ничего лучше этого. — Я бы с радостью взял на себя всё, что тебе пришлось пережить, лишь бы ты был счастлив. Ты стал Богом не по своей воле. Другого выхода не было. И ты взял дело в свои руки. Если бы я мог вернуться... Я бы сделал всё, чтобы подарить тебе жизнь, о которой ты мечтаешь и которой хочешь жить. Как человек. А не как Бог. — Если бы я мог взять на себя хотя бы часть твоего бремени, я бы сделал это без колебаний. Потому что я желаю тебе добра. «Каково бессмертие на вкус? Оно горькое и разъедает мне горло. И больше всего я ненавижу время.» «Оно берёт своё и всё разрушает.» «Люблю ли я своего Господа? Если это означает, что я готов на всё ради его счастья и благополучия, то да. Я люблю его.» «Я люблю тебя. Но я никогда тебе об этом не скажу. Я не хочу, чтобы ты был таким... Ты тоже из-за этого страдаешь. Это лишнее беспокойство. У тебя их и так много». Герман устало и болезненно улыбнулся, встал из-за стола и поклонился. — Я просто хотел, чтобы ты это знал. Всего тебе наилучшего, Чжоу Мин Джуй. «Я люблю тебя». — Стой, не смей исчезать! Клейн мгновенно убрал со стола и бросился вперёд, но Герман исчез, растворившись в сером тумане. От него ничего не осталось, и слова вместе с эхом затихли под сводами замка Сефиры. Отведённые исторической проекции пятнадцать минут истекли. Больше нет времени. Только эти пятнадцать минут. Оставалась только тишина.