le feu

Фурина ворочается на простынях, чувствует, как они скользят по её обнажённым ногам, и из её горла срывается всхлип. Недостойно, но она ничего не может с этим поделать. Всё кажется неправильным и горячим. Её тело, от головы до пят, бросает в жар, и в воздухе висит густой сладкий запах. Бёдра слипаются, влажные от пота и чего-то ещё. Она слышала об этом раньше. Разумеется, слышала — она ведь наблюдала за Фонтейном пятьсот лет. Она знает о вторичном поле среди людей и видела их проявления лично, у людей в зале суда. Но из-за своего проклятия сама никогда прежде не страдала от этого. А теперь она лежит здесь, сердце колотится, возбуждение пачкает простыни, а тело обливает лихорадочный жар. Её первая течка. Началось всё с того, что она навалила на кровать кучу одеял и подушек, затолкала туда же свою ношеную одежду. Тогда она не знала, что делает, просто чувствовала, что нужно так. На следующий день накрыло. Судя по прочитанному, первые течки всегда самые тяжёлые. Фурина отказывается прикасаться к себе. Отказывается позволить себе подчиниться этой новой биологической функции. Пусть она и пала с трона, но гордость у неё всё ещё есть, чтобы не сдавать позиции так легко. Но оно болит. Ноет ужасно, боль пульсирует в ней, чем дольше она остаётся нетронутой. Она всё чаще ловит себя на том, что прижимает бёдра друг к другу ради трения, а в какой-то момент ей даже пришлось удержать себя от того, чтобы не тереться о смятую подушку. Больно. Так больно. Ещё один всхлип вырывается из неё, когда очередная волна жара и боли прокатывается по телу, заставляя её содрогнуться. С тех пор, как она проснулась в таком состоянии, прошли часы. Она просто лежит в своей постели, извиваясь от мучений. Обычные течки длятся примерно неделю, и сама мысль об этом заставляет её почти плакать. А ведь она где-то читала, что первые течки дляться ещё дольше. Возможно, вдвое. Вспомнив это, она действительно разрыдалась. Она хлюпает носом, закапываясь в подушки при одной лишь мысли о том, что ей придётся переносить эту невыносимую боль ещё много дней подряд. Фурина хочет, чтобы кто-нибудь был рядом. Кто угодно. Кто-нибудь, кто прикоснётся к ней, обнимет, скажет, что всё будет хорошо. И всё же она остаётся одна. Бёдра снова дёргаются, и Фурина стиснув зубы сдерживает раздражение, когда чувствует, как по ней снова стекает тонкая струйка влаги. Тело раскрыто и жадно требует всё больше и больше, чем дольше она отказывается поддаваться. В какой-то момент она вконец выматывается от слёз и проваливается в беспокойный сон. Он такой же беспокойный, как и её бодрствование. Болезненные воспоминания всплывают и вспыхивают в сознании. Люди Фонтейна, тонущие в водах. Подъём моря. Крики её народа, когда они предают её. В какой-то момент всё меняется: руки, что гладят её тело; приглушённый голос, шепчущий ей на ухо. Она не может разобрать голос, но знает, что изгибает спину и раздвигает ноги во сне, отчаянно желая хоть чего-то. Когда она просыпается, её мучительное лежание продолжается. Она позволяет себе проваливаться в сон и снова выныривать неизвестно сколько времени. Всё ещё отказываясь прикасаться к себе, даже если просыпается от того, что вновь трётся о подушку. Всё проходит в тумане. Она хочет пить, хочет отчаянно, но не находит в себе сил подняться с кровати. Дни проходят, и она едва замечает их. Фурина устала. До ужаса устала. На четвёртый день течки Фурина сдаётся. Всё её тело кричит от боли, и она больше не может игнорировать этот зов. Дрожащей рукой она скользит между бёдер — и всхлипывает от того облегчения, которое накрывает её сразу же. Пальцы касаются раздвинутых, пропитанных влагой складок, просто скользят по ним. Она перекатывается на спину, уткнув лицо в подушку, чтобы перевести дыхание, раздвигая ноги как можно шире. Сбрасывает с себя одеяло и вздрагивает, когда холодный воздух касается влажной кожи. Медленно она проводит пальцем вниз, толкая его внутрь себя, и стон, что вырывается из неё, разносится по стенам. Глаза наполняются слезами, они стекают по её щекам, пока она двигает им в себя и обратно, — но этого мало. Этого никогда не хватает. Она вводит второй палец, всхлипывает от ощущения долгожданного наполнения и начинает двигаться. Её бёдра подрагивают, подаваясь навстречу, пошлые влажные звуки наполняют комнату, пока влагой стекает из неё, покрывая её ладонь, которой она себя трахает. Вторая рука скользит вниз и начинает растирать клитор чуть выше того места, где пальцы погружаются в неё снова и снова. Она вздрагивает от вспышки удовольствия от двойной стимуляции. Нетерпение вскипает в ней, жар бушует под кожей, и она усиливает темп. Из её груди вырываются сухие рыдания — потому что всё ещё недостаточно, всё равно недостаточно. Ей нужно… ей нужно что-то другое внутри, что-то горячее и плотное, что-то, что заполнит её так, что она перестанет быть способна думать ни о чём. Узел. Она хочет быть связана. Хочет, чтобы её растянули, чтобы заглушили её, заполнив до краёв спермой. Хочет челюсти на своей шее, удерживающей её. Хочет услышать, что она такая умница, что она хорошая маленькая омега, — посмотри, как хорошо она принимает. С дрожащим криком Фурина кончает себе на ладони, бёдра дёргаются в накатывающих волнах. Оргазм короткий и совсем не приносит удовлетворения, и всё же она роняет руки по бокам, снова утыкаясь лицом в подушку. Всё тело трясёт, пока она рыдает над всепоглощающей пустотой, что осталась внутри. Её отверстие судорожно сжимается вокруг пустоты, пока она лежит, раздвинув ноги. — Ну надо же, какое представление. А я-то думала, за выступления леди Фурины нужно платить, — вдруг мурлычет бархатный голос, и в тот же миг её обдаёт самым желанным запахом, какой она когда-либо знала. Пахнет древесным дымом и углями, тёплым огнём, что зовёт к себе и утешает. Она поднимает голову, моргая сквозь туман, застилающий взгляд. — Альфа? — проборматывает она, потерянная, и в ответ раздаётся мягкий смешок. Перед ней стоит фигура в белом и чёрном — знакомая, но она сейчас никак не может вспомнить, кто это. Фигура подходит ближе, и успокаивающий аромат накрывает её, заставляя её веки дрогнуть. Она тянется вперёд, тихий всхлип поднимается в глубине горла. — Бедняжка. Ты мучалась несколько дней, не так ли? Это первый раз, когда ты до себя дотронулась с тех пор, как всё началось? О, как же тебе должно было быть больно, — ласково журчит голос, чёрные на кончиках пальцы тянутся, чтобы коснуться её щеки. Прикосновение шокирующе прохладное на её раскалённой коже, и Фурина стонет от облегчения, прижимаясь лицом к ладони. Ароматная железа на запястье Альфы оказывается прямо у её носа и рта, и она втягивает воздух глубокими, дрожащими вдохами, стараясь вобрать как можно больше запаха. — М-м… больно… всё ещё… — выговаривает Фурина невнятно, дрожа. Раздаётся недовольный цокот, и это едва не заставляет её заплакать снова. Она была плохой омегой? Разочаровала свою Альфу? — Прости… прости… — начинает шептать она, голос густой, захлёбывающийся. — Тш-ш, всё хорошо. Я знаю, ты ничего не могла с собой поделать. Позволь мне помочь тебе, капелька, и я избавлю тебя от этой боли. Да. Да. Что угодно. Да. Пожалуйста. — П-пожалуйста, — всхлипывает Фурина, запрокидывая голову назад в каком-то инстинктивном желании выставить шею напоказ, и её ноги разъезжаются ещё шире. Имя капелька зажигает что-то знакомое внутри, сердце ускоряется. Воздух резче наполняется ароматом альфового возбуждения, и этого достаточно, чтобы она снова застонала. — Тебе нужно сначала попить воды. Я ведь не могу позволить тебе упасть в обморок, верно, леди Фурина? — ладонь на её щеке перемещается, чтобы погладить её влажные от пота волосы, отвести их со лба, а затем исчезает полностью. Фурина тихо скулит о потере прикосновения, тянет руку вперёд в её поисках. — Н-не, не уходи… не уходи, — выдавливает она, слёзы снова катятся по щекам. Её мягко успокаивают, и сквозь туман она видит, как фигура в белом и чёрном начинает отходить. Из её груди вырывается всхлип, и она, дрожа, пытается приподняться на руках. — Я… я… — Я никуда не ухожу. Я всё ещё здесь, капелька, — раздаётся голос, и Фурина бессильно падает обратно на постель от облегчения. Веки снова дрожат, жар мешает ей оставаться в сознании. И вот наконец холодные руки возвращаются. Приподнимают её корпус, поддерживают затылок, позволяя голове откинуться назад. К её губам прижимается стакан, и прохладная вода льётся в рот. Архонты, она и забыла, насколько сильно хотела пить, до того самого мгновения, как вода коснулась её горла. Словно ледяной кубик скользнул по позвоночнику, из её груди снова вырывается протяжный всхлип, пока она пьёт. — Умница. Пей. Тебе это нужно. От слов умница Фурина вздрагивает вся. Смазка горячими толчками выплёскивается из неё в новом приступе дурманящего возбуждения. — О, тебе это нравится, да? Как восхитительно. Когда стакан опустошён, его наконец убирают от её губ, и она может хотя бы чуть-чуть разогнать туман перед глазами. Образ перед ней постепенно проясняется, черты становятся чёткими — и единственная часть Фурины, которую ещё не до конца захватил жар, вздрагивает. Арлекино. Из всех, кто мог оказаться здесь, в её самый уязвимый момент, — именно она. Фурине следовало бояться. Она должна бояться женщины, стоящей перед ней, — но аромат Альфы окончательно захватывает её мысли, затмевая всё остальное. Веки опускаются в затуманенной похотью полудрёме, подбородок удерживается тёплой и крепкой ладонью, заставляя её смотреть вверх, прямо на женщину перед собой. Большой палец стирает каплю воды с её губы, и на лице Альфы расползается острая улыбка. — Немного лучше, леди Фурина? — М-м… нужно… нужно больше… нужна ты, Альфа… — бормочет Фурина, язык тяжёлый, непослушный. Улыбка Арлекино становится шире, и она подаётся ближе. Поднимает одно колено на кровать, нависая над Фуриной, которая тотчас снова падает на подушки. — Разумеется. Кто я такая, чтобы отказывать в такой честной просьбе? — мурлычет она, проводя руками по обнажённому телу Фурины. Начинает с плеч, скользит по маленькой груди. Останавливается, чтобы коготком очертить твёрдый сосок, заставляя Фурину ахнуть. Продолжает опускаться ниже, пока ладонь не замирает чуть выше её лобка. Там, где Фурина хочет прикосновений больше всего. Но рука лишь лежит, едва-едва скользя по коже заострёнными ногтями, заставляя её дрожать. Ноги раздвинуты так широко, как только позволяют мышцы. Киска сжимается от пустоты, капли стекают в и без того промокшие простыни. Фурина снова всхлипывает, подавая бёдра вверх, и Арлекино тихо смеётся. Наклоняется ниже и ловит её губы своими, мягко скользящими. Фурина слишком потеряна, чтобы по-настоящему ответить на поцелуй — она просто открывает рот, позволяя языку Арлекино проникнуть внутрь, облизывать её изнутри, выманивая из неё тихие, жалобные звуки. Отвлекаясь от поцелуя, пальцы Арлекино скользят ниже, пока два не начинают медленно входить в Фурину, заставляя её дёрнуться и вскрикнуть. Арлекино мычит ей в губы, не торопясь, двигая пальцами в её киске мучительно медленно. И всё же это уже лучше, чем её собственная рука, и Фурина стонет, извиваясь в простынях. Арлекино отрывается от её губ, спускаясь, чтобы оставить укусы по линии челюсти, обжигающе горячий язык скользит вдоль шеи. Прямо по её пахучей железе. Это — будто удар электричества, всепоглощающая тяга быть помеченной пронзает её, она запрокидывает голову, хватая воздух рваным дыханием. Всё тело дрожит. — Уже такая мокрая. Это всё для меня? — мурлычет Арлекино, широко разводя пальцы внутри Фурины. Она начинает набирать ритм, всё ещё лениво разбирая её по кусочкам. Фурина кусает губу, всхлипывая, судорожно кивает. Поддаётся навстречу. — Божественно. Такая послушная омега, да? Уже такая готовая к члену Альфы. Глаза Фурины закатываются от одной лишь мысли — быть полностью раскрытой, наполненой до одурения, пока не сорвётся на крик. Почувствовать тугой узел внутри себя. Живот стягивает, когда она сжимает пальцы Арлекино, выгибаясь грудью вверх. — По-жалуйста… — вырывается у неё, пальцы метаются по простыням, пытаясь за что-то зацепиться, найти опору. Смех Арлекино тёплый и успокаивающий, она целует Фурину в шею — и наконец начинает двигаться быстрее. Вводит третий палец, выгибая их вверх. Её когти остры внутри, но Фурина чувствует только чистое наслаждение. Она кричит, бёдра дрожат, распахнутые, всё тело трепещет от вспышек жарких ударов. — Ну, давай. Кончи мне на пальцы — и я дам тебе свой узел, сладкая, — напевает Арлекино, и Фурине этого достаточно, чтобы всё её тело вспыхнуло, как под током, и выгнулось над матрасом. Бёдра сжимают руку Арлекино, удерживая её внутри, пока на неё накатывает волна за волной. Влагалище пульсирует, когда она кончает, смазка хлещет, пропитывая внутреннюю сторону бёдер ещё сильнее. Арлекино бормочет нежные хвалы, всё ещё лаская её изнутри, помогая пройти сквозь оргазм, пока это не становится слишком. Бёдра распахиваются вновь, всё ещё подрагивая, и Фурина вскрикивает — её дёргает от чрезмерной чувствительности, от того, что её всё ещё трогают. Медленно Арлекино вытягивает пальцы, вытирая их о внутреннюю сторону её бедра. — Хорошая маленькая омега. Ты так хорошо справилась. Теперь ты заслужила награду, правда? — её ладонь гладит вздрагивающую талию Фурины, успокаивая, пока та возвращается в Тейват. Фурина сухо сглатывает, проводит языком по губам. — Узел… пожалуйста… — сипит она, и аромат Арлекино становится острее в воздухе. Резкий вдох — и та отстраняется. — Прими позу для меня. Покажи, как сильно хочешь, — говорит Арлекино, и приказ тяжело накрывает разум Фурины. Мгновенно она перекатывается на живот, какой-то неизвестный ей инстинкт поднимает её на колени. Лицо и грудь всё ещё прижаты к матрасу, зад поднят. Смазка стекает по её ногам. Она отводит бёдра назад, показывая альфе свою киску, чуть шире разводя ноги. И это приятно. Это правильно — стоять так; омега внутри бывшего Архонта довольно мурлычет. За её спиной звучит ещё один резкий вдох — и когтистая рука обхватывает её талию, тянет назад. Прижимает к бёдрам, между её бёдер скользит толстый, горячий член. — Хорошая девочка. Оставайся такой для меня, маленькая капля, — мурлычет Арлекино, направляя головку своего члена в Фурину. Он огромный. Больше, чем рука Арлекино, больше всего, чем Фурина когда-либо пользовалась сама. Её глаза закатываются, рот раскрывается, слюна капает на простыни, пока её раздвигают и заполняют до предела. Она растягивает её широко, заполняя так, как она жаждала уже несколько дней. Арлекино резко толкает бёдрами вперёд, входя до конца, и Фурину дёргает вместе с этим толчком — стон вырывается как выбитый из груди. За спиной слышится шипение, ладонь гладит её поясницу, удерживая на месте. — Всё ещё такая тугая, — рычит альфа, начиная двигаться в ней. Почти не давая Фурине времени привыкнуть, прежде чем начинает её трахать. Влажные звуки быстро наполняют воздух, сок всё ещё льётся из неё, пока Арлекино держит её за бёдра, притягивая на каждый толчок. Вгоняя свой член глубоко, снова и снова. Фурина захлёбывается воздухом, из её рта вырываются крики, когда Арлекино ускоряется. Почти со всей силы вбивается в неё. Её член изогнут как раз так, чтобы попадать во все сладкие точки внутри Фурины, заставляя её дрожать и умолять — ещё, ещё, ещё. — А-альфа, альфа, альфа… — хрипло лепечет Фурина, обезумевшая от течки и удовольствия, вспыхивающего по позвоночнику. Арлекино стонет низко в ответ, её запах окутывает Фурину, кружит голову. Она наклоняется вперёд, вгоняя член ещё глубже, чем прежде, отчего Фурину сводит судорогой. Горячее тяжёлое дыхание льётся ей на шею, и Фурина чувствует лёгкое касание зубов по своей железе. — Хочешь, чтобы я пометила тебя, лепесток? — шипит Арлекино ей в ухо, и Фурина сжимается вокруг её члена, напрягаясь. Насколько может, она откидывает голову вбок, открывая доступ к своей шее. — Пожалуйста, пожалуйста, сделай меня своей, пожалуйста… — рыдает Фурина, полностью потеряв рассудок. Затерялся в тумане течки. Будь она хоть чуть-чуть вменяемее, умерла бы от стыда за собственные слова. Но сейчас она думает только о том, как хорошо её Альфа трахает, и как отчаянно она хочет быть хорошей омегой. — Хм, заманчиво, — выдыхает Арлекино и проводит длинную полоску языком по её шее. Бывший Архонт дрожит всем телом, дышит часто и прерывисто, полностью подчиняясь Альфе над собой. — Но не сейчас. Всё-таки это наш первый раз, крошка. Это не прямой отказ — но чувствуется именно как отказ. Фурина вздыхает сквозь рваный всхлип, слёзы текут по её лицу. Её внутренняя омега воет от обиды, раненная. Недостаточно хорошая, шепчет, недостаточно хорошая омега. Её запах киснет в воздухе, и она извивается под Арлекино, бормоча извинения. — Тсс… всё в порядке. Успокойся. У нас впереди полно возможностей, — мурлычет Слуга, гладя Фурину по боку. Она поддаёт бёдрами навстречу словам, от чего Фурина хнычет. Отказ всё ещё ноет внутри — и всё же быстро растворяется, стоит Арлекино продолжить её трахать. — Позволь мне тебя успокоить. Одна её рука скользит по животу Фурины, вниз по коже, пока не добирается до её промежности. Пальцы проходят сквозь влажные, распахнутые складки, пока не находят нужное. Два пальца сжимают клитор Фурины, перекатывая его между собой, и Фурина моментально забывает об отказе — утыкается лицом в подушку, чтобы не закричать во весь голос. Её позвоночник выгибается от наслаждения, бёдра дрожат — удержаться на коленях становится всё тяжелее, пока Арлекино трет чувствительный бугорок и одновременно беспощадно её трахает. Это двойное ощущение сводит Фурину с ума. Все её звуки превращаются в сорванные крики, пока давление внизу живота растёт. Очередной оргазм уже бурлит под кожей. — Ты снова кончишь, да? Тебе это нужно, правда? Бедняжка. Оставленная одна на эти дни. И это ведь у тебя впервые, да? Как же ужасно, — мурлычет Арлекино мягко, густо. Фурина лишь захлёбывается дыханием в подушку, глаза наполовину закрыты в горячем тумане. Одни слова заставляют её всхлипнуть — стоит только вспомнить, насколько пустой она была все эти дни, и ей снова становится больно. — Всё хорошо. Я буду держать тебя полной. Наполню до краёв, как хорошую маленькую омегу. Фурина лепечет умоляюще, язык не слушается, мысли расплываются. Живот снова сжимается — она близко, так близко. — Ты ведь хочешь этого, да? Чтобы внутри тебя всегда был член. Чтобы большой узел плотно держал тебя не отпуская. От одного только слова узел Фурина напрягается. Мышцы смыкаются, дрожат в предвкушении. — Давай, кончи для меня ещё раз, капелька, и тогда я дам тебе узел, — шипит Арлекино, а Фурина создана лишь для того, чтобы служить. Она сжимается вокруг члена Арлекино, и её зрение вспыхивает белым — оргазм сотрясает её до основания. Где-то на задворках сознания она понимает, что её смазка бьёт наружу при каждом толчке, окончательно губя простыни, а её голос ломается на крике имени Арлекино. Позади стонет Арлекино, движения становятся ритмичнее, жёстче, доводя себя внутри судорожно сжимающейся Фурины. Основание её члена набухает — и Фурина снова кричит от растяжения, прогибаясь, хватаясь за постель, когда узел начинает цепляться за вход. Наконец Арлекино вбивает его внутрь, запечатывает настолько глубоко, насколько возможно, и глухо стонет, кончая, губами прижимаясь к основанию шеи Фурины. Фурина вздрагивает от тёплого, влажного прилива внутри себя — оргазм растягивается, рвёт её на рыдания и судороги. Голова кружится опасно сильно, сознание вот-вот грозится покинуть её, пока горячее удовольствие пульсирует по телу. Постепенно всё спадает, и она всхлипывает в простыни, дрожа от удовольствия. Арлекино тяжело дышит у неё за спиной, ладонь всё ещё держит её за бедро. Она переворачивается, обвивая рукой талию Фурины и тянет её за собой, перекатывая их на бок. Узел внутри смещается — Фурина сжимается вокруг него, хрипло вздыхая от ощущения. — Тсс, всё хорошо, — мурлычет Альфа, прижимаясь к ней сзади. Держит тёплой, полной. Её ладонь ложится на живот, где тот чуть выпирает. — Ты была чудесна, леди Фурина. Превосходное выступление, — шепчет Арлекино, поглаживая её кожу. Фурина утыкается лицом в подушку, хватая воздух рваными глотками. Она всё ещё дрожит, отчаянно цепляясь за остатки сознания. Арлекино издаёт тихий, успокаивающий звук и целует её в плечо. — Засыпай, малышка. Тебе нужно набраться сил — впереди целая неделя, — воркует она. Фурина, не в силах сопротивляться никакому приказу, послушно подчиняется, и её глаза смыкаются. Наконец приходит мирный сон — её течка на время утихла.