Взвешивая Пепел

Мёртвый лес. Деревья, похожие на обгоревшие кости, пронзают багровое, безучастное небо. Воздух густой и тяжёлый, им трудно дышать. Под одним из исполинских, мёртвых деревьев, почти сливаясь с тенью, сидит высокая тёмная фигура. Рядом с ней, в тени, в землю воткнут высокий, немногим меньше владельца предмет, словно мрачный тотем. Мужская фигура не двигается, лишь грудь медленно и тяжело вздымается. Кажется, словно сама тьма пульсирует вокруг, в такт дыханию человека. В один момент пространство неподалёку от него содрогнулось. Не порвалось, а именно забилось в судороге. Из него с тихим, болезненным стоном, будто его вырвали из объятий смерти, на пепельную землю со стоном рухнул молодой парень. Он упал на четвереньки, его тело выгнулось в немом крике боли, прежде чем он сумел вдохнуть — прерывисто, с хрипом: "Г-Где... К-как... Эмилия... Рем... Беако..." — его голос был хриплым шёпотом, полным дезориентации и паники. Подняв голову, его взгляд, затуманенный остаточными образами Петли, попытался сфокусироваться. Он увидел лишь пустой лес и пепел. Неуверенно встав, чужак прошёл несколько десятков метров, поворачивая шею во все стороны, пытаясь понять куда его занесло. И тогда он заметил его. Силуэт, тёмный сгусток на фоне и без того тёмного мира. Сделав неуверенный шаг вперёд, парень с напускным дружелюбием обратился вслух к тёмной фигуре: "Эй, приятель! Ты в порядке? Не подскажешь где мы находимся? И как я сюда попал?" Надеясь получить ответ на свои вопросы, он приблизился к сидящему человеку. С каждым шагом атмосфера сгущалась, становилась тяжелее. Воздух всё сильнее начал отдавать дымом и сталью, пахнуть старыми ранами и свежей кровью. Парень почувствовал лёгкую тошноту. Растеряв всю уверенность в своём голосе, стоя в десятке шагов от силуэта, странно одетый иноземец произнёс: "Слушай.. я не знаю, кто ты, но.. от тебя исходит что-то ужасное...". Стоя близко к молчаливой фигуре, парень наконец смог разглядеть внешность того, к кому обращался: Короткие чёрные волосы, с несколькими седыми прядями, смотрящимися нелепо и неправдоподобно на голове молодого мужчины. Стальная рука со странным механизмом, отмеченная множественными вмятинами и царапинами. Шрамы и ожоги, покрывающие каждую открытую часть тела, словно трещины на потускневшем фарфоре. Странная, чёрная, будто смола, броня, в которое было заключено его тело. И наконец - огромный, двухметровый меч, воткнутый рядом в пепельную землю. Спустя пару мгновений, воин пошевелился, открыв свой единственный, хоть и с признаками прогрессирующей слепоты глаз. Подняв голову и выпрямив шею, он безучастно обратил свой пустой взгляд в сторону от молодого парня, словно не замечая того, кто был не в состоянии хоть как то навредить ему. И тогда чужак увидел её - багровую, пульсирующую на шее мечника Метку, похожую на свежую, никогда не заживающую рану. Замерев, всматриваясь в странный зловещий узор, парню в голову пришло осознание - он уже видел нечто подобное, но в другой форме. Это было дверью, дверью внутрь души сидящего воина. Сглотнув, поддавшись своему любопытству, парень сделал ещё один шаг - и он стал роковым. Метка, почувствовав обращённое на неё внимание, вспыхнула ослепительным, яростным багрянцем, залив всё вокруг светом, в котором не было ни тепла, ни жизни — лишь чистая, концентрированная боль. Свет не ослепил чужака — он втянул его в себя. Реальность растворилась. Парня по имени Субару больше не существовало. Он был сброшен в океан чужой памяти, и волны этого океана состояли из чистой агонии. Его маленькое тело упало под тень дерева, на котором повесили множество людей, среди которых была его беременная мать. Уже захлёбываясь в луже из крови, испражнений и родовых вод - его подобрала женщина из проходившего мимо отряда наёмников. Однако, спустя пару лет, она в скором времени погибла от чумы, не успев научить мальчика столь многому, что помогло бы ему в будущем. Сцена сменилась - он стал восьмилетним мальчиком, спящим в палатке, снаружи которой была лишь ночь, освещаемая факелами лагеря наёмников. Его всё ещё детское, измученное постоянными сражениями и тренировками тело требовало отдыха от чрезмерной нагрузки. Вдруг воздух заполонила вонь дешёвого вина, пота и немытого тела, заполняя рот и лёгкие. Грубые, мозолистые руки темнокожего наёмника по имени Донован сковывали его, прижимали к земле. Чудовищная, разрывающая боль в самом нутре, от которой хотелось вырвать собственное сердце. Гнусный, спокойный голос над ухом, раскрывающий жестокую правду. И всепоглощающее, тошнотворное чувство грязи, осквернения, которое въедалось в душу, в саму его суть, становясь ненавистной и неотделимой частью личности. Он был ребёнком, ребёнком с растоптанным в грязи детством, и ценой этого кошмара, будто издевательство, были лишь несколько монет. Потом — ярость. Слепая, животная, но не принадлежащая ему, испытывающему печаль и отрицание. Меч в его, Гатса, руках. Лицо Гамбино — отца, учителя, единственного друга в этом жестоком мире — окрашенное собственной кровью, искажённое ненавистью и отвращением. Отрицание произошедшего, перешедшее в страх и чувство несправедливости. Свист выстрела из-за спины. Падение в ледяную темноту ночи, озвучиваемую воем стаи волков. И самое страшное — не физическая боль, а леденящее душу одиночество. Первый, навсегда выгравированный в душе урок: доверять — значит подписывать себе смертный приговор. Мир — это боль, а любовь — иллюзия, за которую придётся платить кровью. Затем, спустя годы сражений - чувство вины. За свой уход из Отряда Сокола, за то, что покинул свою первую любовь и лучшего друга, своего названного брата. Когда-то величественный Сокол Света, Гриффит, больше никогда не сможет расправить свои крылья и взлететь ввысь, дабы повести их всех за собой. Потом случился он. Апокалипсис. Затмение. Это был не просто кошмар. Это был конец всего его мира. Нацуки Субару чувствовал, как его разум плавится от холодного, безразличного восторга Гриффита, который наслаждался своим превосходством над тем, кто посмел не подчиниться ему в прошлом. Парень физически ощутил, как вырывают его глаз, как он сам в порыве сжигающей ярости и отчаяния отсекает руку обломком своего меча, дабы спасти свою возлюбленную, которую оскверняли у него на глазах. Но и это было не всё. Хуже всего было чувствовать, как рвётся его связь с каждым членом Отряда Сокола. Джудо... Пиппин... Гастон... Коркус... - он чувствовал гибель их душ, их боль, их ужас, их отчаяние, которые становились частью его самого. Он чувствовал, как рушится его связь с Каской — не просто как с возлюбленной, а как с последним оплотом разума и человечности. И самое чудовищное — он чувствовал их ребёнка. Их общее дитя, зачатое в любви, осквернённое, извращённое самой Идеей Зла, превращённое в демонический сосуд. Он был отцом, и он был причиной вечного проклятия собственного сына. Вина, чудовищная, вселенская, достигла такой плотности, что грозила схлопнуться в чёрную дыру и уничтожить всё. Но это был лишь пролог. Ад лишь начинал своё пиршество. Он ощутил на своей коже обжигающее дыхание Зодда, его рёв, от которого трескался гранит и разум. Он видел ядовитую, удушающую ненависть Розины, её безумие, которое было страшнее простой ярости. Он вынес фанатичный взгляд Мозгуса, готового обратить мир в прах, ради своей собственной, извращённой веры. Он пережил опаляющий, презирающий слабых в его апостольских глазах, натиск Грюнбельда. Он познал всепоглощающую, демоническую жажду Ганишки к власти и разрушению. И он ощутил, как каждую ночь, год за годом, их преследовали. Обитатели потустороннего мира. Они надеялись завершить кровавую жатву, забрав с собой двух единственных, кто в прошлом пережил кошмар наяву. И сквозь все эти битвы, каждая из которых была не победой, а лишь актом чудовищного, кровавого выживания, он почувствовал Доспех Берсерка. Он ощутил, как взамен на высвобождение полного потенциала своего тела, дабы иметь силы противостоять всему миру, тот пожирает его разум и плоть изнутри, как стальные пластины впиваются во всё его тело - мышцы, нервы и органы. Как кости ломаются и срастаются в бешеном темпе, используя его собственную кровь, будто топливо. Он почувствовал, как доспех стирает его личность, его память, его чувства, приглушая даже его вселенскую боль, оставляя лишь слепого, яростного Зверя. И, наконец, парень почувствовал самый глубинный, парализующий страх Гатса — не умереть, не погибнуть, будучи разорванным, поглощённым или заколотым - а однажды очнуться и понять, что Зверь взял верх, и его руки, его меч обагрены кровью тех, кого он поклялся защитить: Каски, с её хрупким, повреждённым рассудком, Фарнезе, Пака, и остальных - всех тех, кто по собственной глупости, или же отваге доверился ему, и пошёл вслед за ним. И когда ему показалось, что хуже уже не будет, Судьба явила Субару своё очередное издевательство. Белый Сокол - виновник всего. Тот, чьё падение стало его виной, а вознесение — его Адом, предстал перед ним. Не тенью, не памятью, а во плоти, во второй раз осквернив их с Каской дитя, чьё тело он использовал в качестве ритуала. И снова, с той же леденящей простотой, отнял всё, что оставалось у Мечника. Не силой меча, а силой того, чем Гатс никогда не обладал — дарованной свыше властью, против которой ярость смертного бессильна. Это не было сражением. Это был приговор Судьбы, вынесенный его борьбе, оставив пустого и разбитого воина позади, без надежды и без воли к жизни. Сознание вернулось к Субару с таким сильным хлопком, что его отбросило на несколько метров назад, скользя по слою пепла на земле. Он не сразу понял, где он. Он лежал на спине, уставившись в багровое небо, его тело билось в немой судороге. Он не плакал. Он не мог. Он пытался дышать, но лёгкие не слушались. Он пытался кричать, но связки издавали лишь хриплый скрежет. Его нервная система была перегружена, выжжена миллионами вольт чужой боли. Его душа была вывернута наизнанку, опустошена, раздавлена чудовищным грузом. В его памяти пылали образы, в ноздрях стояли запахи крови и страха, по коже ползали мурашки от прикосновений, которых никогда не происходило с его собственным телом. Он медленно, словно старик, перевернулся на живот и его вырвало. Вырвало ничем, просто сухими спазмами, ибо внутри была одна лишь выжженная пустота. Минуты прошли, прежде чем он смог поднять голову. Его взгляд, пустой и бездонный, упал на Гатса. Тот всё так же сидел, прислонившись спиной к стволу дерева. Однако теперь его голова была повёрнута прямо, и его единственный глаз смотрел прямо на Субару. И в этом взгляде не было ни злости, ни удивления от того, что кто-то смог заглянуть в его Бездну. Было лишь молчаливое признание того, что недавно видел чужак, ненароком вторгшийся в его память. Субару поднялся. Его движения были медленными, механическими. Он подошёл к Гатсу, и каждый шаг давался ему с невероятным усилием. Он, сквозь пелену на глазах, смотрел на этого человека, и теперь видел не воина, не израненного бойца. Он видел целый мир. Живой, дышащий мир, состоящий из одних лишь страданий. Ходячий памятник вечной агонии. Тихий, хриплый, лишённый каких-либо эмоций, голос парня прорезал мёртвую тишину, лишь констатируя ужасающую истину: "Я... я думал... что я знаю... Думал, что мой ад — это предел... Думал, что никто не способен испытать то, что испытал я... Что невозможно нести больший груз, чем несу я... Я... Я был ребёнком, который, порезав палец, кричал, что познал всю боль мира...". Он снова упал на колени, но теперь не от слабости, а от тяжести осознания: "Мои петли... мои смерти... Это Чистилище...". Его голос слегка надорвался: "Да, там больно. Там страшно. Но у него есть правила. У него есть выход... Я могу вернуться. Я могу всё исправить... Снова увидеть их улыбки, их смех... Увидеть настоящий счастливый конец. Не осквернённый. Не искажённый...". Субару поднял голову, и слёзы, наконец, потекли по его лицу — не рыдания, а тихие, бесконечные ручьи скорби и благоговейного ужаса: "А ты... ты в Аду. В одном, единственном, вечном Аду. Без правил. Без выходов. Без надежды... Твоих близких не просто убили... над ними... над их душами...". Он содрогнулся, не в силах выговорить: "...совершили ЭТО... И ты не можешь это отменить. Ты можешь только нести этот Ад в себе. Каждый день. Каждое мгновение. И при этом... ты не просто существуешь. Ты сражаешься. Ты объявил войну самой идее страдания. Самой Судьбе...". Парень закрыл лицо руками, его плечи тряслись: "Я боялся, что однажды мои смерти сведут меня с ума. А ты... ты каждый день, каждую секунду отвоёвываешь у безумия пядь за пядью, зная, что оно живёт в тебе, пожирает тебя! Я жаловался на то, что не могу ни с кем поделиться своей болью... А ты... ты осознанно ограждаешь всех от того, что пережил, чтобы их путь был хоть самую малость проще... Ты..." — его голос сорвался, — "Ты величайший воин из всех, кого я знаю!.. Не потому, что сражаешься с демонами, чудовищами и людьми... Нет... А потому, что ты продолжаешь сражаться со своим демоном внутри себя самого, и не проигрываешь...". Субару встал, выпрямив спину. Слёзы текли, но в его глазах появилась твёрдая уверенность. Он подошёл вплотную к Гатсу, глядя в тот единственный глаз, в котором видел отражение всех пережитых собой кошмаров. После чего произнёс, сжав зубы: "Моя боль... моё «проклятие»... теперь я вижу его истинную цену. Это не крест. Это дар. Шанс, которого у тебя никогда не было... И я даю тебе клятву... Клянусь именем Эмилии. Клянусь памятью о Рем. Клянусь верностью Беатрис. Клянусь всеми, кого я люблю и кого я потерял в своих Петлях... Я буду использовать этот дар. Я буду падать, я буду умирать, я буду сходить с ума. Но я сохраню их. Я не допущу, чтобы с ними случилась даже сотая доля того, что выпало на твою долю и долю твоих близких. Я буду идти вперёд. И часть этой воли... сила, чтобы подняться после каждого падения... я буду брать её с тебя. Потому что если ты, носитель вечного Ада, можешь делать следующий шаг дабы противостоять Тьме... то я, как обладатель шанса на спасение, не имею права остановиться, чтобы достичь желанного Света.". Воин продолжал смотреть на этого странно одетого чужака, который, судя по всему, и сам успел пережить немало испытаний за свою жизнь. Он не знал, что ответить на всё то, что сказал появившийся перед ним из ниоткуда иномирец, и нужно ли отвечать вообще. Но тот не стал ждать ответа. Лишь развернулся и пошёл прочь. Его фигура, сначала шаткая, с каждым шагом становилась увереннее. Он, наполняясь решимостью, шёл навстречу появившемуся неподалёку искажённому пространству, ведущему его назад - к новым смертям, новым битвам, но теперь — с новым, несгибаемым стержнем внутри, с пониманием и осознанием того, что его боль — лишь слабый отголосок страданий того, кто остался позади. И что он может и должен всё исправить. Гатс смотрел вслед загадочному гостю из другого мира, пока тот не исчез в открывшемся разломе. Он медленно поднялся на ноги, его тело снова заныло от боли, требуя продолжения небольшого отдыха. После чего, выдернув Убийцу Драконов из пепла, Чёрный Мечник продолжил свой путь к закату, озарённому багровым светом. В гнетущей тишине вечного ужаса, в котором он был обречён существовать, прозвучало нечто чуждое его миру. И хотя ничто не могло исцелить его раны, но теперь, в окружающей его Тьме, оставался незримый след — эхо чужой клятвы, которая, как он ощутил, будет сдержана.