ConfessioN

      — Ты прав. Мне следовало ненавидеть его. Я ненавидела. И ненависть эта была долгой, испепеляющей. Но это пламя обжигало не его, а саму меня.       От воспоминаний Фрейя поежилась, как от холода, но даже холод ночного ветра не столь назойливо покусывал открытую кожу.       — Потому что во всём этом есть и моя вина. Тогда мы с Одином впервые сильно поругались. Мне не к кому было пойти за утешением, только к мёду. И я отправилась в пустующий зал для пира. Никто за мной не шёл, не следил, и я была рада, что в конце концов осталась наедине с собой.       На собеседника она не смотрела, опустив взор на то и дело дрожащие пальцы, которые заламывала.       — Он оказался в том же зале внезапно, словно услышал мою беззвучную ярость и желание проломить Одину череп и явился сюда.       По рукам пробежали мурашки, как будто Фрейя снова ощутила рядом присутствие того, о ком говорила.       — Поначалу я и не заметила его, сидящего на другом краю стола, под тенью крыши. Стоило мне повернуться, и я увидела его… не полностью, только эти глаза… его… блестящие ненавистью ко всему миру глаза… И мне почудилось, всего на миг, что в них плещется такая же ненависть к Одину, как и моя.       Она решилась поднять на собеседника взгляд. Тот смотрел без осуждения, скорее, пытаясь понять её. И это как будто сняло с её плеч огромный груз прошлого.       — В этот раз он был без книги в руках, вместо неё — выпивка. Заметив меня, он подошёл с привычной наглой ухмылкой.       «Мачеха, — обратился он. — Я вижу, что нечто, как червь, грызёт тебя изнутри. Ты можешь поделиться этим со мной».       Очередная издёвка, которую я проглотила вместе с прогорклым медом.       «Компания мне сейчас не нужна», — ответила я, поднося кружку с мёдом ко рту.       И об этих словах я почти сразу пожалела. Он не уходил из зала. Лишь наблюдал. Это как будто подстегнуло его задержаться в пиршественном зале. Но какое-то время мне было наплевать. Мне хотелось забыться обо всём: о Ванахейме, о моих валькириях, об Одине и нашей перепалке о судьбе Бальдра. А он сидел и не далеко, и не близко. Хмель разъедал мои мысли, и я забыла о том, что он может их коснуться. Я забыла о своей безопасности, будто нарочно ждала, чтобы кто-то эти мысли прочитал, чтобы кто-то услышал. Понимание — не обязательно.       «Ладно, — пропустив третью кружку, я услышала его голос, — не хочешь говорить, не говори. Давай сыграем. Я попробую угадать твои секреты, а ты продолжишь глушить мёд. Каждый раз, когда я окажусь прав».       Надо быть полным глупцом, чтобы играть с Хеймдаллем в такие игры. Но тогда и я была молодой и самонадеянной дурочкой. Ему удалось разжечь во мне азарт. Я думала, что легко смогу его переиграть, что моих тайн он не разглядит своим всевидящим взором. Как я жестоко ошибалась.       Он смотрел в мои глаза, а я чувствовала себя обнажённой до самой глубины души. Он говорил тихо, словно боялся, что нас услышат, и это создало между нами в просторном зале, где помещалось до нескольких сотен человек, некую интимность.       «Ты боишься, что Один считает Бальдра слабаком», — прошуршал его голос.       Я не сразу заметила, что он сидит уже гораздо ближе ко мне, на расстоянии вытянутой руки. В ответ я отпила из кружки, следуя правилам игры, и мёд показался мне обжигающим.       «Ты скучаешь по Ванахейму, по запаху влажной после дождя земли, тебе постыл холодный блеск Асгарда».       Я выпила снова. Мёд, тягучий, сладкий, как забвение, обволакивал моё горло, спускаясь в душу.       «По ночам, во сне, ты шепчешь заклинания, которые не должны знать здесь, а твои пальцы ищут твой меч, что ты носила, когда шла война», — теперь его липкий бесстыдный взгляд ощущался на моей коже.       Я повернулась и столкнулась взглядом с ним.       «Ты ненавидишь запах металла и дыма, что исходит от Него, потому что это напоминает тебе о том, кого ты лишилась, став Его королевой», — Хеймдалль совершенно легко взял меня за подбородок и, облизав свои губы, жадно посмотрел на мои.       Он убрал руку, а я опрокинула кружку, чувствуя, как мои вены вскипают от жара мёда. Хеймдалль видел всё, а я… я так устала от борьбы, от ношения маски, от попыток понять Одина.       С каждым его словом он не просто рушил стены, выстроенные вокруг моего сердца, он становился ближе. Порочно близко. Он доставал всю мою боль, все мои страхи, будто вынимал занозы. И он не торопился. Он смотрел, как я ломаюсь, и в его глазах не было насмешки. Только понимание. И это пугало и притягивало одновременно.       Самое страшное, я впервые поняла, что он — единственный во всех Девяти Мирах, кто видит меня не Фрейей-королевой Одина, а просто… мной. Со всей моей тоской и ненавистью.       Тогда, обезоружив меня и отрезав все пути отступления, ибо я уже попала в его сети, он добил меня: «И больше всего, — прошептал он одними губами, — ты боишься, что в один день Он лишит тебя всего, что осталось. И твоя магия обернётся против тебя самой».       Фрейя прервалась, сделав тяжёлый вздох. Собеседник молчал, не сводя с неё глаз, в которых раз за разом становилось всё больше сочувствия к ней, как к падшей. Но сама она не считала себя падшей. Это точно не было падением. Она набралась больше смелости и продолжила в тон тихому потрескиванию дров в огне:       — Когда он нащупал то, что лежало в основании моего страха, я ощутила, как горит моё лицо. Рука взметнулась сама собой, заряженная накопленной годами яростью. Я хотела ударить его так, чтобы исказить эту наглую и прекрасную физиономию.       Но я остановилась на полпути. Потому что он не отпрянул, даже не пытался. Даже не сомкнул веки. Его яркие всевидящие глаза были широко распахнуты. В его взгляде читалась не насмешка, не ненависть, не презрение, что временами я видела в глазах мужа, было лишь… принятие. Он прочитал меня, как открытый свиток, и он позволил мне это сделать. Позволил мне выплеснуть всю ярость на него, и это обезоружило сильнее, чем любая защита.       Это сломало во мне последнюю преграду между нами. Я приняла поражение в его игре. Моя рука, сжатая у его щеки в кулак, разжалась. Пальцы с дрожью впились в золото его волос, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть.       Поражение в этой игре настолько раззадорило меня, что я решила атаковать. Наши губы столкнулись не в нежности: я кусала его, вкладывая в это всю горечь униженной королевы, всю боль пленницы златых чертогов Асгарда и собственных иллюзий. Во рту у меня стоял солёный привкус железа: то ли его крови, то ли моих слёз, что полились против моей воли. Его кровь и мои слёзы смешивались с объединившей нас яростью.       Его поцелуй был ответным ударом: оглушительным, сбивающим всё на своём пути. Он фыркнул и усадил меня на голую, твёрдую древесину так, словно я была одной из тех хрупких миловидных, но безмозглых девчонок, сохнущих по нему. Холод дуба через тонкую ткань моего домашнего платья обжёг кожу. Под нами, под тяжестью наших тел, с сухим, болезненным хрустом лопнула глазурь на брошенной кем-то фаянсовой тарелке. В бок мне впился угол опрокинутой деревянной миски, а локоть провалился в мякоть перезрелой груши, и липкий, сладкий сок тут же проступил сквозь рукав. Воздух наполнился густыми запахами — вина, мякоти фруктов, нашей кожи.       Мы посмотрели в глаза друг другу. Мой пьяный разум, утопая в меду и собственном бессилии, вцепился за иллюзию близости с другим мужчиной. Я не протестовала — просто не хотела. Жар его ладони, движущейся вдоль бедра под платьем, будоражил до мелкой дрожи. Это нечто большее, чем простая животная похоть. Это какая-то извращённая форма искренности, доверия двух людей, у которых была потребность высказаться.       Он коснулся меня своими прыткими пальцами, и я послушно развела в стороны колени, позволяя ему нащупывать моё удовольствие. Правда в том, что ему не нужно было угадывать. Он всё и так знал. Он слышал не мои мысли — их уже не было в голове — он различал ритм моей крови, бешеный гул в висках, беззвучный вопль каждого нерва, требующих забвения.       Я не стеснялась стонов. Я хотела показать ему, что он делает всё правильно, хотя ему это и не было нужно. Его пальцы точно знали, с какой силой нужно надавить, чтобы огненная волна удовольствия тут же заглушила все мысли. Я сдалась так позорно легко… и мне было чертовски хорошо. Клянусь всем миром, если бы в этот миг в зал вошёл Один, мы бы не остановились и были бы мертвы.       Он впился в мои бёдра, не просто сжимая плоть. Под его пальцами боль перетекла в бесконечное блаженство. А когда он толкнулся бёдрами навстречу, я запрокинула голову и вскрикнула, ощутив его внутри. Каждый его резкий, почти жестокий, толчок был идеальным ответом на отчаянную мольбу моего тела о разрушении всех преград, об уничтожении той изящной, холодной королевы, которой жизнь вынудила меня быть. И это было именно тем, чего я желала больше всего во всей вселенной — полное искоренение моего достоинства.       И это было до ужаса, до омерзения приятно. Я двигалась в унисон с ним, в этом смертельном поединке, где не было победителя, а лишь взаимное падение в бездну. Я не желала поскорее закончить с этим, я мечтала, чтобы он никогда не отпускал меня. Его ладони, державшие меня с яростной силой, оставляли на коже жгучие отпечатки его магии, прочно сплетённой с магией Биврёста. Он входил глубоко, властно, будто хотел достичь самой моей души и вырвать ее наружу. И это чувство полного, безжалостного проникновения было столь ярким, что его можно было принять за освобождение.        Наши тела сшибались в яростном ритме, пот стекал по моей спине, смешиваясь с сладким соком раздавленных фруктов. Воздух вырывался из моих легких прерывистыми, хриплыми стонами, которые я не могла сдержать. Волна похоти нарастала во мне с неумолимой, чудовищной силой, смывая стыд, ярость, страх. Весь мир сузился до хриплых стонов, до грубого, вдавливающегося в спину дуба, и до его сиреневых, всевидящих глаз, которые не отрывались от меня, словно фиксируя каждую судорогу наслаждения и отчаяния на моём лице.       Я закричала, когда удовольствие накрыло меня. Это было похоже на рёв, раздирающий горло, в котором сплелись и ярость, и стыд, и мучительное облегчение. Огонь поглотил меня, испепеляя даже возможность осознавать. И всего-то через два его отчаяннных грубых толчка, будто с ними он отдавал мне свою тёмную часть, я почувствовала, как его бёдра содрогнулись, и на миг его железная хватка ослабла, выдав то, что связало нас в этом падении.       Хеймдалль отпрянул, в спешке натягивая штаны. Его лицо вновь обрело привычную маску холодной отстранённости. Он поправил одежду, его движения были точны и безжалостны, а затем он вытер кровь с надкусанной нижней губы. Он уже собрался уходить, как вдруг на пороге обернулся, будто забыл что-то сказать. Взгляд его скользнул по мне, сидящей на столе с растрёпанными волосами и опалённой его поцелуями кожей.       «Ещё увидимся, солнышко», — бросил он, и в его голосе снова зазвенела знакомая ядовитая лукавинка.       И ушёл. Оставил меня наедине с разбитой посудой, запахом его кожи и звенящим в ушах прозвищем. Этим он будто вернул меня в реальность, напомнив, что даже в моменте наивысшего удовольствия я была не участником, а лишь инструментом. Побеждённой женщиной в коллекции его трофеев.       Она вдруг замолчала, чувствуя, что воздуха в лёгких перестало хватать. Но тут собеседник взял её за руку и бережно сплёл свои пальцы с её:       — Ты дома, — напомнил мягко он. — Хеймдалля больше нет.       Фрейя ощутила, что слёзы катятся по щекам сами собой. Она вытерла их пальцами и посмотрела на их подушечки — чёрные от краски, что она наносила на глаза.       — Теперь мне думается — нет, я уверена, — он доминировал не надо мной. Через меня он так изощрённо доминировал над Ним, над Одином. Не просто так он появился в том зале, не просто так вывел меня на разговор. Он хотел показать Всеотцу, что он может дотянуться до всего, что он захочет. Даже до жены самого Одина.       Он осквернил не только моё ложе, но и Его. Но даже узнай Всеотец правду, он не смог бы ничего доказать. Хеймдалль забрал мою боль, да. Но лишь для того, чтобы заменить её другим, более едким ядом — пониманием, что моё наслаждение, моё смятение и мой стыд были всего лишь разменной монетой в его тихой, холодной войне с отцом.       И в этом была его окончательная, тотальная победа. Над ним. И надо мной.