Особая договоренность

      — У меня для тебя подарок, — признается Юдзуриха, когда Ген возвращается со стандартного обхода своих владений, который производит дважды в день. Этот был утренним, и ничего необычного на окраинах деревни он не обнаружил, как, впрочем, вчера, позавчера, на той неделе и в прошлом месяце. Какой сейчас месяц, Ген не имеет понятия, но у жителей деревни имеется ходячий календарь с встроенными оповещениями на случай дня рождения, хеллоуина, рождества и прочих праздников — Сенку всегда готов не к месту напомнить про день огурца, например.       — Подарок? Правда? Что я сделал, чтобы заслужить твое расположение? — Ген расплывается в улыбке. Он, честно говоря, просто ненавидит сюрпризы, но признаваться не станет, иначе окажется сюрпризов лишен.       — Ты меня разжалобил, — отрезает Юдзуриха.       — Подарок из жалости? Как мило. Таких я еще не получал.       «Не прибедняйся», — девушка незаметно для сопровождающего чуть хмурится, — «По-любому было», — но тут же одергивает себя — иногда ей кажется, что она умалчивает девяносто процентов колкостей, которые вертятся на языке. Не поэтому ли ее считают хорошим человеком? Возможно, она движется к чему-то еще более хорошему. Стоит продолжать.       — Я понимаю, что в развитии мы вернулись на много лет назад, но это вовсе не повод ходить босиком, Ген. Даже у жителей деревни есть какие-нибудь тапки — вон Кохаку по деревьям скачет на своих гэта, — Юдзуриха идет в сторону склада, Ген послушно следует за ней. В пятку впивается острая веточка, он раздраженно выдыхает сквозь зубы. Стоит признать чужую правоту, но это вовсе не так весело, как признавать свою, так что он молчит, — Я подумала, что в мешках, как Сенку, ты ходить не будешь, это фэшн-катастрофа и попросту неудобно, полиция моды не «алло» в его случае. Поэтому сделала сапоги. Вот, — она останавливается и смущенно тычет пальцем в стоящую на столе обувь.       — Я…       — Я вообще не должна была преподносить это, как подарок! — взволнованно перебивает девушка, — Это, скорее, просто предмет быта, а так как я единственная действующая швея…       — Снабжаешь армию? — улыбается Ген, теперь чуть шире, более искренне. Он разглядывает сапоги, они длинные и согнуты надвое, — До колен?       — Выше. До бедра! Возможно, я переборщила… со всем, — Юдзуриха неопределенно взмахивает руками, — Про каблук тебя не спросила — они, конечно, устойчивые, но все равно… И их длина… Ладно, сейчас я даже не знаю, будешь ли ты их носить… — судя по тону, ее уверенность в себе гаснет с каждым сказанным словом.       — Будет, — ворчит Сенку откуда-то сбоку, — Взгляни на его мину.       Ген не знает, что там с его лицом, но он смотрит на сапоги и… ну да, возможно, впечатлен. Видно, что они сшиты из кожи, но тонкой и эластичной, той, что не будет сковывать движения, каблук действительно широкий и устойчивый, а у основания штанин пришиты кармашки, напоминающие патронташ. Он задумчиво позвякивает баночками в рукавах и уже мысленно рассчитывает новое удобное место для каждой из имеющихся мелочей. Честно говоря, это не сапоги, а сбывшаяся мечта.       — Они удобные, я проверяла! — Юдзуриха необъяснимо выглядит еще более пристыженной и забавно поджимает губы — наверняка просто не привыкла дарить подарки. В любом случае, пока это не становится проблемой, Ген не станет вмешиваться, — И мне помог Сенку!       — Я всего лишь обработал их воском, — Сенку даже не выглядывает из-за соседней хижины, чтобы поучаствовать в разговоре — слишком занят, как обычно.       — Зачем?       — Защита от грязи и воды, очевидно.       Ген кивает и решает надеть обувь. Мимо, как микро-торнадо проносится Суйка, Хром преследует ее с неудобной и внушительной соломенной штукой в руках, но Ген слишком сосредоточен на задаче, чтобы вникать в причины догонялок неугомонных жителей деревни. Юдзуриха до сих пор бормочет что-то себе под нос в расстроенных чувствах. Ее отвлекает Кохаку:       — О, обновка. Дашь погонять?       — Это обувь Гена!       — Ген…       — Конечно же, нет, — благодушно отвечает он.       — Это не ботинки! — не в тему встревает Юдзуриха. Почему-то именно сегодня она говорит с восклицанием, и у Гена создается впечатление, что она пытается пристыдить его за что-то неозвученное. Это забавно: он подмигивает ей и думает, что может сделать сюрприз в ответ (смутив ее в три раза сильнее), — Это, скорее… ботфорты. Ну, наверное. Не знаю, как назвать.       — Похоже на то, — осторожно встревает Тайджу, проходящий мимо. Скорее всего, пытается поддержать — едва ли он знает слово «ботфорты» и использовал его раньше. Старик Касеки семенит из-за соседнего дома достаточно медленно, чтобы все они смогли удостовериться в брезгливости выражения его лица, как будто он — учитель, а они — ученики, курящие за гаражами, раз отлынивают от работы. Ген никогда не замечал, сколько народу именно в этой части деревни, сегодня прямо-таки проходной двор.       — Кто? «Бэд форды»? — Кохаку приподнимает бровь, — Это что такое?       — Ну, «форды» может и «бэд», — внезапно слышно бубнеж Сенку, — У нас больше уважали местные фабрики автомобилестроения… — в ответ молчание, лишь Ген нелепо громко хихикает, оценив шутку.       — Да о чем вы все? — наконец возмущается Кохаку, — Если шутите, то объясняйте хотя бы смысл!       — Тогда у нас совсем ничего своего не останется, — вздыхает Ген еле слышно и принимается натягивать обувь.       Да и как объяснить что-то настолько масштабное людям, которые до сих пор считают молнию — гневом богов? Ген не против, он, наоборот, за то, чтобы каждый оставался при своем — иногда чья-то ненамеренная игра слов очень его веселит. Нужно было видеть, как, отринув Царство Силы, поначалу, он ехидно убеждал местных жителей, что дождь — это обыкновенное божественное справление нужды (Позже Сенку наложил на него дисциплинарное взыскание в виде просвещающей лекции для всех желающих).       Ботинки удобно, плотно обхватывают голени и бедра, Ген несколько раз прыгает на месте, совершает неловкие попытки ходить, и, в итоге, быстро приспосабливается к новой высоте. Юдзуриха с Кохаку уже умотали по своим делам, поэтому он выглядывает из-за хижины, вертится перед Сенку и интересуется:       — И как?       — Конкретно ты? — тот даже не удостаивает его взглядом, спаивая тонкие провода между собой.       — Ну, я в сапогах, — Ген борется с желанием закатить глаза — не так часто он требует внимания лидера, чтобы отмахиваться от него, как от мухи. Сплошное неуважение. Он уйдет, точно рано или поздно уйдет.       — Ты в сапогах… — Сенку все же поднимает взгляд на несколько секунд, — …Как очень жирный намек установить первый шест в Царстве Науки.       — Ауч. Грубо. Я тоже чей-то сын, дорогуша, — Ген некоторое время разглядывает Сенку, когда он отворачивается: тот, очевидно, сегодня чрезмерно ворчлив и не может сдерживать свои интеллектуальные юморески, — Потом вокруг меня и моего шеста возведем первый бордель — тогда, считай, за рекордное время склонили цивилизацию на колени снова. Ачивмент.       — Это все? — интересуется Сенку, как нетерпеливый отец, занятый очень важным делом. Уголок его губы изгибается — он хочет улыбнуться, но не делает этого, а глаза постоянно бегают, будто их на магните тянет то к проводам в руках, то куда-то еще.       — А как тебе конкретно я? — Ген чувствует отголоски раздражения и тянет улыбку через силу — еще раз: он не настолько часто требует к себе внимания! Что у Сенку с настроением — решительно непонятно: он то шутит, то прочь гонит. В глаза не смотрит от слова совсем — на него не похоже.       — А ты — жирный намек, что стоит раскаменить второго Менталиста. Для всех нас. Чуть более адекватного.       Сенку опускает взгляд, ясно давая понять, что разговор закончен, Ген быстро уходит, чтобы не загрызть его на месте. Обычно он сам — наиболее раздражающее звено их хрупкого тандема. Ну да ладно. У Гена, на самом деле, чертова куча дел, да и в новой обуви ходить намного удобнее — день не так плох, как могло показаться сначала: если раньше он смотрел на окружающих свысока, то теперь, почти оторванный от земли, как чертов ангел, жаждет заиметь себе лишь нимб.

***

      Сенку уже сидит за столом дома, когда Ген возвращается. Иногда ему кажется, что это место респауна, и Сенку может перемещаться между столами, используя какой-то хитроумный телепорт, но доказательств пока нет, как и технологий для столь сложного прибора. Ген валится на свой футон и дергает ногами, чтобы сбросить накопленное напряжение, жмурит уставшие за день глаза и широко зевает, однако, когда Сенку разворачивается, чтобы спросить что-то, он уже стоит у выхода и легкомысленно сообщает:       — Пойду прогуляюсь.       — Не смог снять? — на наигранно непонимающий взгляд Гена, ученый тычет пальцем в его ноги.       — Ты пугаешь, дружочек, — Ген поднимает ладони в знак поражения, и едва заметно кривит губы. Не опять, а снова, — Как понял?       — Ты шатался так, будто готов отрубиться, когда вернулся. Потом шуршал некоторое время, а потом решил свалить, чтобы не позориться. Какой выход из ситуации ты бы предпочел; по-собачьи кататься в траве в попытках стянуть обувь? Или гулять до рассвета, делая вид, что так и задумано? На сапогах нет застежки, за день ноги вспотели. Ноль целых, хрен десятых, что ты действительно просто сумеешь снять…       — Все. Все. Я уже понял. Прекрати, — для человека, не замечающего ничего, кроме своих схем, проводов и счастливого научного будущего, Сенку оказался чересчур внимательным к обычным бытовым мелочам. Периодически это сбивает Гена с толку, и он вынужден давить свое раздражение в зародыше, все еще остро возмущаясь про себя, — Значит, теперь это твоя проблема тоже. Есть предложения, как можно исправить? Засыпать внутрь тальк? Как их снять?       — Он кончился вчера, Хром отправится за минералами на днях. Пока могу предложить заменить тальк мукой и замешать тесто на завтрашний хлеб прямо в твоей обуви, — Сенку вновь отворачивается к столу. Упорно игнорирует то, что застал Гена в невыгодном положении, теперь напросто подшучивает над ним. Более того, ему на это по обыкновению насрать. Ген же медленно вскипает, — Завтра попроси Юдзуриху пришить пуговицы, а сейчас…       — Поможешь? — Ген клацает зубами и прикрывает глаза, чтобы успокоиться. Ни Сенку, ни Ген, ни сам господь Бог не виноваты в произошедшей ситуации. Может, обвинить Юдзуриху, как главного дизайнера? Тоже нет — он предпочел бы не портить отношения с той, с кем градус дружеского тепла колеблется где-то на метке «изморозь».       Сенку молчит и не двигается непозволительно долго даже для него. Ген дает ему время подумать и разглядывает непритязательную обстановку их дома, с которой успел свыкнуться. Взгляд цепляется за уродливую чашку с выцарапанными иероглифами «Лучшей мамочке», которую Кохаку издевательски вручила ему месяцем ранее, никак не объясняя подпись. Гену нравится чашка, несмотря на скол на хрупкой глине, и на то, что свою «мамочку» он вряд ли удостоится чести увидеть еще хоть раз. Это нравится ему еще больше.       Дом стонет под одиночным порывом ветра, дверь несколько раз грохочет об косяк, но ветер тут же смолкает, и снова лишь дрова потрескивают в полутьме комнаты. Пахнет теплом, мехом и цветами, которые Ген пучками развесил под потолком, как какой-то загадочный колдун. Он не знает, для чего — еще не придумал. Возможно, стоит сварить зелье, которое вернет всех современников на три тысячи семьсот лет назад.       Возле разогретой, но закрытой заслонкой печи, валяются и сушатся мешки для ходьбы Сенку, отдельно от остального Сенку — вот же чертов везунчик. На рабочем столе дикий бардак, но ни один человек, не потерявший последние крохи рассудка, не решится двинуть даже частичку этого хаоса. Кроме Гена. Ген двигал, ради интереса, и лидер лишь буркнул что-то невразумительное, чудом заметив беспорядок в своем беспорядке.       — …А у меня есть выбор? — Сенку, кажется, общающийся сам с собой с такими затяжными паузами, наконец поднимается из-за стола и ждет, пока Ген удобнее усядется на футон, вытянув ноги. Ботинки до сих пор глянцево поблескивают даже под слабым светом от лампочки, потому что Ген протирал их сухими пучками травы в течение дня — он бережно относится к своим вещам, которых, после раскаменения, накопилось не так уж много.       Сенку опускается на колени и осматривает проблему, будто прикидывая, сколько силы уместно приложить для ее решения. Ген стянул сапоги с бедер, но дальше вниз не идут, застряли, а также позаботился о том, чтобы убрать все мелочи из кармашков — чтобы не повредить. Сенку хмурится, хватает сапог за самый верх и несколько раз просто пытается стянуть его, до тех пор, пока Ген раздраженно не выдыхает:       — Ты правда думаешь, что я не пытался?       — Ты правда думаешь, что у меня есть на примете волшебный ботинкосниматель и их можно стянуть как-то по-другому? — бросает Сенку ответ на шпильку, а затем хватается крепче и тянет на себя, — Прижми пятку к полу, чтобы не ездила, — Ген выполняет просьбу, — Ты очень глуп, если предполагаешь, что я буду каждый вечер помогать тебе снимать обувь, Менталист.       — Ты очень глуп, если предполагаешь, что сможешь отказать в помощи хоть кому-то, раз уж спас от смерти заклятого врага и его маленькую сестру, после того, как враг собственноручно сломал тебе шею, — хмыкает Ген. Сенку поднимает взгляд, смотрит на него несколько долгих секунд. Ген едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Он не может сказать, что его не радуют подобные пикировки. В основном, последнее слово всегда за ним — лидер Царства Науки просто думает в другую сторону.       Сапоги, очевидно, не поддаются приложенной силе, поэтому Сенку тянет сильнее, но не раздражается — ему несложно пытаться в пятидесятый или двести пятидесятый раз, он терпелив к поставленным перед собой задачам. Ген раздражен уже — ему неловко отнимать чужое время, неловко просить о помощи и неловко не предпринимать никаких попыток справиться самому.       — Мы можем разрезать, — кровожадно предлагает он, — Ну, хотя бы немного, раз уж Юдзурихе все равно придется возиться с пуговицами.       — Можем. И наверняка сделаем это неправильно, — возражает Сенку, — У нее слишком много дел, чтобы заниматься твоей обувью с нуля.       — Зато это быстрее, чем пробовать снять их до тех пор, пока моя нога не оторвется.       — Торопишься куда-то? — насмешливо интересуется он, пытаясь свернуть штанину сапога в подобие трубочки, чтобы ухватиться удобнее.       — Спать.       — Попросил меня помочь, чтобы жаловаться, что я не помогаю достаточно быстро? Можешь спать прямо в сапогах, завтра снимешь. И сразу пойдешь собирать траву и прополис, чтобы вылечить свой грибок стопы.       — Не думаю, что грибок развивается настолько быстро, — Ген зевает в ладонь и шатается, когда его снова дергают за ногу.       — Конечно, не думаешь, — Сенку смотрит на свои запястья многозначительно, Ген сразу понимает, что был прав хотя бы насчет времени маринования грибка. Это хорошо. Сенку вредничает просто так — это плохо, — Хочешь рискнуть?       — Не очень, — в нынешних условиях подхватить любую проказу кажется Гену смерти подобно — пока дождешься того, что Сенку перестанет заниматься чем-то офигенно важным, пока скажешь ему; что, где, и как долго болит… так тебя еще и отправят в поле, искать определенную траву в сотне видов другой травы — собирать не только для себя, а целый мешок прозапас, потом сушить и тереть ее в порошок в полном одиночестве, потому что все в деревне всегда страшно заняты. В итоге, то, что болело, просто отвалится, пока ты бегаешь туда-сюда, как умалишенный.       Был прецендент. Гена мучила головная боль, почти мигрень, и он имел неосторожность сказать об этом Гинро. Тот сказал Кохаку, а она — Сенку. Сенку, вместо того, чтобы отсыпать немного спасительного аспирина, отправил его за ромашкой, мятой и шалфеем, а потом наказал заваривать и пить каждые три часа. Голова прошла, но Ген тогда понял, что со всем этим дерьмом придется разбираться самому, а значит, пока не умираешь — нечего и жаловаться. Само пройдет.       — Есть вариант еще дешевле.       — Какой вариант? — переспросил Ген, — Вариант чего?       — Можешь поссать на свои ноги.       — Сенку… — он нахмурился, будто им снова овладела мигрень, прижал пальцы ко лбу.       — Мочевая кислота, содержащаяся в урине является одним из лучших профилактических средств против грибка стопы.       — Круто, что ты знаешь это, — осторожно признал Ген, — Но исключительно непонятно, откуда.       — Прижми пятку.       — Не могу, скользит, — выдохнул он, сражаясь за свою ногу изо всех оставшихся сил. Сенку взял его за каблук, поднял голень и… упер в свой живот, на манер рычага, прежде удостоверившись, что подошва чистая, — Эй! Ты чего?.. — то ли обиделся, то ли оскорбился, то ли смутился Ген. Наверное, все вместе, потому что почувствовал, как лицо и шея пошли пятнами, и позволил себе упасть затылком на футон, когда Сенку вновь дернул его ногу.       — Умер? — с надеждой поинтересовался тот. Ген согласно промычал и закрыл глаза, щеки защипало от смущения.       Крайне редко ему довелось испытывать стыд в мире после раскаменения — обычно он просто не позволяет жителям деревни касаться себя, еще и так… настойчиво. Более того, в старом мире Ген едва ли стыдился того, что вытворяет, начиная с пятнадцати лет, раз уж это приносило столько бабла. Сейчас Юдзуриха и Тайджу, например, не трогают его, потому что им не чуждо новомодное понятие личного пространства, а Сенку, и вовсе, сам отскакивает, если пытаться похлопать его по плечу.       В любом случае, Ген обычно не пытается трогать его — просто незачем. Еще и неловко, черт. Сам Сенку не трогает его тоже, просто ошивается неподалеку, если ему что-то нужно. И существовали они в удобном симбиозе до этого самого момента… А теперь-то что делать? «Лучше бы я послушался и приклеил подошву к полу» — хмурится Ген, а потом решает, — «Кто сдох, тот лох. Терпи, раз помогают». Кожа и подклад сапога скрипят от воздействия, пальцы Сенку теплые, задевают его бедро. Ген все еще хмурится, когда приподнимается на локтях и наблюдает за чужими стараниями.       Это кошмар, так еще более стремно. Не из-за того даже, что Сенку упер его ногу, обутую в обувь на каблуке, себе в живот, а из-за того, что он, скорее всего, и не задумывается о девиантности всего происходящего, потому что он думает в другую сторону. А Ген думает в эту самую, потому неловкий тут только он, и должен перестать думать куда угодно немедленно, прямо, блин, сейчас.       — Ты че? — ненавязчиво интересуется Сенку, разглядывая его. Ура, теперь он может гордиться своей невероятно тонкой наблюдательностью еще сильнее, — Не парься, справимся. Почти снялся первый.       — О, «почти снялся первый»! — выдыхает Ген, пытаясь не чувствовать себя так, будто его намеренно стыдят, — Это успех, Сенку-чан. В отличие от тебя, я не уверен в победе над чертовым сапогом, сам знаешь, любая трудность может меня одолеть… — как всегда, когда не знает, что чувствовать, Ген начинает бормотать откровенную чушь и заставляет себя заткнуться. Сенку смотрит на него, а затем фыркает:       — Ну, он правда снялся, — Ген опускает взгляд. Отлично.       А вдруг у него воняют ноги, теперь, после прогулки в этих кожаных тюрьмах? Плюс одна причина для беспокойства. Сенку цепляет ногтями и убирает с его голени прилипшую травинку, будто все в порядке, и раз ему уже позволено помогать, то он поможет полностью, доведя Гена до сердечного приступа.       — Я потом помою сам! Спасибо! — чуть громче нужного сообщает он, пытаясь подлить в голос больше возмущения, а не смущения. Как будто бы он очень сильно возмущен, что с него убирают траву, — Это моя трава. В смысле…       Сенку издает тихий странный звук несколько раз, а потом все-таки смеется, разглядывая его достаточно доброжелательно, по сравнению с сегодняшним «Днем Игнора». «Отлично, я повеселил его» — кривится Ген. Чужой смех помогает взять себя в руки: «Раз неловко только мне, значит ничего в этом неловкого. Нужно забить». Сенку поднимает с пола травинку, убранную с ноги, и протягивает Гену, тот послушно берет, потому что привык брать все, что он дает. Сенку поясняет:       — Держи, раз твоя, — и с ухмылкой хватается за второй сапог. Стоит ли говорить, что Ген чувствует себя конченым дураком? Тем не менее, он шевелит пальцами свободной ноги, вздыхает от облегчения, пропускает легкую улыбку и снова падает назад, радостный, что о нем позаботятся. Иногда это приятно.       Он валяется и размышляет, насколько, на самом деле, легко вывести его из себя. Нужно чтобы было «ненасколько». Выходит как выходит. И вообще, обычно вместо того, чтобы смутиться самому, он принимается смущать оппонента, чтобы выиграть перепалку. Обычно он… Обычно все вообще по-другому, ясно? Сенку просто нечего противопоставить — у него смущения как у полена, он не смущается; отворачивается, или анализирует, или просто забивает на раздражитель.       — Больно?       — Не-а.       В итоге, Ген решает смутить его в ответ — хотя бы попытаться. Решение смелое и глупое, прямо в его стиле. Возможно, дело в том, что он чувствует себя капризным ребенком, мать которого пытается одеть его в детский сад, прилагая немыслимое количество усилий. Ветер снова шумит снаружи, Ген отрешенно хмурится — завтра будет дождь. Он, находясь в позе лежа на спине, пытается сделать легкую гимнастику для шеи и терпит фиаско. Шея ноет, Сенку выглядит так, будто собирается начать издеваться над ним. Ген решает перевести внимание:       — Расскажешь, что там с результатами сегодняшних экспериментов?       Он видит, как Сенку моментально оттаивает, расслабляет плечи и принимается едва заметно ухмыляться, будто щенок, которому разрешили сделать то, что раньше было нельзя. Это странно — Ген не может сказать: «Слушай, ты же в курсе, что всегда можешь присесть мне на уши, верно?», лишь потому, что Сенку уже принялся болтать о тестах и противоречивых выводах с горящими глазами. Он нравится Гену таким — увлеченным и восторженным. Он кажется… неплохим парнем. В смысле, все. Все неплохие парни. Все люди неплохи, в разрезе того, что могут принести пользу; общение, услуги, манипуляции. Нужно лишь уметь договариваться. Как же повезло, что Ген имеет необходимые навыки, и его окружают «неплохие парни».       Сенку, заболтавшись, сложил ладони на его колено и теперь просто греет ногу через слой кожи сапога, не осознавая этого. Ген усиленно не акцентирует внимание, но в итоге, несколько раз переводит взгляд с его рук на лицо, прежде чем тот замечает нарушение чужого личного пространства, дергается и краснеет.       Не так. Он ужасно багровеет, дергается еще раз, заключительный, и опускает лицо. Ген хочет сказать, что все окей, но сдерживается, потому что быстро приходит к выводу: раз Сенку не окей, значит он подумал именно в ту сторону. Теперь Сенку в неловкой позиции: все на своих местах. Ген подло хихикает и легонько толкается стопой, обутой в каблук, в живот Сенку. Тот выдыхает:       — Ох, — и опускает голову еще ниже, чем было до этого. А вот теперь уже интересно.       — Что случилось? Какой-то великий научный прорыв прорвал броню твоего безразличия? — Ген внимательно разглядывает его красные уши, но не убирает ногу, подразнивая, — Да ладно, с кем не бывает, фетиш на обувь на каблуке вполне распространенное…       — У меня… — Сенку резко вскидывает голову, — Нет фетиша на обувь! — его красное лицо и немного остекленевшие глаза говорят об обратном. Ген замечает каждую мелочь; сведенные брови, плохо скрытое возмущение, порыв опустить голову, закрыться снова. Он задумчиво кивает, чтобы дать Сенку немного пространства, а сам решает поразмышлять обо всем на досуге. В конце концов, выводить его из себя прямо сейчас, на ночь глядя, нет никакого резона. Он переводит тему:       — Думаешь, Юдзуриха согласится завтра заняться пришиванием пуговиц? Или молнии? У нас есть молния?       — Ты про «гнев богов»? — фыркает Сенку, благодарно хватаясь за протянутую соломинку. Ген смеется, откидывается на спину, спасая его от своего пытливого взгляда. По этой причине Сенку избегал смотреть на него весь день? Из-за сапог? Прятал свои нереализованные желания?       Когда со второй ногой наконец покончено, ученый выдыхает с едва заметным облегчением и просит:       — Даже не думай натянуть их снова, до тех пор, пока Юдзуриха не продумает то, как ты будешь их снимать.       — Не переживай, я работаю над ошибками. Следующая будет фатальной, — Ген быстро кивает, хватает сапоги и оставляет их ближе к печи, чтобы просушить. Сенку садится за стол, явно демонстрируя, что проблема отсутствия сна ему незнакома, хотя мешки под его глазами говорят, что он почти мертв от изнурения, — Слушай, ты же знаешь, что только в фильмах пашущий без передышки гений делает какой то неебический прорыв, в реальности же, ты выгоришь и заработаешь кучу болячек, заставляя себя изнашивать организм и мучиться от бессоницы, да?       — Да. Что-то еще? — Сенку уже вошел в свой рабочий режим, более не намерен прислушиваться к голосу разума, то есть, к Гену, и успешно игнорирует его наставления. Прежде чем потратить резервные запасы воды на мытье ног, Ген все же выбрасывает травинку, которую до сих пор послушно сжимал между пальцев.

***

      Ген знал, что будет дождь, но расстроился, когда он действительно начался, поднимая пыль в разряженный озоновый воздух. За день в новой обуви он успел забыть, каково это — босиком. Камни впиваются в пятки. Он принимается ходить на носочках. Тогда камни впиваются в пальцы. И так по кругу.       Сегодня дождь размывает дороги, теперь Ген не идет, а почти скользит по грязи, как корова по льду. Он не в тему вспоминает, как зимой подскользнулся на покрытой коркой льда лестнице университета, а потом сумел устоять на ногах, еще и сделал лицо, будто так было запланировано. Некоторые студенты одобрительно закричали ему вслед. Тогда он казался себе достаточно удачливым и успешным. Сейчас, по сравнению с Сенку, рядом с Сенку, он всего лишь человек, не шибко выдающийся и везучий, к тому же.       Прошло едва ли три часа с начала дня, а он уже хочет запереться дома (невозможно, для них с Сенку просто не предусмотрено замка, чтобы двадцать четыре часа в сутки они оставались доступными, как портовые шлюхи). Еще хочет расплакаться и смиренно ждать, пока Юдзуриха закончит модифицировать его сапоги. Поэтому, когда в обеденный перерыв Сенку зовет его, чтобы сказать, что обувь готова, Ген почти пляшет от радости.       — Я искал тебя, но не нашел, — констатирует Сенку. Конечно, не нашел, Ген ведь прятался, — Поэтому отдал сапоги Магме…       — Во-первых, почему ты вообще занимаешься всем этим? — пространно интересуется он, но заметив промелькнувшее сконфуженное выражение глаз, лишь кивает для себя — точно, Сенку и ботинки Гена в очень нежных отношениях, — А во-вторых… Ты оставил их Магме? Они у него дома? Лежат, рядом с телами его врагов? — с ужасом выдыхает Ген. Это вызывает у Сенку смешок:       — Нет, они в безопасности, на складе. Ты разочарован?       — Это облегчение. Я боялся, что нужно будет снова контактировать — с утра я сполна поиздевался над ним.       — Были предпосылки? — Сенку вертит в руках какой-то рулон и ведет себя наистраннейшим образом — переминается на месте, будто ему не терпится уйти. Ген, сидящий на лавке, якобы случайно закидывает ногу на ногу, улавливая выражение ужаса на его умном лице. Теперь это сработает даже без обуви? Прелестно.       — Были. Многоуважаемый Магма сказал, что я не могу требовать от Юдзурихи установку молнии на мою обувь, потому что она не властна над погодными условиями. А потом обозвал меня «олухом».       — Насколько же сильно ты был оскорблен.       — До смерти, — проникновенно утверждает Ген, Сенку усмехается и почти поднимает глаза, чтобы посмотреть на него, но…       — Сенку, — зовет Хром, — Мне нужен список минералов и тот, второй… — и они расходятся каждый по своим делам.       Для начала Ген смывает грязь и пыль со своих ног, после надевает сапоги, найденные на складе, и только потом решает пообедать в компании деревенских, с которыми, скорее всего, и проведет весь оставшийся день за мелкой работой.       Жителям деревни комфортно с Геном. Для них «Менталист» лишь слово, под ним не подразумевается чего-то нежелательного. Для них его ненавязчивое желание узнать больше об их жизни — участие. Им невдомек, что Ген обожает их открытость миру, и ему в частности, потому что может проводить микроменеджмент бытовых проблем и подсказывать выходы из ситуаций, тем самым минимизируя риски предательства или бунта. Для них он — просто приятный и заинтересованный собеседник. Для него они — «Распаковка!», когда все-таки сдаются под мягким напором и выпаливают все беспокойства как на духу.       Сенку, Юдзуриха и Тайджу (ладно, не Тайджу) благодаря осознанности нового мира относятся к его вопросам с опаской и обычно следят за тем, что говорят. Цукаса игнорирует его — тоже рабочий подход. Должны быть благодарны — Менталист держит их в тонусе. Наверняка, они считают, что каждой фразой он пытается залезть им под кожу и узнать все травмы, чтобы занести в имеющуюся табличку «психологических отклонений деревни Ишигами». Он не собирается переубеждать, потому что, во-первых, это еще более подозрительно, чем просто не реагировать, а во-вторых, они все равно в итоге поднимут белый флаг, осознав, что ему можно и нужно доверять. Вот и все. Вот и весь коварный план — быть рядом.       Что насчет Сенку… Ген решает действовать по ситуации, потому что на мягкое воздействие тот не реагирует. «Чтобы был рост, нужно шокировать мышцы». Что ж, чтобы залезть под кожу Сенку, Ген планирует его шокировать. Это не слишком эффективно и сработало бы с очень небольшим процентом людей, но Сенку в этот процент попадает. Конечно, есть шанс, что он выйдет из себя и… что? Что он сделает? Он ворчит на Гена почти беспрерывно, но довольно непоследователен в этом, так как за глаза называет «своей правой (или левой, он же амбидекстр) рукой» и всегда советуется с ним по поводу идей, даже если Ген не понимает ни слова из заумных терминов.       К тому же, то, что Ген дожил до почти двадцати двух лет, означает, что он ведет себя правильно и знает, где стоит промолчать, а где — действовать. Наверное.       — Пойдем, — просит Гена вихрастый парень, когда видит, что он давно закончил с едой. Ген встает и идет за ним. До этого они не были знакомы. Нет, серьезно, кто это?.. Парня отправила Кохаку, теперь она заставит Гена таскаться с ней по лесу целый день, «патрулировать территорию». Черт.       

***

      Ген едва успевает вернуться затемно, потому что они с Кохаку прятались от пумы. Серьезно, блин?.. Обычно они не заходят так далеко — и те, и другие. Пумы не заходят в лес близ деревни, а жители не заходят глубоко в чащу. Эта пума была дурной или попросту не успела выучить правила, Ген ее понимает — переметнувшись в Царство Науки, первый месяц он сжимал в руке кинжал, просыпаясь с утра. Потом понял, что убить его здесь может разве что рабочий график.       Сенку не повернул головы, когда он зашел, но едва ощутимо повел плечом.       — Вы долго.       — Кошка, — расплывчато объяснил Ген, почти падая с ног. Что бы он не собирался предпринять, чтобы вывести Сенку из себя, это откладывается на потом. Он игнорирует косые взгляды и посмеивается про себя: «Чего-то ждешь от меня? Особенных изощренных издевательств? Вопросов о том, как ты был связан с обувью на каблуке в детстве? Просто придирок или подколов? Жаль разочаровывать…».       Ген врет, ему не жаль. От усталости он почти ничего не чувствует, а Сенку явно замечает поволоку его бессмысленных глаз, и то, с каким остервенением Ген расстегивает пуговицы на сапогах, после откидывая их прочь.       — Оказалось, у нас-таки нет молний.       — Слишком запарно в производстве.       — Понял. Я сплю, Сенку-чан, — оглашает он, заползая в футон с грацией дождевого червя.       — Ага. Спишь, — возможно, Гену лишь мерещится разочарованная интонация.       — А… блин… — он широко зевает спустя минуту сладкого погружения в сон и хлопает ладонью по полу, — Забыл сказать… Кошки близко, нужны ловушки. Кохаку сказала… чтобы не убийственные, а пугающие.       — Раз есть кошки, значит есть и травоядные. Может, хотя бы половину капканов? — Сенку просчитывает в уме оставшееся количество стали и сожалеет, что дал Касеки отгул на завтра. Хотя, отгул это лишь формальность — Сенку никогда не видел столь активного старика. Если его привязать к обрыву и приказать отдыхать, Касеки придет «доделать кое-что по мелочи» с выдранным куском скалы на спине… Что там с формой для литья, еще рабочая? Лучше бы сразу проверить.       — Нормальных животных нет, — противится Ген, — Только кошки. Наверное, их кто-то спугнул, вот и мигрируют…       — Утверждаешь, что в лесу есть кто-то пострашнее пум?       — Бабайка, — Ген кивает и нечаянно бьется головой о подушку, тут же предательски отрубаясь. Сенку задумчиво хмыкает.

***

      Стоит пояснить, что Ген не шляется по деревне целыми днями, сбивая процессы и провоцируя рабочих разговорами, ясно? Кохаку, например, считает, что он только и делает, что бродит вокруг любимого ручья, подобно неприкаянному духу, но это не так. То, что он не скачет по деревьям, как чертов человек-паук в юбке, не дает ей повода думать, что он бездельничает. Он созерцает. Мыслит. И иногда предается фрустрации.       Сейчас он у ручья, да. Но никто не поинтересовался — ранее несколько крайне монотонных часов он выполнял крайне монотонную работу и чуть не свихнулся, окончательно запутавшись в пальцах. Гену противопоказано давать скучные задачи, не подходящие его тонкой душевной организации, раз уж он — тот человек, что не приготовившись к экзамену, писал в ответах настолько непроходимую чушь, что смеялся с этого сам. Он вывозит харизмой, ему необходимо общение. Должность переговорщика вполне его устраивает, но он работает на полставки, потому что переговариваться особо не с кем — единственный враг успешно поддался «нарутотерапии» от Сенку и перевоспитался автономно, без нравоучений Гена. Теперь Ген переговаривается разве что со своими, а в остальное время крутит чертовы батарейки, как пятилетний китайский иммигрант.       Именно поэтому Сенку должен простить его пристрастие к отдыху на природе и не стоять над душой настолько многозначительно. Сенку на экзамене, наверняка, очень громко переворачивал страницу теста, чтобы показать окружающим, что он — самый умный человек в комнате. Ген тут же мотает головой — вовсе нет. Сенку, скорее всего, без проблеска эмоций опускал лист с выполненным заданием на учительский стол, когда «самые умные» очень громко переворачивали свои тесты, пытаясь соревноваться. А после спокойно уходил прочь.       Ген с удовлетворением фыркнул себе под нос, спрятал руки поглубже от промозглого ветра и бросил на Сенку быстрый взгляд, усмехнувшись.       — Ты и спокойно постоять не можешь, не устроив целое представление? — поинтересовался тот. Ген решил пропустить мимо ушей ворчание, потому как, хоть и знал, что мужчина должен быть чуть более настойчив, чем свидетель Иеговы, так и не понял, зачем Сенку вообще пришел.       Ловко проигнорировав то, как его проигнорировали, Сенку вздохнул и уставился на воду, видимо, не собираясь ничего объяснять. Окей, Ген позволит ему это. Учитывая, с какой прытью Сенку пытался скрыться от него по всей деревне, их молчаливое согласие сейчас доставило ему уйму удовлетворения. Соскучился, что ли? По Менталисту, его присутствию, или его каблукам — вот в чем вопрос.       Прерывая пение птиц и шум ручья, из кустов выпрыгнул тот самый вихрастый парень, для чего-то выкрикивая имя Сенку. Ген нахмурился. Ну вот, новый персонаж разблокирован, теперь он обречен замечать эту ужасающую прическу везде и всегда, до конца своих дней. По лицу Сенку прошла едва заметная тень, а уголок губ опустился вниз: устал. Ген перехватил парня, и, уточнив, что ничего смертельно важного не случилось, отфутболил его обратно в деревню, заверив, что лидер скоро вернется, а затем сел на плоский камень и снова предался размышлениям.       — Спасибо, — почти беззвучно буркнул Сенку, усевшись на камень неподалеку.       Ген усмехнулся тому, насколько же клишированно по-мужски они уселись здесь, как два нахохлившихся воробья, но говорить об этом не стал, не стоит. Сенку редко показывает свою уязвимую сторону или тратит время на что-то объективно бесполезное — иногда Гену кажется, что он пластиковый. Его внешность, прическа, ладони, будто обожженый пластик, его выражение лица… И на вкус он наверняка пластиковый. Ну так, навскидку. Ген не собирается проводить исследование в этой области, ничего подобного.       Его просто хочется немного расшевелить, вывести из себя, задеть, разозлить, а потом наблюдать, что будет дальше. Сенку не теряет самообладания прилюдно, а роль Гена в этом далеко не последняя — он способствует спокойствию лидера Царства Науки одним из первых. Но вот так, наедине, было бы жутко интересно посмотреть на то, как он, если не открывается, то позволяет себе хоть на секунду расслабиться. Кажется, в тот момент, когда каблук упирался ему в живот, Гену удалось увидеть долю непривычного чувства на чужом лице. Беспомощность. Это была беспомощность. И немного паники на десерт.       Ген не перейдет черту и будет аккуратен, но в желании поиграть и узнать больше отказать себе не умеет — природное любопытство берет верх. Он лишь попробует приблизиться, тут же отстранившись, если встретит сопротивление. Он лишь хочет заглянуть за пластиковое лицо и увидеть чуть больше жизни в том, как Сенку ведет себя с ним. Вполне нормальное человеческое желание, ничего криминального. Ничего непоправимого.       Но пока что стоит уйти. Игры в кошки-мышки срабатывают даже с самыми безэмоциональными чурбанами вроде Сенку. Ты от меня побегал? Теперь я от тебя побегаю. Глаз за глаз. Ген не играет в открытую — он не собирается навязываться и навешивать на Сенку свое внимание, как игрушки на елку, уже перерос тот возраст. Раз уж Ген дожил почти до двадцати двух… Он все знает. Наверное.       Он поднялся с камня, твердо выстояв на скользкой гальке, и отправился в деревню, не заметив то, как Сенку дернулся вслед, будто желая сказать что-то, и лишь кинув сухое:       — До вечера, — напоследок.

***

      Ген вернулся очень поздно и сделал это специально, настолько же, насколько случайно попал под влияние энергичной Кохаку. Она убедила его в том, что если не они двое, то никто не способен справиться с угрозой «нашествия кошек», а так как Ген питает теплые чувства к живым жителям деревни, она бесстыдно воспользовалась этим (с его позволения). Таким образом удалось выяснить, что кошка и правда была одна, потому что сейчас, после пяти часов бесплодных поисков, Ген просто валится с ног и уже не уверен, что кошки в лесу действительно существуют как явление. На него совершил нападение один очень наглый енот, но этим все веселье ограничилось. Наверное, Кохаку просто нравится сплетничать с ним?       В любом случае, Ген вернулся заполночь, надеясь упасть и спать бесконечно долго. Притворяющийся спящим Сенку решил пособничать его планам и не издал ни звука, пока Ген закрывал дверь и скидывал с себя верхний слой хаори, зато позже, когда он решил протереть свою обувь от лесной пыли, активизировался:       — Ты сказал: «До вечера».       — Ммм, да.       — Сейчас ночь.       — Мило, что ты заметил. Я только освободился, — ученый многозначительно промолчал, потому Гену пришлось продолжить, — И… что?..       — Мне не понравилось, — безапелляционно заявил Сенку. Ген насмешливо фыркнул и продолжил ухаживать за обувью, — Что ты делаешь?       — Протираю сапоги.       — Воск на полке. Ты можешь зажечь свет.       — Нет уж, так мне станет видно объем работ и я перехочу что-либо делать.       — Что ты собираешься разглядеть в темноте?       — В том-то и дело, — хмыкнул Ген. Сенку сегодня поразительно бодрый, видимо, сна ни в одном глазу, — Кошек больше нет, мы прогнали их своей беготней.       — Да вы бы и труп прогнали.       — А у тебя что?       — Да там… — ученый пошуршал подушкой, вертясь на месте, а Ген задумался, есть ли у него поза, в которой отрубаться легче всего. Может, эргономичная и компактная — на спине, сложив руки на груди, как Тутанхамон, или на боку — чтобы сохранять тепло? Вряд ли он спит на животе — несмотря на то, насколько удобно удалось уложить голову, через двадцать лет, судя по прогнозам знатоков, шея сломается в трех местах, а позвоночник пробьет кожу насквозь.        Сенку будто бы не хочет говорить, а хочет только слушать, настроение такое, вот и вынужден поддерживать диалог, довольно хило, честно говоря. Ген не хочет говорить тоже — икры горят из-за того, что он полдня прыгал, как молодой козлик, запинаясь о каждую ветку. Надо приноровиться — на каблуках в лесу не особо удобно.       Сенку был прав — Ген не видит, очистилась ли обувь, но он проверяет пальцами и все довольно прилично на ощупь. Берет воск с полки, мажет тонким слоем и растирает по гладкой коже. Процесс настолько медитативный, что он вот-вот отрубится прямо на стуле. Остатки поленьев трещат в печке, но ночь сегодня безветренная, поэтому, если прислушаться, можно уловить чьи-то отдаленные переговаривания. В доме — хоть глаз выколи, а Сенку, с ракурса Гена, выглядит как обмотанный изолентой поверх черного пакета труп, впрочем, иногда шевелящийся.       Ген поднимается со стула, ставит баночку с воском мимо ее законного места, просто так, из вредности, и идет к своему футону, когда Сенку бурчит:       — Менталист.       — М.       И тишина. Ген несколько секунд стоит на месте и ждет ответа, но безрезультатно, а потому, перестроив свой маршрут, идет прямиком к футону Сенку, становясь почти на край. Тот до сих пор молчит.       — Можешь… — бросает Ген, сам не зная, что именно подразумевает.       — Что.       — Да ладно тебе, — хмыкает он, двигая сапог ближе к тому месту, где у Сенку должна быть грудь, — Никто об этом не узнает, — тишина настолько вязкая, что Ген не может даже сглотнуть слюну, зато теперь утыкается носком сапога во что-то мягкое. Это непривычная, неловкая тишина, от которой в ушах стоит мерный писк, — Честно. Я никому не расскажу. Представь, что здесь никого нет, — про себя Ген закатывает глаза — о, да, фразочки-клише грязных извращенцев из фильмов точно вызовут доверие и внушат безопасность. Особенно от Менталиста, готового впоследствии перевернуть любые слова так, как будет выгодно ему.       Сенку не двигается и будто бы не дышит, лежа на боку, пытаясь то ли проанализировать происходящее, то ли проверить теорию: если не шевелиться, Ген, подобно тирранозавру, его не заметит. Носок сапога чуть сильнее тычется в то мягкое, когда оно начинает движение. Сенку достает руку из одеяла, очень медленно протягивает ее, чтобы схватиться за голень, а потом скользит пальцами по коже сапога. Ген думает: «Какого черта я делаю? А ты?», но доволен хотя бы тем, что его не обозвали шизанутым и не выставили виноватым. Сенку поднимает взгляд, осуждающе пялится на него в темноте, поэтому Ген запрокидывает голову и шепчет:       — Не смотрю.       Тогда движения становятся более выраженными — Сенку, кажется, ложится удобнее, цепляется обеими руками за каблук, понукая Гена переставить ногу ближе к его лицу, а потом просто скользит пальцами по гладкой коже в каком-то своем ритме. Ген едва чувствует прикосновения к голени, своду стопы, икре, но точно ощущает, как сильно горит его лицо. Он до сих пор разглядывает темноту на потолке и старается делать вид, что не существует этой легкой щекотки касаний; пальцы сильно ощупывают глянцевую кожу сапога, будто стараются протереть ее насквозь, ладонь тут же скользит на голень Гена в таком откровенном движении, что каждый раз, когда тепло обжигает его сквозь слой обуви, он чертыхается про себя.       «Зачем я это затеял — вывести его? Убейте меня. Вот это — действительно неловко. Я же не думал, что он правда…» — Ген не додумывает. «Правда» что? Прикоснется? Сдастся перед своими желаниями и доверится Менталисту настолько, что позволит стоять сверху, обнимая его ногу, будто от этого зависит его жизнь?       Наверное, Ген и сам не догадывался, что именно произойдет, поэтому сделал то, что сделал. Теперь Сенку трогает его ногу и все это… так быстро. Ген не успевает не только осознать себя в пространстве, но и проанализировать происходящее хоть немного, он просто стоит и равномерно заливается краской. Сенку ведет — он выдыхает на грани слышимости, вынуждает Гена переставить каблук еще немного, прежде чем скользит ладонями по его ноге, обтянутой кожей, уже достаточно смело.       Ген, не сдержав слова, смотрит вниз: Сенку настолько близко к носку обуви, что еще немного — и прижмется к нему лицом, а руки бессознательно смазывают воск по сапогу — вверх, вниз, потом левая ладонь обхватывает каблук, а правая скользящим движением движется от носка к голени, выше, еще выше, почти до самого бедра, задевая колено. Боже. Ген задерживает дыхание — не знает, чего он ожидал, но явно не… щекотка сбивает все мысли в один комок. Тело покрывается мурашками, а Сенку лежит перед ним покорный, насколько возможно, и вызывает острое чувство то ли жалости, то ли злости. Как он может унижаться вот так? Почему позволяет Гену видеть все это?       Когда его пальцы оглаживают кайму подошвы сапога, Ген вдруг, не задумываясь, приподнимает ногу и наступает на них. Сенку замирает и просто смотрит на обувь, не пытаясь препятствовать. Ему не больно, зато мозг Гена определенно болит в попытке понять, что именно он делает. Кажется, он собирался вывести Сенку из себя, точно. Что же, Сенку определенно теперь не в себе — он делает последнее движение и прижимается к обуви лицом. Ген издает шокированный звук, а на взгляд снизу вверх, лишь мотает головой, мол, продолжай. Он собирался сказать: «Прекрати» или «Перестань», но воздух из его рта вырывается с тихим свистом, а мысли оседают сплошной кучей какой-то похабщины. Никто никогда не валялся у него в ногах, нет, не настолько он был популярен. Ни до ни после воздействия сраного алого луча, ни один человек не снизошел до объятий с его обувью.       Сенку снова прижимается к ноге щекой, и делает это так, будто в доме он один. Действие почему-то кажется Гену трогательным. В его грудь пробирается невидимая рука и вырывает сердце — просто так, ради забавы. Это… мило и по-неловкому очаровательно. Он забывает дышать и чувствует себя отвратительно жалким, в то же время, абсолютно всемогущим. Жар чужих прикосновений, минуя физические законы, просачивается сквозь тонкую кожу и заставляет терять остатки вменяемых мыслей вновь и вновь.       Он наступает на пальцы Сенку сильнее, тот приоткрывает рот, но ничего не говорит. Ген, привыкнув к темноте, жадно наблюдает за его сведенными бровями и зрачками, что в скудном освещении будто бы то сужаются, то расширяются. Он думает о том, что иногда странное поведение зрачков является невролгическим симптомом — лишь последняя мысль внезапно вырывает из той пелены растерянности, в которой он пребывал все время.       — Все, — просит Ген тихо. Сенку не замирает, скользит ладонью по икре, приятно, до мурашек разминая кожу, — Все, хватит, — просит Ген еще раз, пытаясь бесшумно отдышаться — он надолго задерживал дыхание, чтобы не издавать ни единого звука. Сенку косится на него то ли с явным недовольством, то ли будто не совсем понимает, что вообще имеется в виду. Будто бы забыл человеческие слова, — Хватит, — Сенку пальцами поднимает мурашки вверх по колену Гена, но когда до него доходит смысл, и он отдергивает руку, мурашки стекают вниз снова.       — М? — ученый лениво посматривает на него с отчужденным и блаженным лицом, Ген тихо выдыхает, прежде чем повторить:       — Это все, — едва-едва сдерживает смягчающее: «на сегодня».       Он отходит на шаг, разворачивается. Стук каблуков о пол действительно всегда был настолько оглушающим? Ген немного опешивает. Его лицо ужасно горит, даже в вечерней прохладе из-за остывшей печки.       — Могу помочь.       — Что? — переспрашивает он.       — Снять сапоги.       — Нет, — Ген едва сдерживает смягчающее: «не сегодня». Потому что не «не сегодня», а «никогда» он должен был ответить. Это не должно повториться. Давящая на барабанные перепонки, вязкая, как кисель тишина, странная нервная атмосфера, вся эта ситуация в целом. «Лицо Сенку, прижимающееся к моей ноге» — добавляет Ген, опускаясь на свой футон. Он бесшумно, насколько это возможно, расстегивает пуговицы, стаскивает с себя злосчастные сапоги и привычно отпинывает их подальше к печке.       «Что это, черт возьми, было?» — единственная вменяемая мысль, которую он способен крутить по кругу, как заевшая пластинка, пока лежит на спине, уставившись в потолок.       Сердце заходится в груди так уверенно, будто он выпил три чашки кофе, хотя, с кофе у них, в мире после раскаменения, не особо. Сенку как-то упоминал, что кофейные ягоды не растут в этих местах, а когда Ген уточнил, где именно растут (опустим невежество Гена: «Какие такие ягоды? Я говорю про кофе!»), фыркнул: «Могу задать направление. Идти придется далеко. Ну или плыть на Окинаву, хотя, без должного ухода, деревьев там осталось немного». Тогда тема закрылась сама по себе, но теперь Гену отчего-то хочется уплыть и на Окинаву, и на Огасаварские острова, лишь бы отсюда подальше.       Сенку лежит без движения — то ли уснул, то ли снова притворяется. Гену кажется, что он чувствует его взгляд, но повернуть голову не решается — слишком много шокирующих событий для этого дня. По ногам все еще скользят фантомные ощущения чужих касаний, когда он медленно погружается в сон, но Сенку вдруг шумно садится на футоне.       — Останься, — просит Ген.       — Это мой дом, — строго отвечает тот, — Куда, по-твоему, я собираюсь уйти?       — Пф, — лишь насмешливо хмыкает Ген, когда он набирает питьевой воды в кружку со сколом и надписью: «Лучшей мамочке».

***

      «Какого черта? На что я вообще рассчитывал?» — первая мысль пришедшая на ум Гену, когда он просыпается. Честно говоря, он ужасно устал думать. Иногда хочется заткнуть уши наушниками и хотя бы пятнадцать минут не слышать ничего, кроме музыки, но все, что он может себе позволить — восковые затычки, которые лишь заставят его мозг орать еще сильнее. Еще нескончаемое прослушивание песен Лиллиан Вайнберг, но они настолько приелись, что уже наверняка встроены в его ДНК. Проблема в том, что он при всем желании не сможет изолировать себя от Сенку и наоборот, они просто двое соседей по дому в единственной, черт возьми, деревне мира.       Сенку, как всегда, уже с пяти утра на ногах. Ген, как всегда, занимается утренней рутиной лишь к восьми.       А потом все приходит в норму — Сенку работает, Ген работает тоже, но по-своему. Дома они говорят о произошедших за день вещах или новостях. Первый день, второй, третий. У Сенку, по обыкновению, непроницаемое лицо, у Гена — связанные на затылке нитки, растягивающие рот в ухмылке. Все на своих местах, так как надо. Им не неловко и не забавно находиться вместе, им просто как обычно, и даже если Ген проводит весь день с ним в лаборатории, он не только не переходит черту, но и не говорит о том, как переходил ее до.       Желания спрашивать про ситуацию или намекать на нее ровно ноль, потому что все психиатрические лечебницы в радиусе планеты не работают, а сам Ген, очевидно, не справляется.       Единственные дни, когда они говорят больше обычного, впрочем, все равно по делу — когда Ген просит помочь ему с подарком Юдзурихи. Сенку отказывает в создании акриловых красок по причине трудозатратности, но соглашается, что на масляные можно уделить некоторое количество времени, а остатки отдать детям. Юдзуриха возмущается подарку с гневным и смущенным одновременно лицом, чем напоминает Кохаку. Гену всегда казалось, что она мягче, возможно, она становится более открытой с течением времени или попросту ненавидит именно его. Тайджу хохочет, когда она «по-дружески» больно пихает его в плечо, а затем сваливает подальше вместе с красками.       Проходит, наверное, месяц. В пределах их взаимоотношений с Сенку не меняется ровным счетом ничего, в пределах же деревни, глобально, что-то меняется каждую секунду. Запущенный прогресс уже не остановить. Ген не чувствует себя абсолютно счастливым, но довольным — определенно. Сенку создал коммунистическую утопию — сплоченное общество, работающее на общую идею. Вероятно, в далеком будущем все это развалится, как карточный домик, но пока…       Ген избранный, хотя бы потому, что может наблюдать последствия чьего-то волевого решения день за днем. Иногда ему жаль Сенку — у того наверняка не было права выбора, но ученый тоже не выказывает негатива по поводу своего статуса, так что все в порядке. Он там, где хочет быть. Ген тоже там, где хочет быть — там, где не перестает удивляться и действительно чувствовать, а не копировать подобие чувств. Там, где для него есть место, а у его слова есть вес. Там, где к нему прислушиваются.       И, определенно точно, если есть недосказанность, с которой ему остается жить, он смирится и оставит это во имя общего блага. Он не станет допытываться, потому что уже полез, когда его не просили — и вот к чему это привело. Между ними нет неловкого молчания или скрытых переглядываний, нет. Между ним и Сенку — выжженое поле и пустота. Ничто. Ген сожалеет о том, что разрушил зарождающуюся дружбу и наверняка растоптал доверие к себе. Сенку открылся больше, чем был готов и неизбежно отдалился. Гену остается ждать. Вот и весь коварный план — быть рядом.       У вихрастого парня, кстати, все отлично. Ген не может перестать замечать его повсюду, несмотря на собственную неприязнь.

***

      — Я помогу, — говорит Сенку, когда Ген расстегивает пуговицы на своих сапогах. Простите, ботфортах, Юдзуриха настояла.       Ген говорит:       — Нет, спасибо, — и вежливо улыбается. Если бы Сенку умел читать эмоции глубже поверхностых лицевых реакций, заметил бы панический ужас, немного оправданных ожиданий и многообразие мемов с использованием слова «ПОЧЕМУ», проскользнувшее на миг в чужих глазах.       — Я помогу, — повторяет Сенку.

***

      Он правда помогает. Это… просто кошмар.       Ген не может назвать действий, помимо самых похабных, которые Сенку не произвел бы с его ботфортами. Экзекуция продолжается всего три дня, а Ген уже чувствует себя так, будто он главый болван на планете Земля. Возможно, так и есть, потому что он позволяет этому происходить. Потом случается передышка — прогресс не дремлет, но без заряженного на восемнадцатичасовую рабочую смену Сенку — дремлет.       Вечер со «сниманием» ботфортов переносится еще на неопределенный период, когда один из детей, переживших нападение енота — да, серьезно, Ген проверил на себе, еноты опасны и коварны — больше других подвержен стрессу и постоянно плачет. Ген вынужден на время переквалифицироваться в детского психолога, что очень весело, но просто утомительно, физически и морально. Когда ребенок наконец перестает шугаться от каждого шороха благодаря воссозданной вместе с друзьями травматичной ситуации, за которой следила со смехом вся деревня Ишигами, Ген остается не у дел и лишь закрепляет результат время от времени, проговаривая мальчику простые вещи простым языком.       И много спит. А когда не спит — сидит у ручья, восстанавливая собственный баланс добра и зла. Иногда Сенку сидит рядом, но так как это место силы Гена — ведет себя порядочно и на время замолкает о делах. Неловко рассказал лишь, что в отсутствие Гена в деревне, Суйка привела из леса и приручила наиболее ласкового енота, чем свела на нет потребность в любых терапевтических сессиях и подарила детям нового друга. Окей.       Это пережили.       Ген возвращается к прежнему ритму жизни, а Сенку возвращается к его ботфортам. То, что он обычно делает — просит не смотреть на него, не вслух, невербально, а затем просто… будто отпускает себя на некоторое время. Чаще всего, Ген уже сидит на своем футоне в темноте, когда Сенку бросает свое: «Помогу» и подходит. Что занятно — никаких негативных ассоциаций или триггеров это у Гена не вызывает, ему, можно сказать, интересно. Весело. Он как кошка, которую снова и снова берут на руки: уже будто бы надоело, честно признаем, человек мог бы придумать что-то новенькое, но все же, отказываться от проявленного внимания кошка не собирается. Можно сказать, кошка плывет по течению. Ген тоже. Но до сих пор не доплыл за кофе на Огасаварские острова, что досадно.       Сенку усаживается между его ног — иногда сбоку, но, чаще, между, и гладит кожу сапог, скользя по ней пальцами. Бывает входит в раж и прижимается лицом — в такие моменты Ген откидывает голову и рассматривает потолок, потому что, чем бы они здесь не занимались, лицо Сенку между его ног, вплотную прижатое к бедру — это слишком напоминает нечто откровенно-интимное. То, о чем Ген думать не собирается.       Он не смотрит, но чувствует. Чувствует горячие ладони, пальцы; иногда осторожные, иногда дрожащие от нервов или недосыпа, иногда вдумчиво выверяющие отрезки, по которым потом пройдутся. Лицо Сенку не всегда отражает его настроение — зачастую он забывает пользоваться мимикой, копируя кусок пластика, но руки не лгут никогда. Каждый шов, каждый сантиметр, каждая ячейка импровизированного патронташа были исследованы на все сто. Каблук, подошва, пуговицы. Стык горла сапога, железный болтик, вбитый в основание платформы, декоративные необязательные швы у пуговичного ряда. Сенку, кажется, так хорошо изучил его обувь, что может воссоздать ее наощупь из любого материала и во сне. Гену же приходится постоянно няньчить ботфорты и поддерживать их идеальное состояние, что скорее плюс, а не недостаток.       Единственный раз Сенку предпринял попытку втереть в кожу обуви воск, но это вызвало у Гена откровенные ассоциации и он также, невербально, сообщил об этом, просто мотнув головой.       Ген знает, что они уже перешли все мыслимые границы, но по привычке держит оборону, делая вид, что у них особая договоренность насчет всего этого. Особой договоренности нет, как и договоренности в принципе; Сенку просто делает, Ген просто позволяет, получая от этого какой-то собственный профит. Легкий массаж ног, например. И… массаж ног. И возможность полежать, чувствуя себя до странного отлично. В общем, его все устраивает. Но, конечно, нарушение несуществующей особой договоренности портит все за один вечер.

***

      — Помогу, — говорит Сенку. «Нам нужно поговорить об этом, но я не хочу» — думает Ген и, не отдавая себе отчета, покорно кивает.       Сенку привычно опускается на колени между его разведенных ног, по-свойски кладет ладони на бедра, так, будто делал это миллион раз за миллион лет. Его пластиковые пальцы как обычно обжигают даже сквозь обувь. Ген запрокидывает голову, выдыхает в потолок и мечтает о том, как заснет сегодня ночью в тепле и уюте — промозглая погода на улице раздражает его. Приходится надевать в три раза больше одежды, а дома снимать ее выборочно, слоями, чтобы не остаться голышом, но и не простудиться. Единственные ближайшие источники тепла — руки Сенку — поглаживают обувь, пальцы привычно подхватывают каблуки, чтобы переставить ноги так, как ему будет удобнее. В комнате уже темно, за скрипучей дверью привычно-неприятно завывает ветер. Гена передергивает, когда он вспоминает, как обветрились его руки, а лицо ноет от холода вне помещения.       Ладони щекотно скользят по икрам, разминают мышцы — достаточно навязчивое, но приятное нововведение. Что-то типа: «Испытайте на себе всю прелесть домогательств, получите массаж ног в подарок». Ген не против, потому что ему приятно, даже если день за днем они двигаются по одному пути, ему интересно замечать, насколько смелым стал Сенку с течением времени. Позволь человеку нарушать твои личные границы несколько раз, и вот он — прижавшись щекой к твоему бедру, по-хозяйски проверяет швы на ботфортах кончиками пальцев, будто они могли куда-то пропасть.       Ген исправно вычищает свою обувь первым делом по приходу домой, но иногда задается вопросом — будь он неряхой, стал бы Сенку так настойчиво тереться о его ноги лицом? Ответа нет — Ген делает вид, будто просто выполняет свои обязанности прилежного хозяина и ничуть не перебарщивает, заведя для этого отдельную тряпку. «Это не потому, что Сенку надо» — думает он — «А потому что надо мне. Я аккуратист по жизни». Он лжет себе, но знает об этом, поэтому все в порядке.       Сенку невежливо отвлекает его от раздумий своими странными выходками — сжимает голени достаточно ощутимо, чтобы Ген мог почувствовать легкий отголосок боли. «Злой?» — делает вывод Ген, но позволяет этому происходить дальше, — «На что ты злишься, Сенку-чан?». Они немного говорили о сегодняшней работе, и, насколько он знает, у всех все довольно неплохо; Сенку не взорвал себя, не взорвал деревню, вихрастый парень радуется жизни, а Ген сжалился и не пугал никого байками о железных птицах-убийцах, как на той неделе.       — Мне не по себе, — наконец признается он, взвесив все «против» и «против». Нарушает гулкое молчание, получит некое наказание от Бога Тишины вскоре.       — Иногда страх — это полезно, — убеждает Сенку, не отвлекаясь.       — Боюсь, не в моем случае.       — Не бойся.       — Что…       Толщина графена — всего лишь один атом углерода, Сенку рассказывал об этом недавно. Графен — самое тонкое вещество в мире, и ученые сбились с ног, пытаясь выяснить способ его добычи в двухтысячных годах. Они резали, крошили и плавили графит, прежде чем осознать, что одноатомный слой углерода, именно тот, что был нужен, отделяется от куска с помощью обыкновенного скотча. Скотч с прилепленным к нему графеном выбрасывали как отходы, до тех пор, пока одного из ученых не озарило. Но это все отступление.       Графен — самое тонкое вещество в мире. А ниточка терпения, на которой повисло здравомыслие Гена — еще тоньше. Поэтому он сообщает:       — Мы не можем продолжать все это.       — Что мешает? — Сенку наконец отрывается от обуви достаточно, чтобы поднять голову над его коленями и уставиться на него.       — Самоуважение.       — Опасный противник, — соглашается, прежде чем вернуться к компании его ботфортов, полностью забив на мнение Гена.       — Эй, серьезно… — Сенку очень медленно приподнимает голову, недовольно ведет подбородком, будто его оскорбили и снова смотрит Гену в глаза. Он… холодный. Холодный и неуютный, как ветер на улице. Он всегда холодный, да, но по-особому, по-теплому, а сейчас Ген смотрит и не узнает в нем его, не видит привычной усмешки в глубине глаз, — Не смотри на меня так, не нужно пялиться, я знаю, что ты умеешь, но, как я уже сказал…       — Думаю, чаще всего отводить взгляд от тебя почти неприятно, — резко перебивает Сенку.       — Что.       — Сделать для тебя слуховой аппарат?       Ген знает все слова, которые Сенку употребил в своем странном предложении, но вот так, в этой комбинации, и из его уст, они звучат почти сюрреалистично. Что они значат все вместе? На Гена неприятно смотреть? Приятно смотреть? Не Гена не надо смотреть? Пошел Ген… куда подальше? Что Сенку пытался сказать и почему сделал это вот так, мимоходом? Каков глобальный смысл фразы?       — Повтори.       — Менталист, аппарата против деменции не существует… — рот Сенку кривится, будто он неумело пытается улыбнуться, — …Пока что. Завари себе ромашковый чай и радуйся последним дням жизни.       Теперь Ген не уверен, что расслышал его в принципе. Уверен только в том, что над ним подшучивают, и, очевидно, это работает как надо — он зависает еще некоторое время, мучаясь догадками; то ли он правда оглох, то ли правда теряет память, то ли просто не соображает из-за ползущих по бедру пальцев. Может, сильно устал?       Голову Сенку не видно за коленями, будто он акушер-гинеколог, теперь Ген по крайней мере может представить, что дома он один, а если Сенку вновь покажется, его необходимо сдать в бюро находок и больше никогда ни о чем не спрашивать. Он странный.       Гену хочется, чтобы все прекратилось. В смысле, вообще все. Он обдумывает эту мысль, но как-то криво, в измененном состоянии сознания. Сложно представить человека, который требует не все. Человека, который говорит: «Дайте мне не все, сейчас же!». Люди достаточно жадные, поэтому представить того, кто добавляет: «Мне нужно не все, я согласен на меньшее» проблематично. В смысле, Ген — жадный. И ожидает того же от других. А о чем была эта мысль изначально, он не помнит…       Когда ногам ставится отчетливо щекотно, он более-менее приходит в себя и на всякий случай перечисляет предметы вокруг; футон, тепло звучащая печка, верхний слой одежды, небрежно скинутый в его углу. Из-за того, что темно, больше не видно ничего, зато Ген чувствует щекотку и сквозняк, оглаживающий бедра, а это, вообще-то, не дело — так простудиться недолго. Зима близко. «Нужно обшить дверь шкурой» — принимает он важное решение.       Горячее касание проходится по кромке ботфортов, а затем по голой коже, сминая волоски, из-за чего желудок Гена падает куда-то вниз, не оставив даже координат для поисковой группы.       Сенку трогает его. В смысле, не его обувь, а его самого! Ген пытается сказать хоть что-то, не продумывая фразу заранее, но воздух кажется тяжелым и давит на легкие. Чужие пальцы снова в пределах его обуви, так что, наверное, все нормально. Наверное, ему показалось. Может, под ногой снова травинка пощекотала его, а беспокоиться совершенно не о чем. Касание возвращается — горячее, четкое и дающее понять, что все идет совершенно не по плану. Не так, как надо. Кожей по голой коже ног разъедает ровную полосу ожога, Ген не может даже вздохнуть от недоверия, а все волоски на теле неприятно встают дыбом. Пальцы Сенку снова смазываются в разрешенную зону, теперь щекотка едва-едва ощущается. Снова все хорошо?.. Ветер бросает на стены листья и ветки, отчего тишину наполняют неуютные шорохи. Кто-то вдалеке снова что-то обсуждает, но монотонно и сухо, будто читает молитву.       Ген пытается проанализировать свое состояние. Кажется, ему хреново. В животе свернулась пульсирующая паника, его потряхивает, а мысли, обиженные и злые, метаются внутри черепной коробки, не имея выхода. Ха, будто он смог бы сформировать их в связное предложение… В любом случае, сейчас же все окей? Разрешенная зона. Действия проводятся в разрешенной зоне. Все должно быть окей.       Все не окей. Его тошнит. Грудь не вздымается от дыхания, потому что он не дышит. Ген сосредотачивает все силы, лишь для того, чтобы вздохнуть, и делает это; голос сорванный, хриплый и непростительно громкий по меркам безусловной тишины. Полухрип-полувздох прокатывается по грудной клетке, срывается с губ и застывает под потолком в тягучей темноте. Ох. Боже.       Сенку трогает в разрешенной зоне длинных ботфортов, мажется ладонями, прижимается лицом — скольжение большого теплого пятна — это даже привычно за столько-то дней. Ген чуть расслабляет узел в животе усилием воли. Это просто случайность. Такое бывает. Ему даже хочется рассмеяться от облегчения — такое бывает, и все правда нормально. Он чувствует себя хорошо, верно же? Скоро наверняка ляжет спать, а завтра наступит новый день. Выйдет солнце, будет светло. Никто не касается его, когда на улице светло, это просто глупо. Сейчас он старается… казаться чуть меньше — вдруг его слишком легко различить в темноте. От недостатка кислорода кружится голова и комната в целом.       Он почти готов заплакать, мешается ком в глотке. Губы Сенку на его обнаженном бедре ощущаются обжигающими и шершавыми, обветренными. Инородными и неправильными. Пальцы следуют по пятам, теперь сминая голую кожу. У Гена не получается сглотнуть ком, и до него вдруг доходит; паника, страх, все тело потрясывает, и он, должно быть, чувствует себя как жертва насилия — беззащитным и испуганным. Но это просто полная чушь, он не может… Много раз слышал об этой эмоции на лекциях — не пошевелиться, голова отторгает мысли, сказать тоже ни слова не выходит. Вот так это происходит? Прямо как сейчас? Бред. Это же, блин, просто Сенку. Он не мог сделать чего-то нерационального.       Сенку делает: целует внутреннюю поверхность бедра трогает все выше и выше, будто получил разрешение. Он нарушил особую договоренность и даже не говорит ничего, предполагая, что он не против.       — Ммм… — Ген панически сжимает зубы, — Я… против, — вот так, теперь он сказал это. Он молодец, наверняка смелее любой жертвы, раз справился с такой базой, как несогласие. Это было непросто, но он молодец. Тело все еще не подчиняется сигналам мозга, и он не может пошевелиться, но делает над собой усилие, чтобы дернуть рукой. Теперь дело за малым — просто оторвать от себя Сенку, выбежать из дома — очень удобно, что он уже обут — и спрятаться где-нибудь, например, в лесу.       Рука Гена хватает волосы Сенку, больно, должно быть, но тот ни издает ни звука, а в отместку цепляется зубами за нежную кожу бедра. Он что, кусает его?! Кажется, кусает достаточно сильно, потому что Ген слышит собственный вскрик, и от неожиданности выпускает волосы из хватки. Боль на внутренней стороне бедра медленно ослабевает, а в голову Гена снова просачивается глупая в своей наивности мысль: «Останется синяк. А если кто-то увидит?». Ерунда. Никто не увидит, он же моется в одиночестве, а кожу в интимных местах никто не проверяет намеренно…       Сенку что, дал понять, что не стоит ему мешать?.. Наказывает?.. Ген храбрится в моменте, снова хватает его за волосы, но ужасная боль пронзает тело, и он шипит:       — Тшшшшш… Тшшш, не надо… Мне больно! — ледяной пот заливается за ворот и еще больше путает ощущения. Гену кажется, что это все — бредовый сон после тяжелого дня, просто кошмар, тот, от которого подскакиваешь на кровати и хватаешь телефон, чтобы рассказать кому-то близкому. В этом новом доме у Гена ни телефона, ни кровати, ни близких — есть только Сенку и его нездоровая молчаливая угроза. И никого больше. Это все.       — Не кричи, пожалуйста.       Менталиста очень сложно подкупить, но «пожалуйста» от Сенку — это удар ниже пояса. В смысле, «пожалуйста»? Он не понимает, что делает? Такой весь из себя умный, и не понимает, что без спроса творит ерунду? Ген настолько опешивает, растерянный откровением, что снова теряет способность шевелиться, мышцы наливаются сталью, в горле колючий ком. Оглушающая тишина, прерываемая шорохом ветра и скрипом дома, давит на голову со всех сторон.       Чужие губы извиняюще прижимают укус на нежной коже, язык щекотно проходится по внутренней стороне бедра. Ген жмурится, чтобы ничего не видеть, но в темноте дома он и так слеп. Влажное касание языка заставляет его вздрогнуть, а кровь — запульсировать в висках. Он не может шевельнуть даже пальцами, может лишь заставлять себя дышать, чтобы, по крайней мере, не умереть самым глупым способом, получив премию Дарвина. Сенку гладит горячими пластмассовыми пальцами, целует его между ног, лижет, а даже если Ген снова попытается сопротивляться, ему будет больно в ответ.       На мгновение он думает — было бы славно, если бы какая-то катастрофа потрясла деревню прямо сейчас. Волки и кошки пришли из леса, объединившись против одного врага. Ураган вот-вот снесет лабораторию. Река вышла из берегов. Поэтому Хром, или Тайджу, или кто-то еще, возникает в дверях и забирает Сенку решать проблему. Тот вихрастый парень барабанит в дверь и вопит о том, что дело не терпит отлагательств, не зная, что спасает не только деревню в этот момент.       Но ничего не случается. Даже те, кто болтали неподалеку, уже спят. Чуда не происходит.       Ген с отвращением осознает, что, наверное, возбужден, но не может ничего сделать. Скрюченные пальцы сводит судорогой, на место паники приходит апатия. Какая разница, что будет дальше? Он беспомощен, как выброшенная на берег рыба — поверхностно и быстро вдыхает распахнутым ртом, убеждая сердце не выскочить из груди. Дышать больно, хоть и необходимо. Зачем?.. Язык Сенку в том месте, где находиться не должен. Медленно, но верно стремится к тому месту, где находиться не должен еще больше. Сенку отрывается от тонкой кожи лишь для того, чтобы грубовато растолкать его колени, сдвинуть белье в сторону пальцами и прижаться губами в области яичек.       — Боже, нет… — шепотом выдыхает Ген и до боли зажмуривает глаза. Его передергивает от отвращения, но не к Сенку. Сенку просто не получил достойного отпора, а сам Ген — тот, кто не смог его дать. Если бы он показал, что ему неприятно — крикнул, заплакал, отстранился, должно быть, Сенку прекратил бы все это. Он просто не понимает, что делает.       Язык смачивает яички слюной, распахнутый рот прижимается в поцелуе, Ген кривится, когда чувствует, как к члену приливает кровь. Так не должно быть. Сенку посасывает кожу и понятия не имеет, что особая договоренность не включает в себя сексуальное насилие ни в каком виде. Кажется, он лег, чтобы было удобнее и убрал нижний слой хаори Гена, просто откинул его в сторону. Как заботливо, мать твою. «Он просто не знает, что нельзя» — напоминает себе Ген — «Я же не сказал толком».       Наверное, он слишком шумно реагирует, потому что Сенку хрипло шепчет:       — Менталист, заткнись, — обжигая выдохом влажную кожу. Мурашки спускаются по спине к пояснице, мигрируют к копчику и теряются где-то там, где находятся чужие шершавые пальцы.       — Заткнись… — пристыженно вторит Ген, а после снова захлебывается, давится воздухом, будто тот вбили ему в горло. Чужой язык оглаживает налитую кровью мошонку, спускается еще ниже, кончик языка утыкается в анус, Ген, съедая половину звуков, хрипит, — Боже, нет… — еле слышно. Ему хорошо. Ему противно. Ему больно дышать. Ему хочется выблевать внутренности.       Ему отвратительно то, что он чувствует. Возможно, он уже не настолько против умереть прямо сейчас, чтобы ничего не чувствовать. Или вернуться в начало вечера и сказать Сенку, что он больше не может делать то, что делает, ясно и четко дать ему понять — мне не нравится. Или просто потерять сознание, а проснуться уже утром, отдохнувшим и расслабленным, обнаружить на столе записку, одну из редко оставляемых Сенку: «Вчера ничего не произошло, я не трогал и не облизывал тебя в интимных местах, не кусал до крови твои бедра. Мы поговорили, а затем легли спать, мне рано вставать — много дел. Между нами не поменялось ровным счетом ничего, а твои ботфорты, ноги, и весь ты — меня не волнуете. Иди, крути батарейки, как пятилетний китайский иммигрант». Тем не менее, Ген не теряет сознание и до сих пор чувствует все.       — Помолчи, — прохладно просит Сенку, когда Ген вздрагивает и снова хнычет на особо сильном толчке языком внутрь себя. Это отвратительно грязно — то, как Ген против, и все равно чувствует себя хорошо, нарушая все нормы морали. Ему не может быть хорошо от таких прикосновений. Он должен расплакаться, тогда все закончится. Закричать. Сделать хоть что-нибудь. Он бесполезен, раз просто лежит и не может пошевелиться, даже когда Сенку сжимает пластиковыми ладонями явно сильнее, чем нужно, даже когда зарывается лицом в его промежность и лижет между разведенных ног.       Сенку делает что-то — его одежда скрипит, но Ген не собирается открывать глаза. Он чувствует прикосновения в тех местах, где их быть не может — затылок, лоб и поясница, но все так быстро и эфемерно, будто этого не происходит вовсе.       — Н-нееее…       — Менталист. Тихо, — Сенку утыкается носом во внутренний сгиб его бедра и царапает ногтями тонкую кожу.       На глазах выступают слезы. Отлично, половина дела сделана. Осталось заплакать, как угодно, даже навзрыд, некрасиво, плевать: позже он объяснит, что не смог дать понять, что ему плохо никаким другим способом. Сенку, наверное, поймет. Ему точно не все равно, правда? Ген надеется, что он не отреагирует как обычно на все остальное — ну, окей, а по делу есть что сказать? Ген не имеет права винить Сенку за его равнодушие к чему-либо помимо науки, он просто такой человек, это его базовые настройки. Сенку не виноват, что он такой.       За дверью слышны едва различимые за шумом крови в ушах шаги — кто-то идет. Ген думает: «Сюда», но звук прекращается, будто его и не было. Еще несколько нескончаемых секунд он вслушивается, и даже открывает глаза, но кромешная темнота и тишина тут же приводят его в чувство — никто не придет. Никаких шагов. Всем плевать.       Горячие ладони вновь обнимают бедра, заставляя Гена вынырнуть из своих мыслей, раздвигают шире, лицо Сенку до упора вжимается в его раскрытую задницу, язык вылизывает уверенными мазками. Ген ноет громче разрешенного. Нарушает особую договоренность. Заслужил дисциплинарное взыскание или наказание, какое бы то ни было — любое, кроме этого. Ген провинился, он виноват трижды, нет, четырежды. Бесконечное количество раз.       Сенку отстраняется, в гробовой тишине дома оглушительно шуршит одеждой, пробираясь по его телу вперед. «Все?» — позволяет себе понадеяться Ген — «Спокойной ночи, Сенку-чан». Он обнажен наполовину, его ноги развратно разведены в стороны, а покрытую слюной кожу холодит от потока воздуха. Мурашки снова овладевают им. Его член стоит, наполненный кровью и похотью. Он лежит здесь, как последняя шлюха, немудрено, что все произошло именно так. Заслужил.       Сенку теперь напротив него — Ген чувствует сорванное дыхание на своем подбородке. Он до сих пор трусливо жмурится, вместо того, чтобы посмотреть прямо и сказать что-нибудь. Он не решается открыть глаза, поэтому Сенку почти ложится на него, опираясь на локоть сбоку тела, утыкается губами в шею, а свободной рукой ползет вниз, вновь оттягивает мешающуюся одежду, чтобы дотянуться до его члена. Осторожно сжимает налитую кровью плоть, Ген выплевывает истерическое:       — Нет! — поэтому Сенку закрывает его рот ладонью. Ну, это было ожидаемо — он же просил не кричать. Ладонь массирует его член, а вторая плотно накрывает губы, Ген тратит преступное количество времени, чтобы вспомнить, как дышать носом. Его тошнит, но теперь он точно не имеет понятия, как об этом сказать, раз все еще не может пошевелиться. Тело Сенку тяжелое — он наваливается сверху. Ген хочет к своей мертвой матери. Во всех смыслах.       — Хорошо? — спрашивает Сенку. «Конечно нет!» — думает он, но член предательски дергается в чужой ладони. Ему хорошо. Но страшно, противно, плохо. Он хочет умереть, правда, правда хочет умереть. Он хочет кончить и хочет умереть — не так важно, в каком порядке, — Ген…       Слезы скатываются по щекам, он приглушенно стонет в чужую ладонь. Так он точно не будет кричать. Он стонет, из-за того, что ему хорошо, а ему не должно быть хорошо. Шаги по песку в трех метрах справа вновь мерещатся ему, но он больше не верит. Сквозняк лижет ледяной пот на пояснице.       Сенку прикусывает его шею — достаточно осторожно, чтобы не оставить следов. Заботливо. Ген выгибается всем телом, хотя ему казалось, что до этого он не мог двинуть даже пальцем. Лжец.       Лжец.       Лжец.       Он лжет, а вот его тело — нет. Укус на бедре до сих пор ноет, но разве это важно, по сравнению со всеми этими ощущениями? Ген чувствует, будто его сознание раскалывается на много маленьких частиц. Он все еще надеется упасть в обморок, уснуть, хоть что-нибудь, чтобы все прекратилось. Ген жадный, поэтому хочет, чтобы прекратилось ВСЕ и ПРЯМО СЕЙЧАС. Для чего он плачет, если ему хорошо? Он не помнит. Аппарата против деменции не существует, так что остается догадываться, а догадываться он не в состоянии. Он вообще когда-то бывает в состоянии? Бесполезный и беспомощный настолько, что Сенку вынужден делать все сам.       Когда зажимает ему рот еще сильнее на особо громких всхлипах, когда остервенело дрочит ему, когда прижимается губами к щеке. Заботливо. Ген скоро будет за гранью — он чувствует спазм наступающего оргазма; как поджимаются пальцы на ногах, как ладони цепляются за футон, как живот сокращается, а сердце все-таки пробивает грудную клетку наскозь, пульсируя в раскрытом гнезде из ребер. Все в крови.       Ему плохо. Хорошо. Страшно. Противно. Хочется умереть. Больно.       Под закрытыми веками мелькают всполохи яркого света, будто кто-то включил лампу в доме, а раз это не могли быть они, значит, здесь есть кто-то еще. Ген распахивает глаза, чтобы убедиться — все еще темно. Тьма с потолка смотрит на него нечитаемым строгим взглядом, она наблюдала с самого начала, и, наверняка, тоже считает, что он бесполезен. Просто тело без проблеска сознания.       Сенку сжимает его снизу чуть сильнее, проводит большим пальцем по головке, заставляя извиваться под собой, убирает руку, запечатывающую рот — лицо Гена тут же покрывают холодные ниточки слюны. А затем целует его, просовывая язык глубоко в рот. Ген ноет, но вновь приглушенно, благодаря чужим губам. Чтобы не кричать. Его тело дергает от восторга, выброса дофамина, отвращения, нет, восторга, удовольствия, страха, страха, страха.       От страха.       Сенку слизывает стоны с его распахнутого рта, слезы — с щек, слизывает его голос, его дрожь и панику, его беспомощность. Вот бы Сенку слизал его жизнь — думает Ген, прежде чем на миг открыть глаза и утонуть в отвратительном оргазме, медленно и неизбежно, как тонут в болоте невнимательные путники.       Ген все еще пытается начать дышать носом, вспоминает, как это происходит, пока Сенку убирает руку с его члена, распахивает свою одежду и трогает себя. Ген не смотрит, но чувствует, как по внутренней стороне бедра скользит что-то горячее, влажное и пластиковое. Сенку наваливается на него, до сих пор целует, цепляется за волосы рукой, на которую упирается, ласково перебирает пальцами, пока дрочит себе второй. Потом он совсем убирает ладонь между ними, обнимает Гена за шею, вталкивается в разведенные ноги бедрами, судорожно трется о голую кожу, будто пытается высечь искру. Снизу все скользит и хлюпает, член Сенку елозит по коже Гена, измазанный его спермой и собственным предэякулянтом.       Сенку целует его, теперь совсем безотчетно и беспорядочно — просто лижет распахнутый рот, липкие от слюны щеки, мокрые от слез глаза, шею, уши, будто пытается съесть полностью, прожевать, поглотить, вплавить в себя. Он вталкивается в Гена бедрами, обнимает его со всех сторон, заставляя чувствовать, что кроме него в мире нет ничего, нигде. Совсем тихо выдыхает, утыкается носом в волосы на виске, шепчет что-то, похожее на «Ген» и кончает бесконечно долго. Его тихие стоны похожи на сахарную карамель — застывают стеклом на обнаженной коже, прокалывают тонкий покров.       Если было бы возможно, Ген прекратил бы свое существование именно в эти растянутые мгновения, просто не открыв больше глаза. Может, он все же задохнулся бы, может, утонул или лопнул, как мыльный пузырь. Может, закаменел снова по благосклонности того алого луча. Слишком жестоко было бы лежать и вертеть в голове все, что произошло, прежде чем уснуть на сотни лет, но он это заслужил.       Вместо этого, когда все кончается, и Ген снова раскаменился — который уже раз, Сенку осторожно перекатывается с него и интересуется:       — Где тряпка?       — Я тут.       Он удивленно и сдавленно фыркает, потом все же оглядывается по сторонам.       — Оставлял на столе, — бормочет Ген. Сенку идет за тряпкой и вытирает их — сначала его, заботливо и аккуратно, а после себя, неряшливо отбрасывает ткань в сторону и падает рядом, утыкаясь лбом в ребра Гена. Тот выдает самый странный звук, который когда-либо мог воспроизвести — полурык, полувсхлип, похожий на мяуканье. Рвота до сих пор стоит в глотке.       — Все в порядке?       — Аммм… — Ген сдерживается от того, чтобы разреветься — уже поздно, нет смысла, все уже произошло. Сенку, скорее всего, не говорит на языке слез и истерики, не стоит пугать его так сильно. Вряд ли он умеет реагировать на плач, правда? Когда бы успел научиться? Он будет в ужасе, так не нужно. Пусть только один из них окажется испуган до смерти.       Ген сглатывает истерику, бесшумно и медленно дышит, чтобы не сорваться.       — Эй, все в порядке? Как ты? — Сенку дышит ему в ребра, медленно приподнимается на руках, пытается заглянуть в лицо.       — Все… Все окей.       — Точно?       — Т-Т… т… т.       Это было «точно». Очевидно, Ген не справился, а его голос уродливо скрипит, как их деревянная дверь. Как фантомные шаги по земле. Как скрежет половиц возле стола — по правой стороне, там, где на древесине виднеется вековое пятно. Оно было до них, есть сейчас, и будет потом, позже, когда они уйдут.       — Дай минуту, — он дышит и перечисляет предметы про себя. Остывшая печь, где-то кружка со сколом и глупой надписью, ворох одежды, грязная тряпка, футон, темнота на потолке, привет, подруга. Полуснятая одежда, художественно разбросанная по собственному телу, стягивающая кожу пленка… нет, идем в другую сторону… скрипучая, пропускающая сквозняк дверь… Пока продолжает перечислять, Ген напоминает себе вслух:       — Обить дверь шкурой. Поставить замок.       — Сделаю послезавтра, когда гвоздей наплавим.       — Гвозей в крышку моего гроба.       — Что?       — Где твой слуховой аппарат? — он кривит рот, — Ботфорты, воск, миллион мелочей на столе, пятно на полу… ой.       — Что?       Про себя. Снятые с ног Сенку мешки у остывающей печки, резервуар с водой у входа, под сотню перевязанных пучков травы, которые Ген уже умеет различать по запаху, несколько кусочков разного рода материалов на столе, в горе хлама — списки, свитки, схемы, таблицы, несуществующая записка на завтра о том, что все между ними нормально. Вот и все, что есть у Гена в этом мире.       — Все.       — Что — все? — спрашивает Сенку, глядя на него с неявной опаской. Новая эмоция? Вот так просто? Стоило сойти с ума?       — Все, — Ген дышит и не знает как начать. Знает, как дышать, на том спасибо. Он успешно сформировал список имеющихся в доме вещей, но пока не может продумать по пунктам список своих задач. Выходит, что пункт первый — дышать, а дальше как-нибудь…       — Что произошло?       — Паническая атака.       — Почему? Тебе плохо?       — Да! — возмущается он. Шепотом, на всякий случай.       — Я сделал что-то не так?       — Ты?..       Сенку вообще не виноват. Не виноват, что показал слабость не тому человеку, не виноват в том, что человек сделал гадость и воспользовался этим, не виноват, что нуждается в мизерной потере контроля после того, как курирует буквально все происходящее в деревне на протяжении долгих месяцев, весь этот логистический кошмар. Не виноват в том, что он хороший друг и ненавязчивый сосед. Не виноват, что в конце концов позволил себе расслабиться. Сенку не сделал ничего, в чем сейчас его можно было бы обвинить. Ген… Ген сделал многое.       — Нет конечно. Ничего, все нормально, — он думает еще несколько секунд, прежде чем раскрывает рот, и поток сознания размером с носок сносит целый дом, — Тем не менее… Больше никогда так не делай.       — Не делать как?       — Не задавай вопросы, я пытаюсь, дружочек… — Сенку странно хмыкает на «дружочке», будто они больше не друзья, Ген морщится, — Никогда не делай ничего из этого… — он жмурится и с усилием выталкивает из себя слова одно за другим, — …Прикосновения, руки, сексуальные взаимодействия…       — Что, вообще ни с кем? Никогда?..       — Сенку, пожалуйста! — кричит Ген. Сенку не говорит ему не орать, не затыкает, лишь смотрит нечитаемо, — Прошу, не касайся моей обуви. Никак. Не касайся меня. Ничего, помимо базового набора действий. Не говори со мной об этом, не говори ни с кем об этом, ладно, лишнее, ты и так не станешь, никогда не делай ничего подобного. Не помогай мне с обувью, не «помогай», не нужно… Не… — Ген глубоко вздыхает, — …Просто без всего этого. Этого не было…       — А сегодня?       — Что — сегодня?       — Сегодня я могу обсудить это с тобой? — спрашивает Сенку, — Сейчас.       — Не… Да. Один раз. Окей.       — Тогда скажи, в чем моя ошибка? — его глаза в темноте выглядят почти зловеще, но Ген не боится, в смысле, это же Сенку, — Тебе плохо из-за меня?       — Нет! Ну… — он растерянно машет руками, Сенку ловит его ладонь и кладет на футон, прижимая своей, Ген вздрагивает, но сегодня — можно, поэтому дышит, дышит, дышит, — Это… не то, чего я хочу.       — Это не то, чего ты хочешь, — тихо повторяет Сенку, — Это не то, чего ты хотел… сегодня.       — Да, — тихо соглашается Ген, — В этом нет твоей…       — Каким образом в этом нет моей вины, если я сам сделал все, — Сенку чуть сжимает его ладонь, повышает голос, но Гену не страшно, не противно, не хорошо. Ему никак. Очень хочется спать. Очень хочется не то отдернуть руку, не то выстрелить в нее из ружья, чтобы ее не существовало в принципе — возможно, тогда, истекая кровью, он забудет обо всем этом дерьме, расслабится и попросит Сенку принести лист подорожника для культи. Что-то около того. Или не-подорожника, как они сейчас называются, если дорог больше нет?       — Ты не должен… — он сам не знает, как объяснить свою неподъемную вину во всем произошедшем.       — Ген, — Сенку не затыкает его, но невербально делает тише, будто выкручивая тумблер на минимум, — Я чувствую вину оправданно. Я виноват. Ты не хотел этого.       — Ты не можешь…       — Я решу, что мне чувствовать.       — Да, — тихо соглашается Ген, нервно шевеля пальцами под чужой ладонью. Возможно, это стоит прекратить как можно быстрее, возможно, он не хочет, чтобы сегодня — было можно.       — Я чувствую вину, и я извиняюсь.       — Да.       — Мне жаль.       — Да боже! Не…       — Ген, — Сенку несколько секунд озирается, будто не знает, чем его ударить, или успокоить, или заткнуть, — Я могу тебя ммм… обнять?       — Нет.       — Понял.       — Только сегодня и больше никогда? Вообще никогда? — переспрашивает Ген. Он не должен — они не должны. Пусть это будет платой, вместо того миллиона извинений, которые Ген должен принести ему, но не может. Сенку кивает, шагает к нему на коленях, тянет к нему руки. Ген, как пластиковая кукла, чуть заваливается навстречу, будто никогда в жизни не обнимался. Сенку обхватывает его руками; не противно, не страшно, не хорошо. Никак. Ген его не боится — это точно. Себя… тут есть сомнения. Он чувствует, как обменивается пластмассовым теплом с куском пластика напротив, и, вроде как, готов зарыдать.       — Хочешь плакать?       — Конечно нет, — сопротивляется он. Лжец, — Спасибо, — чуть мягче благодарит.       — Не за что. Может… — Сенку выдыхает ему в волосы, призывая верную армию мурашек. В мире будто бы снова нет ни единого человека кроме этого странного ученого, будто он загородил их всех собой. Сенку всегда такой… всеобъемлющий? «Ничего необычного» — решает Ген — «Помимо него и Юдзурихи — когда она не ненавидит меня — даже поговорить-то не с кем», — Может, все же раскаменим еще одного Менталиста? Пройдешь терапию, обсудишь все ммм…       — Триггеры?       — Триггеры, точно, — он поглаживает Гена по спине и звучит… необычно. Не так холодно, как в начале вечера, но и не сочувствующе, потому что этой интонации в его перечне нет вообще, — Что думаешь? Я бы мог тоже обсудить все это… Если снять запрет на обсуждение…       — Спасибо, — Ген аккуратно отодвигается, — Нам не нужен еще один Менталист, правда, я справлюсь, — Сенку послушно выпускает его из объятий и имеет поразительно пристыженный вид, но это просто бред — Гену должно быть стыдно, а не Сенку. Ген ничего не сделал, Ген паниковал и молчал, Ген изображал невозможность пошевелиться…       Сенку садится напротив. Ген криво и пластиково, но искренне улыбается ему. Сенку тянет губы в стороны, будто никогда раньше не улыбался, складывает руки на коленях. Ген, ощущая тяжесть усталых мыщц, расстегивает пуговицы на ботфортах, Сенку смотрит прямо ему в глаза и никуда больше.       — Ты уверен, что тебе не нужна помощь, — говорит он, получая кивок в ответ, — Ты уверен, что больше не хочешь разговаривать о случившемся, — снова кивок, — Ты уверен, что в порядке…       — Да. И я буду.       — Окей, — Сенку нетипичными для себя нервными движениями поправляет волосы, — Но сегодня…       — Может, оставим? — просит Ген. Сенку просто смотрит; не говорит «нет», не говорит «да», — Или необходимо…       — Мне нужно знать, что я сделал.       — Это может быть неприятно обсуждать, — осторожно уверяет Ген, — Мы просто забудем и… — Сенку первый раз имеет такое лицо, будто Ген ударил его, чувство вины тут же прожигает желудок и легкие, — Ты же знаешь, что имеешь право не соглашаться?       — Я не соглашаюсь, — важно кивает он. Ген непроизвольно громко хихикает, а Сенку дергается в попытках найти кнопку, которую случайно нажал, впрочем, быстро застывает снова, — Расскажи.       — Давай ты, — просит Ген так мягко, как только умеет. Ему нравится этот разговор, ему более-менее комфортно и почему-то спокойно. Он вернул контроль над ситуацией, а все остальное решаемо. Сенку встает, чтобы налить воды в кружку, у резервуара железно дзынькают стенки, он приносит и отдает ему питье, как лучшей мамочке, очевидно.       — Я думал… — начинает Сенку, — Что ты… Я думал, что ты не против. Ты дразнил меня, я думал, что видел, как ты это делаешь. Ты не был против и всегда позволял… — он развел руками, — Все это. Как будто не против. Или не говорил, что против… Я… запутался, — Сенку выдает миллион неизвестных эмоций за раз, Ген с удовольствием наблюдает, но старается не привыкать, потому что сегодня — можно. Только сегодня, — Ты начал это… прости…       — Все хорошо.       — Ты начал, — чуть смелее, но осторожно повторяет он, — Тогда. Это не имело сексуального подтекста, но чем дольше все происходило, тем… — он пожал плечами, будто не смог подобрать слова, но исправился и начал размышлять, — Я как будто начал хотеть… Чего-то. Я думал, это понятно. Я бы не стал делать что угодно без… Ох. Ну. Желания и определенного удовольствия.       — Ага, — Ген обнял кружку ладонями.       — И сегодня мне окончательно снесло голову. Я сделал нечто непростительное…       — Простительное. Ты прощен.       — Менталист, — Сенку улыбается, но невесело, — Мне жаль. Я должен был быть внимательнее, не таким грубым…       — Эй, это просто ты…       — Это не я. Не знаю, кем ты меня считаешь. Я бы никогда не сделал этого, если бы знал, что ты против. Я не заметил. И я виноват, — каждой фразой будто вбивая мысли в сознание им обоим, — Я не должен был так поступать, поэтому мне жаль, — фыркнув от жалостливого выражения лица Гена, он выдохнул, — Я не сломаюсь от вины, все в порядке. Поэтому… прости. Я больше никогда не сделаю ничего без твоего разрешения… — откуда-то там взялось «разрешение Гена», хотя «никогда» должно было быть простым «никогда». «Никогда не сделаю». Точка, — И спасибо, что выслушал.       — Спасибо, — эхом повторил Ген.       — За что?       — За… воду. Я тоже должен говорить?.. — Сенку помотал головой, мол, не должен, но если хочешь, но тут же исправился и кивнул много раз, как болванчик. Ген собрался с силами — понадеялся, что в последний раз за день собрался с силами, и натянул свои «взрослые штаны» несмотря на нежелание:       — Я дразнил, — Ген начал с козырей, вбивая отлитые послезавтра гвозди в крышку своего гроба, — Это правда. Я хотел сблизиться, но не слишком близко. Не настолько. Я не ожидал, — он закрыл глаза, потому что смотреть в полные чего-то необычного глаза Сенку стало невозможно, — Я дразнил, но не хотел переходить черту. Поддался интересу… — темнота насмешливо улыбнулась Гену, теперь под его веками, — …Что будет, если вывести тебя. И я сделал, если не все, то многое, чтобы вывести. Я не был против поклонения моей обуви или ногам, интерес остался, поэтому я просто наблюдал, вычисляя новые реакции, обычно ты, ну, знаешь, не такой эмоциональный, — Ген легко улыбнулся, но глаз не открыл — с насмешливой темнотой говорить все еще легче, чем с виноватым Сенку, — Вот так. А сегодня я просто не смог… пошевелиться, — Лжец, — Не смог двигаться, — Лжец, — Хоть и говорил что-то, не помню, что это было, да и не важно, раз этого оказалось не…       — Этого было достаточно, — строго оборвал Сенку, — Я виноват.       — Я виноват, — шепотом повторил Ген, — Я виноват. Я виноват. Я… — Лжец. Он снова чуть не расплакался, распятый чувством унижения за беспомощность, страх, панику, удовольствие, — Я виноват. Я…       Сенку без спроса обнял его снова, Ген, из последних сил сдерживая истерику, потерял терпение, толщиной с углеродный слой графена и некрасиво заплакал. Сенку не закрыл его рот, но обнял крепче, погладил по голове, волосам, по спине, и продолжил гладить. Ген сам уткнулся лицом в его одежду, просто чтобы не орать на всю деревню. Лжец.       — Прости, — прошептал Ген, — Прости, прости, прости… — его руки дернулись, будто он хотел ударить пол, но Сенку перехватил ладони, не позволяя, — Если бы я не захотел вывести тебя из себя, если бы не наблюдал со стороны, как за течением эксперимента, все было бы окей…       — Все окей.       — Правда?       — Правда, — повторил Сенку, — Все на десять миллиардов процентов окей, — Ген вздохнул со шмыгающим звуком.       — Поэтому, — Ген снова отстранился, — Я хочу, чтобы больше ничего такого не было.       — Конечно.       — Никогда.       — Никогда.       — Спасибо, Сенку-чан.       Облегчение. Темнота подмигнула Гену, горизонт нелепо пошатнулся, все темные вещи в комнате завертелись.       — Я засыпаю. Или.       — Или? — переспросил Сенку, — Или что? Ген?       — Я засыпаю, — повторил он. Лжец. «Или теряю сознание». «Или умираю». «Или свихнулся», — Без или, дружочек.       И упал-таки в обморок.

***

      Стоит ли говорить, что Ген по заветам Кохаку уже целых три дня тусовался возле своего ручья, как неприкаянный дух, чтобы все обдумать? Он уходил утром, а возвращался вечером, не чувствуя ни голода, ни усталости, просто сидя на своем камне и наблюдая за водой. Удивительное дело — в прошлом мире Ген ненавидел находиться на природе; его пугали насекомые, грязь, инфекции и свои собственные оглушающие мысли, теперь же, просидеть много часов под пение птиц и бормотание воды стало таким же увлечением, как просмотр телевизора. То, что не вызывало симпатии раньше, сейчас начало иметь смысл.       Он, превозмогая тошноту, раз за разом прокручивал тот вечер в голове, пытаясь понять и принять случившееся. Поначалу винил себя, потом Сенку, потом переосмыслил еще раз (времени было предостаточно) и понял, что виноваты оба. Вот и все. Виноваты оба. Ген даже прекратил осуждать себя за то, как сломался, продолжая раз за разом взваливать всю ответственность на себя. То была прогнозируемая истерика, она быстро спала.       Он — просто человек. Он виноват. Сенку — почти бог, по нынешним меркам. Что не освобождает его от ответственности. Он виноват.       Ген так часто, долго и много вспоминал все это, анализируя каждый поступок, что, должно быть, мог бы выступить в суде защитой каждой из сторон. Он мог бы написать диссертацию по этой теме или обсуждать часами, если бы было с кем. Сенку пришел в первый же день, но молчал, потому что упоминать то-чего-не-было запрещено. Ген, погруженный в собственные мысли, как аквалангист — целиком, едва ли заметил его присутствие и продолжил диалог сам с собой, наедине.       Никто не приходил, чтобы позвать Гена для помощи или работы — Сенку качественно позаботился о его надежном уединении. Поначалу Гену хотелось сломаться еще раз — рассказать кому угодно в мельчайших подробностях, выворачивая себя наизнанку, выблевать это, проораться, метафорично «побить посуду». Он действительно мучился бесконечными гнетущими мыслями, до тремора рук изнывая от желания сказать: «Ладно, я не справился, с кем не бывает, давайте найдем еще одного Менталиста — есть неплохие ребята на примете».       Позже пришел в себя и размышления о насилии перестали причинять физическую боль. Сколько он пробыл у ручья — неделю? Все, что ему осталось делать — думать и принимать, вспоминать, вспоминать, перекручивать в голове фарш из мыслей, до тех пор, пока ужасающее событие не стало просто событием, мозг не встал на место, а собственная вина не трансформировалась в обвинения в чужую сторону. Про себя, естественно. Таким образом, перестав обижаться на себя, он обиделся на Сенку, но быстро ушел от этого этапа. Обижаться на кого-то, от кого зависит жизнь всех оставшихся на земле людей — так себе идея. Сенку извинился, а Ген убедился, что тот осознает свою вину. Ну и отлично. Этого достаточно.       Потому, когда он вернулся в деревню, на восьмой день во время обеденного перерыва, измотав свой мозг до состояния вареной макаронины, а потом, как ни в чем не бывало, сел поесть, он был в порядке.       Переварил себя вместе со своими поступками и манипуляциями, выплюнул в обычного-преобычного человека, который абсолютно нормально чувствует себя. Обычный человек укусил хлеб и принял то, что пора возвращаться в общество.       Усилиями Сенку никто не стал спрашивать, в чем дело и где он шлялся — даже Кохаку не поинтересовалась причинами отсутствия, сжав зубы и скрестив руки на груди. Должно быть, Сенку использовал весь потенциал своей гениальности, чтобы наплести что-нибудь этакое. Ген спокойно поел, спокойно умылся и имел решительное настроение заняться, наконец, работой, когда от каблука его ботфорта отпал удерживающий болтик, соответственно, сам каблук отпал тоже.       Боже. Сенку закатил настоящую истерику по этому поводу, устроив чудесное послеобеденное шоу для всех желающих. Сам Ген остался спокоен — обувь, которую носят, бегая по лесу и прыгая по камням, рано или поздно изнашивается, в этом ничего необычного, но Сенку…       Все было приблизительно вот так; болтик отпал, каблук отпал. Вихрастый парень (как же его зовут) заметил это и сообщил Гену. Ген наклонился проверить состояние обуви, подобрал развалившиеся запчасти и сел в сторонке, чтобы никому не мешать. Сенку подлетел к нему (просто уморительно), схватил каблук и принялся… причитать:       — О… Нет… — достаточно трагично. Примерно на этом моменте Ген покатился со смеху, не ожидая чужой склонности к драме подобного масштаба, — О, нет. — повторил Сенку, имея придурковатый и расстроенный вид.       За ними наблюдали все. Жители деревни, вывалившись из домов после обеденного перерыва, принялись делать вид, что очень заняты, локально, именно в этом уголке; Кохаку подметала песок с земли, Хром рассматривал минералы на солнце, будто открыв некий отдел контроля качества — старик Касеки, очевидно, решил, что один он никак не справится и поддержал товарища в столь непростом деле. Тайджу помогал Юдзурихе, очень медленно утаскивая какую-то кучу травы. С кучи падали отдельные травинки, которые Суйка собирала, не отрывая глаз от них двоих. Магма… протирал пыль с деревьев.       — Что ты устроил? — сквозь хохот прошипел Ген, так, чтобы только Сенку его услышал.       — О, нет. Очень жаль.       — Прекрати, ты что, свихнулся?       — Как ты будешь ходить босиком? — спросил Сенку подняв на него глаза, наполненные чуть ли не ужасом. Ген всхлипнул, уперся рукой в хижину, закрыл глаза, чтобы не видеть всего этого абсурда и засмеялся. И смеялся так сильно, что ему стало плохо.       У него закружилась голова, поэтому, отняв у Сенку свои лего-детальки, Ген отвернулся и решительно ушел обратно к ручью, уверившись в том, что работать он сегодня не сможет, когда смех перерос в плач. Он плакал очень-очень долго и очень сильно, пришлось сменить место дислокации, на случай, если Сенку придет сказать еще одно внушающее доверие: «О, нет». В общем, к вечеру Ген выпустил из организма всю имеющуюся жидкость, поэтому даже позволил себе попить воды из ручья. Он понял, что не в порядке и вряд ли может вернуться в деревню прямо сейчас, когда Сенку почему-то не в порядке тоже. Что, черт возьми, с ними такое?.. Наверное, Сенку переживает, что у Гена поедет крыша, но почему он сам ведет себя как псих?       И все же, когда стемнело, он неожиданно почувствовал себя намного лучше. Возле их дома ошивались все кому не лень — Кохаку даже предприняла попытку отвести Гена в сторону, чтобы спросить, что он натворил, но он невежливо проигнорировал ее и отмахнулся, опасаясь, что его красные глаза и распухшие веки станут очевидны. Он пожелал всем спокойной ночи, зашел в дом и бросил:       — Аллергия, — в ответ на темный взгляд Сенку. Тот буркнул:       — Прости, — то ли по привычке, то ли извиняясь за весь этот спектакль, то ли возомнил, что аллергеном Гена является сам.       — Ты в порядке? — спросил Ген. Грубо было бы поинтересоваться, насколько Сенку расстроился поломке его любимой обуви. Их любимой обуви, судя по всему. Судя по всему, настолько сильно, что ошалел от горя.       — Да. Просто не выспался.       — Окей, — Ген закончил все свои дела, решив, что сдаст обувь на починку с утра, а Сенку, несмотря на то, что грустно пялился на отломанный каблук, так ничего и не сказал, и хотя бы не пялился на самого Гена, за что ему большое спасибо. Ген бы не вынес.

***

      Прошла еще неделя с того дня, прежде чем и Ген и Сенку смогли бы с уверенностью заявить, что они полностью в своем уме. Ген снова принялся за работу — для него нашлась задача, вот это праздник. Нужно было в игровой форме упросить детей не работать вместе со всеми взрослыми, а вести себя как, ну, дети. Сенку неожиданно поднял этот вопрос в их вечернем разговоре:       — Несмотря на то, что я вовсе не против неоплачиваемого детского труда… — вот так он начал, а Ген начал смеяться, — …Необходимо найти для детей детское занятие. Юдзуриха сказала, что так нужно.       — Разве дети не счастливы, помогая взрослым с поручениями?       — Понятия не имею, — признался Сенку, — Но они взяли за привычку работать полный день, не играя и не развлекаясь.       — Как пятилетние китайские иммигранты, — Сенку фыркнул в ответ на локальную шутку, — Кошмар. Им, должно быть, скучно. Займусь этим, — взрослые, ведомые лидером и энтузиазмом, отдыхать не рвались, мелкие брали с них пример, — Заставлять взрослых больше отдыхать было бы невежливо, — с усмешкой решил Ген, Сенку кинул удовлетворенный о-ты-знаешь взгляд, — И крайне деструктивно. Поэтому стоит занять детей чем-то кроме работы и отвлечь их. Чем-то типа… жизни?..       — Ага.       — Ага.       Сенку благородно делегировал на Гена ответственность за поиск няни или воспитателя, Ген занялся делом со всей ответственностью, чтобы иметь возможность не «крутить батарейки» хотя бы несколько дней. Сначала провел интервью с тремя женщинами, узнав, насколько они не против увлекать детей игрой, вместо того, чтобы работать без перерыва, после провел интервью с несколькими детьми, выспрашивая, чем бы они хотели заняться. Потом приступил к организации и составлению плана.       Он как раз сидел за столом в вечернее время и пытался продумать разнообразный досуг, когда домой зашел Сенку. Невовремя. Он явился раньше, чем Ген успел предпринять попытку драматичного суицида — последняя мысль промелькнувшая в его непутевой голове, была поразительно похожа на жалобу: «Почему вопросы детей всегда делегируются именно на меня? Юдзуриха справилась бы куда лучше». Но он знает, почему. На самом деле, дети отчего-то в восторге от его решений и внезапных игровых ивентов, затеянных под настроение, поэтому Сенку просто поручает ему все, что так или иначе касается детей. Ген странным образом имеет вес в сообществе микрочелов, а все его предложения воспринимаются мини-советом крайне серьезно. Окей. Это не главное.       — Что ты тут делаешь? Нужно что-то со стола? — спросил Ген, обернувшись.       Сенку не в меру дергано хлопнул древью, обитой новенькой шкурой (потому что он всегда выполняет обещания), подошел к столу и загадочно остановился перед ним с довольно невменяемым взглядом. Его зрачки показались слишком огромными по сравнению с нормальным состоянием, а брови сошлись на переносице.       — Если тебе нужен стол, просто скажи, — пробормотал Ген, отворачиваясь снова. Странно все это.       — Я могу тебя коснуться?       — М, — сказал Ген и задумался, но не о том, о чем его спросили, а о подобии веселых стартов для детей. Наверняка он смог бы продумать все и провести еще до наступления зимы, пока не стало слишком холодно, — Что, прости? — Ген поднялся из-за стола, чтобы пойти и разыскать Кохаку.       — Я могу тебя коснуться?       — М… Да? Почему ты спрашиваешь? — если Кохаку в лесу, то найти ее не получится, но есть небольшая вероятность, что она находится в деревне, тогда это не составит труда. Можно спросить у Хрома, кажется, он говорил с утра, что проведет с ней некоторое время.       — А так? — переспросил Сенку. Ген впал в ступор.       Он так задумался, что не заметил, как Сенку обошел его, опустился на стул, а самого Гена притянул на свои колени, спиной к себе. И… вот в таком положении они оказались. Ген сглотнул, медленно прикрыл глаза и попытался придумать, что бы съязвить, но в голове возник вакуум, буквально пустота, блаженное ничто. Если бы его спросили, как его зовут, он бы определенно задержался с ответом. Дело не в том, что Сенку спросил, а в том, какого ответа ожидает. У Гена нет ни одного.       Сенку чинно приобнял его в районе живота и судя по всему, терпеливо ждал любой реакции. Ген немного разозлился, но так и не понял, на кого именно — вроде имел место быть разговор об отсутствии прикосновений? Так и есть. Но Сенку спросил разрешения? Да. А Ген, наверное, разрешил, по крайней мере, он пытается найти причины, по которым мог бы ответить отказом, и не находит их.       — Слушай, — протянул он задумчиво, — А ты можешь делать что-то не так… резко? Я ужасно теряюсь.       — Это видно. У тебя есть время, — усмехнулся Сенку. Будто бы происходит что-то смешное. С ним-то что такое? Зачем ему все это? Он хочет, чтобы Ген посидел у него на коленях, или нечто большее? Почему сейчас? Почему он ведет себя так чертовски странно? Миллион вопросов, ответов, как обычно, нихрена, — Одно твое слово, и все закончится, — добавил Сенку. Спасибо за пояснение, но это — не ответ ни на один из вопросов. Чертов Сенку. Чертов тупеющий от удивления Ген. Почему, ну почему, из реакций «бей» или «беги» он выбирает «замри» и становится настолько тормознутым, что едва слюна изо рта не капает?.. — Мы можем просто начать, а потом, в случае чего, сразу прекратить.       — Начать что? — тупо переспросил Ген, — Секс?       — Ага.       Он не в восторге от идеи. Он в принципе не уверен, что хочет секса с кем-либо. Если уж на то пошло, когда-либо. Ладно, он немного отошел от прошлого неприятного опыта, а теперь вновь получает предложение от того же человека, с поправкой на то, что теперь у него есть право голоса. Ген хочет секса? Ген хочет Сенку? Он без понятия. Он даже не уверен, собирается ли встать с чужих колен или остаться.       — Мне… не страшно, — говорит Ген.       — На это вся надежда.       — Я тебя не боюсь.       — Глупо было бы бояться, — соглашается Сенку, оглаживая дыханием заднюю поверхность его шеи.       — Это ты тупой или я? — уточняет Ген, потому что правда не понимает.       — Наверное, оба.       — Мило.       Сенку чуть шевелит руками, устраиваясь удобнее. С улицы через трещины в балках проникает мягкий вечерний свет. За дверью до сих пор шныряют туда-сюда жители деревни, разговаривают, смеются, а время сейчас суетное, на самом деле, самое неподходящее, чтобы остаться наедине. Возможно, Сенку сделал это специально, чтобы Ген чувстствовал себя более защищенным. В ином случае, он правда очень тупой.       — Почему сейчас?       — Я понимаю не больше тебя.       — М.       Ген с удивлением оглядывает свиток с его сегодняшним трудом и заваленный всякой мелочевкой стол. Самое странное в этом всем — на нем даже не надеты ботфорты, являющиеся известным триггером Сенку.       — Должен ли я обуться? — интересуется Ген скорее у себя, но Сенку фыркает и отвечает:       — Ты должен только принять решение, потому что когда это делаю я, все становится сложным.       — Так ты это называешь? — Ген не злится, но произойди этот разговор месяцем ранее, он бы уже бился в истерике: «становится сложным» ничуть не подходит для описания сексуального насилия и сопутствующей этому травме, для обоих, между прочим. Гену крайне сложно соображать, но у него создается впечатление, что будь он в своем уме, отругал бы себя за неправильно заданные, не те вопросы. И разговор не о том, о чем нужно.       Не то чтобы Ген никогда не думал о сексе, как о явлении, но до раскаменения все его мысли занимала работа, шоу, продвижение себя в соцсетях, несколько часов оставшегося времени забирал на себя сон, а после раскаменения осталась единственная потребность, висевшая над ним дамокловым мечом — выживание. Ни в старой ни в новой жизни секс не занимал важную нишу в его пирамиде Маслоу, и даже близко не имел приоритета над другими делами. У Гена был пьяный перепих в далеком прошлом, но это не произвело на него должного впечатления, потому мысли о сексе и отношениях были отодвинуты на задворки сознания довольно бескомпромиссно.       Более того, в мире после раскаменения, мысль о сексе начала посещать его все реже и реже; неподходящие условия, неподходящая компания (прости, Сенку) и миллион наиболее важных занятий, которые обеспечивают его едой, водой, общественным одобрением и товарищескими связями. Он не смотрел на Сенку, как на потенциального полового партнера, до тех пор, пока не начало происходить это неловкое домогательство, а после — насилие, мысли о котором он также стремительно переработал и исключил из перечня предпочитаемых. Фактически, всю часть своей жизни, связанную с сексом, Ген комкал и выбрасывал, подобно информационному мусору в своей голове. Это вполне устраивало его до сих пор.       Он не хочет секса именно сейчас, даже мысль об этом не вызывает внутри него ни-че-го. Сенку — худший человек для перепихона без чувств, или чего бы то ни было подобного, потому как, если они рассорятся, будущая цивилизация, возможно, погибнет, так и не возродившись в полной мере. Избегать друг друга не получится, не замечать — тоже. Спать какое-то время, а после ссоры разойтись, как в море корабли — без шансов. Ужасная перспектива. Это почти как брак с родственником, потому что с членом семьи вы в итоге продолжите сидеть за одним столом, стараясь не пересекаться взглядами до конца дней.       Сенку чуть громче выдыхает ему в шею, Ген зависает взглядом на испачканных грифелем карандаша кончиках пальцев, мажет единственный углеродный слой графена между ними. Нет. Точно нет. Ген не хочет Сенку. Ген знает себе цену.       И сегодня он по акции.       — Окей.       Он будто отпустил спусковой крючок в этот момент. Не знает, зачем соглашается, не двигается, поддается, позволяет. Его придурковатая сторона сказала: «А почему нет? Когда еще? Подходящего момента не будет, его нет уже сейчас. Давай, просто сделай это, а последствия разрулишь по мере образования проблем». Несколько мгновений Ген стал увлечен этой идеей — что плохого в том, что на сегодняшний день он сможет отпустить контроль, перестанет думать о жителях деревни и подумает о себе? Ему как минимум интересно попробовать еще раз, и, как назло, именно сейчас в голову не приходит ни одного аргумента против.       Если все пройдет плохо, Ген сможет сказать об этом Сенку, Сенку умный парень, он поймет и прекратит попытки. Наверное. Тихое язвительное «наверное» занятый идеей Ген в расчет не взял, потому что это проблема будущего его, не сегодняшнего. Собственный язык предал его, что случается довольно часто, и он выпалил безразличное «Окей», как будто согласился подержать емкость, пока Сенку занят чем-то другим на протяжении трех секунд. Вот и все. Это глупо. Он должен был сказать «нет».       — Точно? — спросил Сенку.       — Конечно нет! Зачем ты вообще спрашиваешь?       — Так «нет» или «да»?       — Отвали!       — Это «нет»?       — Это «отвали», — бурчит Ген, — Я не знаю, зачем соглашаюсь, понятно?       — Так ты соглашаешься?       — Боже, — Ген задирает голову к потолку в поисках темноты, но сейчас светло, Сенку прижимается лицом к его волосам и делает вид, что не вдыхает запах. Делает вид довольно паршиво. А потом пытается взять его за руку. Ген позволяет.       — Меня касается льдина, — жалуется Сенку, — Ты всегда настолько ледяной?       — Это ты касаешься льдины, проблемы тоже твои, — Ген инстинктивно двигает шеей, когда Сенку собирается коснуться ее своим лицом.       — Это было чтобы я не трогал или потрогал?       — Я же сижу здесь, — сквозь стиснутые зубы бормочет он, заливаясь краской.       — И?       — Второе.       — О. Ладно, — Сенку наконец прижимается щекой к его шее, тянется рукой, чтобы убрать волосы, скользит кожей по коже. Очень, очень медленно, чтобы не спугнуть. Приятно. Ген раскрывает плечи и жмурит глаза, молясь, чтобы он не заметил… Не заметил чего, удовольствия? Бред.       Он увереннее откидывает голову назад, пока ощущая только недолгие щекотные касания его щек, носа и губ. Губы делают остановку в самом чувствительном месте, заставляя поерзать, а потом целуют то место снова и снова. Ген дергает ладонью в чужой руке, расслабляется и чувствует, как в груди бьется что-то воздушное. Щекотно. Хорошо. Приятно. Чужое дыхание, учащенное и неровное, оседает на коже, вызывая мурашки. Язык скользит по шее, Ген резко выдыхает, выдавая себя с потрахами. Сенку берет его за подбородок и осторожно поворачивает к себе, задевает губами и воздухом ямочку на щеке, прежде чем прижаться к ней губами. Чертовски нежно. Чертовски щекотно. Боже.       Сенку сам поворачивается так, чтобы иметь возможность поцеловать его, до сих пор придерживая подбородок горячими пальцами, Ген замирает и смотрит ему в глаза:       — Ты?.. — Сенку прижимается губами к его губам невесомо и обезоруживающе мягко, пристально смотрит в глаза, чтобы убедиться, что Ген не против. Ген не против, но снова готов к смерти, уже по немного иной причине. По причине скручивающегося в животе волнения, приятного давления в груди, щекотки, стекающей по шее, оседающего на губах дыхания, — Бля… — говорит Ген как-то растерянно и немного хочет заплакать. Это определенно лучше того, что он мог себе представить.       — Плохо?       — Нет.       Сенку не смеется над его смятением, продолжает смотреть в глаза на расстоянии едва ли нескольких сантиметров, еще раз прижимается ртом. Язык толкается между губами Гена, раздвигает податливый рот. Совсем не похоже на пластик. Похоже на упругую и нежную кожу, волнующий приятный запах, человеческое, живое дыхание и ошарашенное выражение глаз напротив. Сенку удивлен? Он выглядит удивленным, а еще выглядит так, будто он удивлен тому, что удивляется. Ген улыбается, задевая его рот своим, и удивлен тому, что улыбается. Вот так-то. Все удивлены.       Он пытается забрать у Сенку свою руку и легко получает ее назад, стремясь прикоснуться к его лицу в ответ. Оглаживает скулу, неверняка приятно-щекотно, скользит подушечками пальцев по виску, массирует мочку уха. Сенку громко сглатывает и не может отвести взгляда, у него широкие блестящие зрачки и пушистые ресницы, довольно гладкая кожа, и вообще, Гену нравится смотреть на него вот так — будто под микроскопом. На виске виднеется светлый короткий шрам, подушечка пальца воспринимает его упругость как нечто очаровательное и он не может оторваться еще какое-то время. Ген все пытается разгадать выражение чужого лица, но замечает смущенно поджатые губы и чувствует ошеломляющую, сбивающую с толку нежность в грудной клетке.       — Это точно секс? — шепчет он.       — Очевидно, это секс, — хрипло отвечает Сенку. То, как он приподнимает уголок рта в своей фирменной ухмылке, подшучивая над Геном, не должно возбуждать, но почему-то заводит, — Теперь у нас будут дети. Так работает?       — Заткнись, — Ген смеется, целует глубже и проявляет инициативу, несмотря на то, что не ожидал этого от себя. В его защиту, Ген вообще не ожидал, что это будет вот так; ласково и робко, на грани первой подростковой влюбленности. Он не чувствует себя влюбленным, но чувствует воодушевленным и по-спокойному довольным, отчего радуется еще сильнее. Это, кажется, первая настолько сильная эмоция в мире после раскаменения, несмотря на множественные ежедневные открытия, разгаданные загадки и решенные во имя спасения деревни головоломки. Он такой улыбчивый, что ему даже не по себе; почему так, надолго ли, когда закончится? А главное, как это вообще произошло? Все тело покрывается мурашками, когда Сенку убирает его волосы с лица. Гену скоро двадцать два, но такого стояка у него не было никогда.       — Пиздец, — резюмирует он.       — Емко и по делу, — соглашается Сенку, — Все хорошо?       Ген лишь кивает, не зная, как выразить то что чувствует словами. А вдруг Сенку не чувствует того же?.. Сенку, не закрывая глаз, целует его, аккуратно мажет пальцами по лицу и будто бы наблюдает за каждым мельчайшим изменением мимики. Будто бы переживает. Ладони Сенку оказываются на бедрах Гена, но он даже бровью не ведет, чуть отворачивая голову, чтобы получить поцелуй в шею. Это пока что наиболее чувствительное место, которое вызывает ощущение падения и легкость на несравненном уровне.       — Здесь, — просит он. Сенку легонько кусает, едва-едва сжимает кожу зубами. Ген убирает волосы рукой и побежденно бормочет, — Сильнее.       — Шея?       — Я тебя убью.       — О, нет. Я умер, — фыркает он, а после наконец целует и прикусывает, не боясь причинить дискомфорт. Тут же скользит языком, заставляя Гена двинуть плечом от удовольствия, ладони на бедрах становятся увереннее. Ген чувствует неприятное волнение, но всего на секунду, а потом упрямо прижимается спиной к груди Сенку, хватается за его ладони и с усилием вталкивает их в свои бедра, пытаясь объяснить без слов: еще, сделай что-нибудь, скорее.       — Точно? — переспрашивает Сенку, Ген почти готов обругать его, как в дверь внезапно колотятся со всей силы:       — Ген? Ген, ты здесь?       — Черт, — он двигает бедрами на чужих коленях и бессмысленно пытается за секунду успеть все, что хотел, но боялся сделать, до тех пор, пока их не прервали; не отпускает рук Сенку, лишь цепляясь за них сильнее, прижимается к нему вплотную, сжимает губы, чтобы не издать ни звука, когда чувствует приятно-болезненный укус, обжигающий плечо. Радуется, что Сенку поддерживает его в желаниях и вдруг совсем разнузданно потирает свой полувозбужденный член через одежду.       — Ахуеть, — неожиданно в полный голос говорит Сенку.       — Тише ты, — шепчет Ген, чувствуя как пылают уши и шея. Здесь всегда так жарко или в деревне пожар? Даже если бы все вокруг горело, Ген не покинул чужих коленей, он уже… все.       — Ген! — вопит Кохаку, — Ты здесь? С каких пор у вас вообще есть замок? Кто приделал? — она ругается с кем-то со стороны, Ген закатывает глаза и пока что ненадолго замирает.       — А кто приделал? — шепотом уточняет он.       — Запряг Тайджу. Он сломал два предыдущих замка, но все-таки справился.       — Ген! Открывай, Ген!       — Он здесь, — негромко отвечает Сенку, — Спит.       — Зачем? — Кохаку звучит действительно удивленной, будто не понимает, для чего людям сон. Ген любит ее, но иногда слишком устает от ее навязчивости и пробивной наглости.       — Он спит, потому что я отравил его, — сообщает Сенку с непроницаемым лицом. Ген непонимающе хмурится, но пожимает плечами. Окей?.. Кохаку молчит несколько секунд, а потом орет в три раза сильнее:       — Ген! Ген! ГЕН! — видимо, сильно волнуясь за здоровье друга. Ген всегда, каждый раз будет безмерно счастлив получить от нее в подарок спасение своей жизни, просто… не сегодня. Так уж вышло, что сегодня его не нужно спасать — вот удача. Неожиданно, но довольно приятно сигнализацию в виде Кохаку затыкает Юдзуриха:       — Слушай, если он это сделал, значит так было нужно…       — Я говорил, что она меня недолюбливает, — ворчит Ген едва слышно. Сенку приобнимает его уже спокойнее, как-то по-домашнему трогательно прижимается виском и просто ждет, пока девушки перестанут спорить, поглаживая его руки до предплечий и обратно. Каждый раз, когда Сенку выдыхает воздух, шея и затылок Гена покрываются мурашками. Ему хочется извиваться, выгибаться, будто он кошка и просить чего-то неопределенного, но это было бы просто жалко. Он делает это мысленно.       — Слушайте… — произносит Сенку, и все затыкаются, потому что когда он говорит, затыкаются даже чертовы птицы, чувствуя авторитет, — На той неделе он подмешал мне слабительное. Потом заставил химикат взорваться в моих руках, — Ген оборачивается на Сенку, думая: «Да? Я хорош!», тот лишь кивает, — Сегодня я заварил ему седативный чай. Он спит, и проспит до ночи, а я работаю. Было бы славно, если бы вы оставили меня в покое.       — Да нужен ты мне, — грубовато язвит Кохаку, — Мне нужен Ген.       — Это срочно? — переспрашивает Сенку, — Кто-то умер?       — Кажется, я убью ее, если вы не закончите болтать в ближайшее время, — шепчет Ген и царапает предплечье под своими пальцами.       — Он сказал, что убьет тебя, если ты не перестанешь орать, — докладывает Сенку. Предатель, — У него болит голова.       — Да пошел он, знаешь, куда?..       — Знаю. Спать.       Юдзуриха насмешливо фыркает, Кохаку рычит, пинает дверь и очень громко топает, уходя прочь. Ген еще не встречал девушку, которая могла быть бесшумной, как ниндзя, а в следующий момент уже ломать стволы деревьев и забивать их в землю как гвозди, оглушая всех животных в радиусе трех миль. Теперь за дверью слышны лишь переговаривания случайных прохожих, чей-то смех и отдаленные звуки молотка по металлу.       — Зачем было выдумывать? Мог бы сказать, что я просто не выспался.       — Может, я и правда тебя отравил, — ладони Сенку приходят в движение, Ген выгибает спину и чувствует себя как родитель, которого за самым сокровенным чуть не застукал ребенок. Это смущает.       — Ядом из слюнных желез? Может быть.       — Она знает, что днем ты спишь в лесу, наверняка уже проверила, что тебя там нет. Дома ты спишь лишь ночью, — поясняет Сенку.       — Мы могли бы прекратить, разобраться с проблемами и продолжить позже.       — Сейчас у меня лишь одна проблема, — признается Сенку, двигает его бедра на себя. Ген чувствует чужой стояк задницей, его позвоночник прошивает таким отчаянным возбуждением, что он мычит от неожиданности. Грудь и живот моментально покрываются испариной, от того, как сильно он хочет… чего-то. В голове шумит. Жарко, ужасно жарко.       — Сейчас день. Они могут быть не последними, кто побеспокоит нас, — предпринимает последнюю неуверенную попытку Ген, — Или… Ты мог бы заткнуться и вытрахать из меня всю дурь.       — Невозможно, — Сенку еще раз дергает его бедра на себя, Ген движет задницей навстречу и чувствует себя абсолютно пьяным, глупым и перевозбужденным, — В тебе нет ничего, кроме дури. От тебя и мокрого места не останется.       — Ты чрезмерно самоуверен.       — Да. Ты ведь у меня на коленях.       — О, господи, — Ген трет покрасневшие щеки и находится в опасной близости от вопрошающего нытья, когда наклоняется грудью на стол, прогибает спину так сильно, как только может и выпячивает задницу. Сенку тут же вталкивается в него бедрами, притираясь через одежду. Ген скрывает лицо в сложенных накрест руках и облизывается, смачивая пересохшие от сорванного дыхания губы. Он не ожидал ничего из случившегося, тем более, такого быстрого развития событий, когда буквально двадцать минут назад собирался принять целибат на оставшуюся жизнь. От толчков Сенку по позвоночнику раз за разом прокатывается обжигающая волна, Ген хочет, чтобы с него стянули мешающую одежду, хочет прикосновений везде и сразу, хочет задрать задницу и… Он более чем нетерпелив, и не помнит, когда еще мог испытывать такую дикую потребность в том, чтобы его трогали.       Он приподнимает лицо — свиток с организационными заметками снова перед глазами, отчего он неожиданно раздражается, рычит и спихивает со стола все, что на нем было. Бумаги, камешки, схемы и какие-то стекляшки валятся на пол, звеня на весь дом. Баночка с воском осуждающе укатывается из поля зрения.       — Эй, мы же не в порно, — тихо смеется Сенку, кажется, на самом деле не имея ничего против. Ген отталкивает его руки, встает с чужих бедер и ложится на стол, предлагая себя. Он сгорает от стыда, но почему-то чувствует, что делает нечто правильное, лишь сильнее заводясь от своего развязного поведения. Он никогда, никогда не вел себя так.       — Разве нет?       — Уже не уверен, — низко шепчет Сенку, наклоняется сверху, задевая губами мочку его уха.       — Сделай что-нибудь. Это срочно. Мы очень-очень торопимся.       — Понял, — Сенку перехватывает инициативу, — Раздеть тебя?       — Просто. Сделай. Что-то.       — Что угодно? — интересуется Сенку, развязывая пояс его хаори и будто случайно скользя пальцами по внутренней стороне бедра. Ген вскидывает голову, сжимает зубы и шипит:       — Что угодно! Сейчас же!       — Ты… Не сейчас?.. А… В смысле… — внезапно запутывается Сенку, но прежде чем Ген успевает поиздеваться, он встает на колени, задирает хаори и целует его в бедро, сжимая задницу ладонями, сначала ласково, а потом достаточно ощутимо, так, что должны остаться синяки. Спускает белье Гена до колен, продолжает терзать нежную кожу губами, пока наконец не раздвигает половинки и не лижет между них.       — Мммм! — Ген затыкает сам себя, жалеет, что скинул на пол кусочки ткани, которые мог бы сжать между зубами, чтобы не орать. Голова шумит и идет кругом, под веками темные пятна. Наверняка Сенку не знает, что делает в подробностях — Гену кажется, он никогда не растрачивал себя на такое бесполезное времяпрепровождение, как порно. Ему просто захотелось сделать, и он сделал. Как у него все просто. «А в доме светло» — вдруг вспоминает Ген, — «И ему все видно. Боже». Сенку до сих пор держит его задницу раскрытой и сделал перерыв, кажется, именно для того, для чего можно было подумать — он смотрит туда.       — Прекрати пялиться, пожалуйста, — выдыхает Ген сквозь зубы: хоть он и не против чего угодно, достиг в своем смущении точки кипения и сейчас напросто взорвется.       — Ага? — Сенку вообще не слышит, проводит по дырке большим пальцем, щекочет края, то сдвигая половинки, то разводя их еще сильнее, так, что чувствуется натяжение и легкая боль. Потом наклоняется и с усилием прижимается языком, удерживая мышцы бедер раскрытыми.       — Кажется, ты правда в восторге от этого занятия, — Ген предпринимает попытку отвлечь его, но срывается на хрип, когда вновь чувствует влажное горячее касание.       — Никому не говори, — выдыхает Сенку прямо в середину его задницы, тут же целуя припухшие края дырки и вылизывая их по кругу.       — Завтра же поставлю билборд с объявлением, — Ген пытается вывернуться, когда натяжение мышц становится до того возбуждающим, что хочется просто сбежать. Его тело дрожит от незнакомого ощущения, ноги немеют, потому что весь вес приходится на грудь, а волосы в полном беспорядке и постоянно лезут в лицо. Дырка раскрыта чужими пальцами, он протяжно вскрикивает, когда Сенку сплевывает прямо внутрь нее.       — Все хорошо?       — Ты смеешься? — ноет он, после чего Сенку и правда хрипло смеется, задевая кожу дыханием. Ген медленно и шумно выдыхает, чтобы не схватить его за волосы и не вдавить в свой зад, заставив заткнуться и перестать дразнить. Он готов вот-вот кончить просто от стыда и переживает сильнейший кризис сексуальности, стоя с поднятой задницей и широко расставленными ногами.       — Знаешь, если ты продолжишь так стонать, они догадаются, — Сенку проталкивает в него кончик пальца и лижет поверх, чтобы добавить слюны, хотя Ген чувствует, что с его яиц уже просто капает.       — Знаешь… — выдыхает Ген, — Если ты продолжишь делать мне хорошо, я продолжу стонать.       — Забились. Мне так плевать, — Сенку неожиданно сильно кусает его бедро, Ген взвизгивает и дергается, пытаясь забраться повыше на стол, — Не-а, стой ровно, не становись движущейся мишенью, — он тут же зализывает укус и продолжает целовать покрывшуюся мурашками кожу, — Хорошо?       — Пиздец как, — соглашается Ген.       — Чего ты хочешь? — палец Сенку в нем наполовину, растягивает опухшие мышцы и чувствительно трется о стенки.       — Меня никогда еще настолько не устраивало все происходящее, — Ген жалобно постанывает, когда палец движется внутри, а Сенку рыкнув:       — Блять, — сует в него второй и снова кусает бедра. Останутся следы, но все в порядке — кровоподтек на внутренней стороне ноги все еще не сошел. Ген отстраненно вспоминает условия, в которых он был получен, но все происходящее тогда покрывается розовой дымкой возбуждения из настоящего. Он вдруг хочет, чтобы Сенку дотронулся до него, сделал еще лучше, еще сильнее, еще больнее, потому что сейчас так нужно и правильно — безвозвратно стереть из памяти прошлый опыт и заменить на новый.       — Отсоси, — просит он, устав краснеть по любому поводу и протягивая руку назад, чтобы все-таки вцепиться в волосы Сенку. Тот не отвечает, занят тем, что прижимает его член между ног, назад, прежде чем сможет облизать головку и вобрать ее в рот, — Мммм… — Ген перебирает его пряди между пальцами, и несмотря на затекшие мышцы, может признаться себе, что никогда не чувствовал себя так хорошо. Это буквально кульминационный момент в его жизни, — Я никогда… — он пытается сформулировать слова в предложение, — Не смогу отказаться от этого. Просто предупреждаю.       — Какой ты мокрый, — Сенку несдержанно стонет сам, прижимается лбом к его влажной коже, будто ему нужна минута — прийти в себя. Дышит сорванно и громко, щекоча поверхность поясницы.       Два пальца до сих пор движутся, сталкиваясь, внутри Гена, он чувствует, как приятно распирает проход, а каждый раз, когда он должен был чувствовать дискомфорт, Сенку просто кусал его, причиняя боль. Неожиданно, это работает — разработанные мышцы привыкают к натяжению, Ген напряжен, возбужден и расслаблен одновременно, хоть и не знает, как это возможно. Теплое лицо Сенку прислонено к его бедру, пальцы гладко толкаются вперед-назад, мокрые звуки сводят Гена с ума.       — Там очень мягко, — признается Сенку, — Очень.       Ген выпускает из хватки его волосы, тянет руку к своей заднице и просит:       — Помоги.       — Ох… — Сенку звучит таким восторженным, будто перед ним не Ген, а целая научная делегация, аплодирующая и задающая миллион вопросов. Он сгибает его запястье, помогает приставить ко входу палец. Ген толкается внутрь себя, Сенку неожиданно горячо сплевывает на покрасневшую дырку, чтобы добавить влаги, палец легко проскальзывает в отверстие. Ген давится возбуждением — внутри него мокро, обжигающе горячо и действительно очень мягко. Он втискивает запястье сильнее, чувствует, как от наслаждения немеет поясница, а по бокам, щекоча, скатываются капли пота.       — Ммм!       — Чувствуешь? — Сенку стонет вслед за ним, будто ему тоже хорошо.       — Может, хочешь подняться и вставить?       — Я могу?       — Ты должен, — шипит Ген, — Если ты этого не сделаешь, я тебя уничтожу.       — Ты достаточно часто прибегаешь к угрозам, для человека, который и мухи не обидит.       — Сенку, — холодно обещает Ген, — Я обижу тебя очень сильно. Химикаты взорвутся в твоих руках прямо в тот момент, когда подействует подмешанное в чай слабительное.       — Конечно, — наконец соглашается тот, — Хорошо. Хорошо. Да.       Ген вытаскивает из себя палец, шипя от ощущения пустоты, ему тут же хочется, чтобы Сенку добавил еще два, или язык, или член. Он чувствует себя животным и ему это нравится, сдерживаться все равно нет смысла, он предельно честен сейчас.       — Невероятное ощущение, — бормочет Сенку, раздвигая пальцы внутри него. Ген кусает свое запястье и готов вновь разныться от резкого неземного удовольствия, — Надеюсь, тебе также хорошо, как…       — Бла-бла-бла. Какой же ты пиздабол. Трахни меня.       Сенку смеется, больно прикусывает нежную кожу, заставляя выкрикнуть ругательство, поднимается на ноги и добавляет третий палец, втрахивая его в стол.       — Хватит… Я уже готов. Хватит.       — Может, и так. Мне просто нравится, — Сенку наклоняется сверху, стаскивает с его плеч одежду свободной рукой, второй не прекращая толкаться и играться. Прижимается губами к плечу, со всей силы засаживая в мокрую дырку. Ген снова вынужден вскрикнуть, поэтому просит:       — Закрой мне рот, — тишина длится несколько бесконечно долгих секунд.       — Тогда ты не сможешь сказать, что тебе неприятно.       — Ага. Плевать, — Ген вздрагивает на очередном толчке и молится про себя, чтобы позорно не кончить посреди процесса.       — А как же неприятные воспоминания?.. Триггеры?       — Подумай хорошенько, и вспомни хоть одно неприятное проишествие за последние… за жизнь, — шипит Ген сквозь зубы, толкаясь задницей навстречу чужим пальцам, — Их нет. Я ничего не помню, — он сдавленно скулит, получая укус в лопатку, но почти привык к тому, что Сенку пытается его сожрать.       — Когда ты уходишь и долго не возвращаешься, — признается Сенку низким голосом, припечатывая поцелуи к горячей коже, — Очень неприятные воспоминания.       — Сенку, я прошу. Пожалуйста.       — Заткнуть тебя?       — Заткни.       Ладонь запечатывает рот Гена, пальцы трахают его зад ритмично и резко, хлюпающие звуки разносятся по дому. «Наконец-то ты замолк» — думает Ген — «В следующий раз заткнуть следует тебя». Последние лучи солнца теряют свою яркость, скоро совсем стемнеет, в доме, тем не менее, душно от дыхания, а сам Ген насквозь мокрый. Одежда мешается, но незначительно. Неожиданно Сенку вытаскивает из него пальцы, заставляя замычать от пустоты, запаниковать. Ген содрогается и цепляется за стол со всей силы.       — Все хорошо, хорошо, — утешает Сенку, — Сейчас, — он снова раздвигает задницу Гена, вынужденный использовать обе ладони, поэтому Ген потерянно причитает:       — Пожалуйста, пожалуйста, прошу, быстрее, Сенку, быстрее, трахни, блять, сделай что-нибудь…       — Конечно, потерпи еще немного, — Сенку сплевывает на дырку, смазывает в последний раз, Ген уже скатился до откровенной мольбы, когда его рот вновь оказывается надежно запечатан, а член Сенку горячо утыкается в дырку. Ген теребит его руку, отдирает ее чтобы сказать:       — Это так классно, просто, блять, тебе нужно попробовать… — Сенку тут же затыкает его и шепчет:       — Да ты совсем не в себе, Менталист, — от привычного прозвища Ген немного замирает и начинает ощущать пожирающий беспощадный стыд, но Сенку быстро успокаивает его, — Попробуем что захочешь, все что захочешь, обещаю, — он продолжает дразнить его, скользя головкой по распухшим краям ануса, Ген пытается толкнуться назад, но чужое тело немного отклоняется тоже. Ген мычит от гнева, лицо пылает из-за смущения и возбуждения, а зрачки, должно быть, размером с планеты. Он вот-вот взорвется.       — Это так хорошо, так приятно играть с тобой… — словно «играть» царапает Гена, но он почти в трансе, и не обращает внимания, а Сенку будто понимает, и тут же исправляется, — Дразнить тебя… — скользкая от слюны головка проходится по входу вверх-вниз, снова утыкается в отверстие, из-за чего Ген замирает в предвкушении, но касание спускается ниже, массирует яица, — Я мог бы делать это бесконечно, — шепчет Сенку, — Но, боюсь, что кончу, — он глубоко вдыхает аромат волос Гена, прижавшись лицом к его затылку, — Кивни, что ты согласен, пожалуйста… — изображая, будто просит согласие, Сенку, на самом деле, просто еще сильнее выводит его из себя — в голосе слышны незнакомые сахарные нотки.       Ген бездумно улыбается в его ладонь, лижет ее, одновременно сильным толчком подаваясь назад. Есть. Сенку внутри него, стонет от жара узких мышц, совсем не ожидающий подвоха.       — Ты сука, — ласково сообщает Сенку. Гена переебывает удовольствием. Он никогда не видел Сенку таким, не слышал от него таких слов. Он сделал его таким. Будь его рот свободен, он, должно быть, уже признался в любви и пообещал отдать ему свою жизнь. Ген насаживается сильнее, вдруг мычит от резкой боли и замирает, — Все хорошо? Тяжело?       — Ты не должен быть таким хорошим, — выдыхает он, когда Сенку опускает руку, — Я плохой человек, — он делает перерыв, просто привыкая к распирающей боли и жадно дыша.       — Ага, — легко соглашаются в ответ, Ген чувствует, как дорожка нежных поцелуев отпечатывается на плече, прожигая потную кожу — Конечно, плохой. Страшный и злой, как чертов зефир.       — Ты слишком хорош для меня, — дрожащим голосом, но уверенно повторяет Ген, — Честно, мы бы не выдержали и недели вместе.       — Это можно проверить.       — Нечего проверять.       — Ген… — Сенку будто хочет сказать что-то, но понимает, что время неподходящее, — Теперь проще? Не больно? — Ген анализирует свои ощущения, чуть покачивает бедрами взад-вперед, совершает круговое движение, заставляя Сенку прошипеть нечто нецензурное.       — Кажется, все хорошо, — Ген расслабленно выдыхает, отпускает узел напряжения и отдается в чужие руки.       — Хорошо… — эхом повторяет Сенку и толкается на пробу. Ген тут же стонет и распахивает глаза — это должно быть больно, это ощущается как боль, но настолько мягкая и тягучая, что он в неверии сглатывает и командует:       — Да. Да! — напрочь забывая остальные слова.       Сенку наконец берет его за бедра, тянет на себя, а потом неистово вбивается первый, второй, третий раз. Ген рычит, вынуждая снова зажать себе рот, но даже так продолжает мычать что-то, нечленоразлельно и яростно. Сенку и сам не в состоянии заткнуться, но он хотя бы понижает голос, упрашивая:       — Не сжимайся так, пожалуйста, иначе я не смогу… Ох… Это лучшее чувство в жизни, так узко и горячо, я в раю, сейчас… — он берет Гена за плечи, тянет на себя, тот послушно поднимается и прижимается к его груди, — Пиздец, — шепчет Сенку, прикусывая его ухо, Ген, едва удерживаясь на одной руке, убирает с шеи волосы, чтобы ему было удобнее. Сенку лижет его так жадно, будто сейчас укусит, и действительно кусает, плотнее зажимая чужой рот, распахнутый в крике, — Сделай шаг назад, — просит Сенку, а затем, когда Ген выполняет просьбу, садится на стул. Мгновение Гену кажется, что они падают, и он панически вскрикивает, но когда член входит настолько глубоко, до упора, он обмякает на чужих коленях, расставляет ноги пошире и закатывает глаза от удовольствия. Он убежден в своей немедленной смерти, потому что человек просто не может существовать, хоть раз испытав экстаз подобного масштаба, — Я даже слов не знаю, чтобы описать это, — вторит его мыслям Сенку.       Двигаться необязательно — внутри Гена нарастает давление, все мышцы поджимаются, ствол по-правильному сильно растягивает задницу. Сенку тоже не спешит шевелиться — убирает волосы пальцами, чтобы прижаться к шее, туда, где все нервы Гена собираются в один комок. Теперь к неимоверному удовольствию примешивается щекотка, легкий укус-поцелуй, взволнованный, ничего не значащий шепот, путающийся в прядях волос.       — Ебать, — говорит Ген наконец. Сенку согласно толкается носом в его затылок, обвивает руками, обнимает, и даже не может ответить, настолько он переполнен восторгом, — Отпусти-ка меня, давай, отвали, — Ген, фыркая, скидывает с себя чужие руки, упирается по бокам стула, приподнимается и падает вновь, тут же повторяет действие. Сенку низко и протяжно мычит, хватает его за бедра и помогает подниматься, а затем со шлепком усаживает на себя, — Хорошо, — тянет Ген, двигаясь на стволе его члена и будто ощущая каждую венку: давление внутри постепенно нарастает, хоть он и не верил, что может быть еще лучше, — Я сейчас…       — А может, пойдем на футон?       — Сейчас? — ужасается Ген сквозь несдерживаемые стоны, — Я не готов перевести наши отношения в горизонтальную плоскость.       — Я готов.       — Мне…       — Неважно, — перебивает Сенку, ощутимо сжимая его бедра, — Я просто хочу поцеловать тебя.       — О… — Ген теряется в пространстве, — Так? — он поворачивает лицо, но это действительно неудобно, Сенку игриво лижет его щеку, отрицательно мотает головой и просит:       — Дай мне минуту, хорошо? — Ген послушно пожимает плечами осторожно встает с него, но снова ощущает пустоту и отступающий оргазм, когда ругается:       — Ты, ходячая досудебная претензия, давай быстрее!       — Ген… — Сенку улыбается, и кажется, не знает что ответить. Он быстро стягивает с себя одежду, сидя на стуле, Ген с резко возникшим интересом наблюдает за ним, разглядывает тело, которое раньше не замечал. Сенку горячо смотрит в ответ и спрашивает:       — Так ведь лучше, правда?              Ген теряется в его огромных зрачках и не слышит ни слова. Даже если у него нет животных инстинктов, сейчас именно они велят ему наброситься на этого человека и сделать его своим. Немедленно. Ген выглядит безумным, так, будто ощутил божественное прозрение, когда скидывает остатки своей одежды, делает шаг вперед и обнимает Сенку за плечи. Тот смотрит с раскрытым ртом, будто впервые увидел, но тут же берет себя в руки, громко и судорожно сглатывает, не отрывая вгляда.       — Нас точно не травили? — спрашивает Сенку, — Не знаю, аяваской, например? — Ген приподнимает брови, мол, ты это хочешь обсудить, заставив заткнуться, — Хорошо. Иди ко мне. Иди ко мне, — просит Сенку, усаживая его на себя. Ген выгибается, заводит руку за спину, чтобы вновь слитным толчком опуститься на член. Оба оглушительно выдыхают. С Гена спадает пелена, он мотает головой, полупьяно улыбается, упирается в колени Сенку позади себя и начинает двигаться, повторяя:       — Сенку, Сенку, Сенку, СенкуохблятьСенку…       Отступающий оргазм тут же догоняет, будто он не прекращал фрикций. Ген обнажен, но ему ужасно жарко, грудь Сенку в слабом освещении тоже поблескивает капельками пота, еще несколько над верхней губой отвлекают на себя внимание. Ген наклоняется, слизывает соль, втягивая его в поцелуй, неожиданно сладко-соленый и глубокий. Сенку стонет, Ген стонет в ответ, выгибаясь от удовольствия. В конце концов Ген вплетает пальцы в его волосы, целует его как в последний раз, вжимается в него грудью, почти ложится сверху.       Сенку смотрит в его глаза, будто умрет, если не будет делать этого, он заворожен и близок к тому, чтобы сойти с ума следом за этим странным человеком.       — Это лучше всего.       — Да.       — Я никогда такого не испытывал.       — Боже, да.       — Мы можем просто остаться так навсегда, пожалуйста? — совсем жалобно спрашивает Сенку. Ген смотрит на него и хочет сожрать без остатка, жадно отгрызать от него куски, пока скачет сверху. Сенку без напоминаний сжимает его член, смотрит снизу вверх, как на божество, и не может поверить в то, что имеет право трогать это безупречное бледное тело, — Вот так…       — Хорошо?       — Ген, очень, — с чувством твердит Сенку, — Это идеально. Я думал, что идеала не существует… — его зрачки напросто пугают размером и блеском.       — Ты очень много думаешь, — ласково шепчет Ген в его щеку, — И столько же пиздишь. Глупая привычка. Я сейчас кончу.       — Конечно. Я тоже, — этот зрительный контакт не разрывается ни на секунду, и даже когда Ген, выгибаясь в оргазме, закатывает глаза, протяжно, по-животному выскуливая что-то, Сенку продолжает смотреть на него в упор, потом целует, целует, целует бесконечно долго, раз за разом погружаясь все глубже в его тело. В поцелуе нет и капли целомудрия, он делает это так, будто хочет, чтобы Ген запомнил на всю жизнь, запечатал в голове и мечтал повторить, каждую ночь ворочаясь с боку на бок, прежде чем уснуть. Ген выплескивается ему на живот, в последний момент утверждая:       — Сука, Сенку, блять… — почти угрожающе. Сенку наконец закрывает глаза, когда на такого Гена становится физически невозможно смотреть, когда его изображение выжигается на сетчатке, под веками, в голове, везде только Ген, Ген, Ген… Когда больше не остается ничего, и мир переворачивается. Когда нега в мышцах столь сильная, что дух вышибает из тела.

***

      — Вас снова слышали все, — невзначай говорит Юдзуриха на следующий день, — Типа, вообще все. Вы молодцы: если где-то на планете еще есть люди, они определенно отчетливо внимали вашим воплям, клянусь, они уже направляются сюда, чтобы спасти вас, даже если никогда не имели альтруистических замашек.       Сенку и Ген переглядываются и синхронно корчатся от стыда.       — Отвратительно, — подтверждает Кохаку, — Бабушка связалась со мной с того света, чтобы попросить вас быть потише.       — Я думал, они умерли, — шепчет один из детей другому.       — А я думала, что это синий кит, — кивает девочка лет пяти, — Они поют на уровне ста шестидесяти децибел, вы знали?..       — Ста восьмидесяти восьми, — поправляет Сенку, но тут же жалеет, чувствуя почти осязаемый гнев всех вокруг, — И…       — Сто восемьдесят восемь, сто восемьдесят девять, — соглашается Ген, выгрызая самую мягкую часть из своей булки, — Кстати, насчет веселых стартов… — дети оживляются и отвлекаются от исчерпавшей себя темы, но Сенку и Ген неуловимо теряют авторитет в глазах взрослых. Беспредел какой-то.       После приема пищи Ген хватает его за рукав и тянет за собой, воруя еще одну булку.       — Куда мы?       — На ручей. Там я смогу утопиться, не выдержав столь сильного смущения, — бормочет он себе под нос, выглядя при этом абсолютно спокойным и даже чуть ухмыляясь краешком губ. Сенку замечает, насколько его рот покраснел после вчерашнего и снова хочет целоваться.       — Слишком драматично, по-моему. Они быстро забудут.       — Слишком драматично? — переспрашивает Ген и пародирует Сенку, — О, нет! Как ты будешь ходить босиком?! — он делает вид, что рвет на себе волосы, сотрясаясь в рыданиях, Сенку закатывает глаза и толкает его в плечо.       Погода значительно улучшилась по сравнению с прошлым месяцем, хотя скоро наступит зима, и все это знают. Сама погода, видимо, забыла. Солнце слепит глаза, поэтому Ген прикрывает лицо рукой, когда усаживается на любимый камень, прижав колени к груди, по-смешному, как горгулья.       — Ты спросишь, зачем я тебя сюда привел, — вдруг говорит Сенку, — А я отвечу…       — Это я привел тебя, шизик, — Ген показывает язык. Он определенно чувствует себя избалованным вниманием лидера в последнее время, и теперь офигел от вседозволенности настолько, что может дразнить его круглосуточно без мук совести.       — Неважно. Так вот… Отношения.       — Фу!       — Замолкни.       — Я не хочу отношений, — ворчит Ген, делая вид, что не краснеет, как маленькая школьница, — Мне это неинтересно.       — Почему? У тебя уже есть кто-то? — шутливо спрашивает Сенку.       — Ну… у меня есть Куни.       — Что.       — Кун-ни. Ты разве не слышал? Енота, прирученного Суйкой, назвали Ракун-ни, но дети сокращают до «Куни».       — Взрослым нормально?       — Они слишком поглощены работой, чтобы заметить, что микрочелы весь день заняты Куни, — Ген хитро щурит глаза и улыбается, — Ты уже знаком с ним?       — Менталист… — Сенку выглядит довольным, но пытается сделать вид, будто это вовсе не так, — Нахрена мне знакомиться с енотом?       — Эй, он — часть деревни. Почти житель.       — Я не знаю по именам и половины, — признается Сенку.       — А вихрастого парня, которые постоянно шляется где-то неподалеку? Его имя знаешь?       — Ты про него? — Сенку указывает пальцем на лохматую макушку, выглядывающую из кустов, — Конечно, это же Юма.       — Привет, Юма! — орет Ген. Парень издает громкое «ГЫ» и активно машет в ответ, заставляя куст шевелиться вокруг себя, будто грива льва, — Что он хочет? — шепчет Ген, обращаясь к Сенку. Тот пожимает плечами:       — Сказать, что мы срочно нужны где-то прямо сейчас, а никто другой не в состоянии разобраться с проблемой, которая вот-вот настигнет деревню.       — О, ну тогда стоит поспешить, — Ген тут же подскакивает на месте, — И не заставлять людей ждать.       — Мы живем в одном доме, ты все равно не сможешь избежать разговора.       — Об отношениях?       — О них.       — Я и не собираюсь, — Ген склоняет голову к плечу и теребит свое запястье, — Просто… чуть позже. Вечером. Сейчас много дел. Мы очень-очень опаздываем.       — Очень опаздываем, — ошалело соглашается Сенку, — Опаздываем? А куда?       — Вас переселяют на самый край деревни, до завтра нужно выполнить, — подошедший Юма жизнерадостно улыбается, светится, и все у него просто отлично, — Вы шокируете жителей.       — Что? Зачем?.. — Сенку сначала хмурится, будто не может понять, кто отдал такое поручение, но потом до него медленно доходит. Ген смеется и выглядит счастливым. Юма, выполнивший свою миссию, медленно уходит в кусты, почему-то, спиной вперед. Но волосы у него — просто кошмар.