Серый Волк

Нью-Йорк. Убежище Кровавого Рассвета. Святилище. 25 декабря 2025 год. Одинокий силуэт стоял на коленях, молясь перед золотой иконой. На ней было написано следующее: «И выгнали его с земли кровной, топили и терзали его, и брата его. Дух был сломлен, тело искалечено до плоти сердечной, но воля к Идеальному Сыну, что Есмь Сын Погибель, снизошла до него, и стал он праведным и сильным. Авэ Антихрист». —...Не простим мы им, ибо ведали, что творили, а значит, во время Боя Великого каждого из них лично покарает Лик Сына, а мы вознесемся в Пещеру Святую. Авэ Распутин, — закончил молитву Павел, вставая с колен. Холод окатил комнату, вбиваясь в ноги Павла. Тот снял капюшон, поправил очки и повернулся назад. Перед ним предстал Змий. — Доброе утро, Молитвенник, — обратился Змий, вглядываясь из-под маски своими глазами. — Готов к своему делу? — Я полностью готов, Змий... — с уважением ответил Павел, вставая на одно колено. — Готов отдать душу за это дело, готов умереть, но я сделаю то, что вы мне доверили. Я не опозорю желание Учителя. — Ты так сильно хочешь отомстить за брата Распутина Алукарда, что готов умереть? Это мне всегда нравилось в тебе, Молитвенник, — похвалил Змий. — А ведь когда-то ты рос в заброшенной русской деревне, но посмотри, как поднялся. Возмужал, окреп. Ты больше не тот сирота, что бродил по канавам в поисках пропитания. Ты — гордый ученик нашего мученика, достойный имени его. Но я чувствую в сердце твоем страх... Что тебя гложет, Дитя мое? Павел напрягся. Он не хотел признавать свою слабость, но понимал — врать Змию бесполезно. Он тяжело вздохнул. —Я знаю, но... Змий уставил свой острый, как клинок, взгляд в глаза Павла. — Я не верю, что смогу победить... Во мне есть сомнения, неуверенность, слабость... Я боюсь опозориться, проиграть тому, кто победил Алукарда... — Страх — это то, через что Распутин учил вас переступать, — напомнил ему Змий, кладя руку на плечо. — Думаешь, никто из нас не боится, Дитя мое? Я — сын Люцифера и дитя Лилит, тоже боюсь, но страх — это лишь ступень, через которую мы придем к Идеальному Сыну. Распутин учил вас... — его голос стал нежным, родительским. — Распутин прошёл через то же, что и ты. Его пытали, резали, травили и стреляли. Ему было страшно, ибо он смертный. Но он всё равно боролся... — Но я не Учитель... — возразил Павел. — Но ты его ученик, — парировал Змий. — Ты — его некровный сын и ученик. Вспомни его главное учение — идеи правят миром. Так вот. Сейчас тобой правит идея страха. Если ты действительно ученик Распутина, то ты сразишь страх. Змий медленно провел рукой в черной перчатке по челу Павла, словно стирая с него невидимую пелену сомнений. — Страх – это не стена, не преграда на твоем пути. Страх – это точильный камень, – его голос зазвучал мерно, как колокол, отмеряющий время перед битвой. – Он обостряет разум, закаляет дух. Тот, кто не боится, – слепой фанатик, и он ломается от первого же неожиданного удара. Тот, кто боится, но действует, – воин. Алукард не пал из-за слабости. Он пал, потому что его противник был хитер. Но ты, Павел, ты видел эту хитрость. Ты изучал ее. Ты знаешь ее в лицо. Разве это не оружие? — Знание... и правда оружие, – тихо, будто пробуя на вкус эту мысль, произнес Павел. — Именно. – Змий сделал шаг назад, и его силуэт, высокий и искаженный в тусклом свете свечей, казалось, вот-вот поглотит всю комнату. – Распутин учил: тело – всего лишь сосуд. Сломаешь руку – будет больно, но ты выживешь. Сломаешь дух – умрешь, даже если сердце будет биться. Твой дух не сломлен. Я вижу в тебе огонь. Тот самый огонь, что горел в глазах нашего Учителя, когда его травили цианидом, а он вставал. Они не смогли потушить его тогда. И ты не позволишь потушить его сейчас. Он склонился к самому уху Павла, и его шепот стал подобен шипению настоящего змея, проникая прямо в мозг. — Ты боишься опозорить его имя? Тогда представь, каким будет позор, если ты отступишь. Если дрогнешь. Они будут смеяться над тобой, над ним, над всем, во что мы верим. Этого ты хочешь? — Нет! – вырвалось у Павла, и в его голосе впервые зазвучала не робость, а сталь. — Нет, – повторил Змий, и в его голосе прозвучало удовлетворение. – И потому ты пойдешь. Ибо идея сильнее меча. Идея Распутина, идея нашего братства, живет в тебе. Иди и неси ее, как знамя. Иди и стань не мстителем, но орудием. Рукой Сына Погибели, что покарает неверных. Не ты будешь биться с ним, Павел. Через тебя будет биться воля самого Идеального Сына. Змий выпрямился и простер руку по направлению к выходу из святилища. — Восстань, Молитвенник. Не как раб, идущий на убой, но как жрец, идущий свершить обряд. Ибо то, что произойдет, – не бойня, а таинство. Искупление кровью. Авэ Распутин. Павел поднял голову. Глаза за стеклами очков больше не бегали в поисках спасения. В них горел тот самый огонь, о котором говорил Змий. Он встал, ощущая, как холод пола больше не пронзает его, а будто подпирает, становясь частью его собственной, стальной воли. — Авэ Распутин, – твердо произнес он. – Я готов. ... Российская Империя. Деревня в Западной Сибири. 23 июня 1917 год. В дверь ломились с такой силой, что та ходила ходуном. Стены из древесины дрожали, у входа яро кричали пьяные голоса. — Открой дверь, сволочь ты этакая! Мы за кого воевали, а? – пригрозил мужчине громкий бас. — Если не откроешь, я, сука, стрелять начну... Маленький Павел, одиннадцати лет, прижался к печке. Каждая секунда этого ада ударяла ему в грудь, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Мама, худая женщина с пухлыми губами и седыми волосами, осторожно подошла к двери и отворила её. В дом вломились два пьяных в стельку солдата с винтовками за спиной и один трезвый с пистолетом. Первый — старый и толстый, с длинными руками. Второй — мелкий, но коренастый, со свежим шрамом на глазу. Третий — высокий и тонкий, с пустыми глазами и дырой у рта, открывавшей вид на его зубы. — У нас ничего нет... – промямлила мать, боязливо трясясь. – Самим есть нечего, прошу, уходите... — Ты че, скотина?! – выругался толстый, выхватывая нож из кармана. Он приставил его к ней, скаля зубы. – Мы за веру, царя и отечество, а ты, сука, хлеба пожалела. — Эй, Артёмий, – скомандовал коренастый. – Ищи припасы. Павел зажался в углу, боясь даже взглянуть на гостей. Он не понимал, почему эти люди раз в пару месяцев приходили и забирали у них почти всю еду. Он бросил взгляд на Артёмия, который уже копался в их сундуке. Тот своими худыми, изувеченными руками собирал еду. Маленькие кусочки капусты, картошку. Он повернулся. Их взгляды с Павлом столкнулись. Внезапно пустые глаза солдата налились чем-то человеческим. —"Не могу я всё у них отобрать...Оставлю немного, на семя..." — подумал тот, оставляя немного еды обратно в сундуке. — Это всё, — доложил Артёмий, показывая отобранное. — Пусто. Двое проигнорировали его отчет, уставившись на мать. Толстый раздевал её глазами, прерывисто дыша, пока коренастый медленно, но уверенно стаскивал одежду с её плеч. — Эй, пойдёмте, – воскликнул Артёмий, кладя руку на плечо толстому. – У них ничего нет. — У тебя, небось, муженёк умер, да? – спросил похотливым голосом толстяк. — Ты красивая баба... Может, утешишь солдат, а то мы давно женщин не видели! — Ага, у вас тут хорошо... – поддакнул другой. — Хватит, – потребовал Артёмий. Солдаты с недовольными лицами повернулись к нему. — А ты че, герой? Или первый хочешь её опробовать? – оскалился толстый. — Че, язык из жопы наконец-то достал? – выпалил его товарищ. — Или че, думаешь, мы права на это не имеем..? Это война. Тут можно всё. — Но не наших же... – прошипел парень, сжимая кулаки. — Тогда сьеби, мы и без тебя справимся... – отмахнулся старик, кладя руку на щеку матери. Артёмий вновь взглянул на Павла. Тот с надеждой в глазах вновь встретил его взгляд. И тогда солдат решился. Кулак с размаху влетел в рожу толстого, заставляя того упасть. Коренастый с яростью кинулся на него. Началась драка. Артёмий, пользуясь габаритами, схватил того за шинель и ударил головой в лицо, после, отскочив, вмазал ему в челюсть. Тот упал на землю, где Артёмий начал избивать его кулаками. Хлопок. Голова Артёмия откинулась, заливая пол кровью. Павел застыл. На его глазах убили человека. Единственного, кто хоть как-то мог помочь, застрелили. Просто застрелили, будто его и не было. — Сука... – простонал толстый, хватаясь за голову. — Нормально так мне влетело... Коренастый поднялся. Толстый солдатским ботинком пнул голову Артёмия, после чего его руки потянулись к матери. Он без прелюдий начал рвать на ней одежду, мыча от предвкушения, как животное. К нему присоединился товарищ. Павел тихо заплакал. Он боялся их. Он не мог броситься на них — боялся, что его убьют так же, как и солдата. Все, что ему оставалось, — наблюдать, как эти животные берут всё силой, а его мать отчаянно пытается вырваться. ... Наутро Павел очнулся. Мамы нигде не было. Солдаты ушли, даже не взяв еду, за которой приходили. Павел встал с печи и тихо вышел на улицу. Матери там тоже не оказалось. Осталось только одно место. Мальчик побрёл на задний двор. Дверь сарая была приоткрыта. Зайдя внутрь, он увидел. Мать висела на верёвке, покачиваясь, как кусок мяса. Её кожа стала болезненно-синей, глаза выпучены, язык вывалился наружу. Мальчик упал на землю, зарыдав. Его грудь разрывалась от горя. Он закричал так громко, что спустя пару секунд лишь сипел из-за боли в горле. Он бил руками по земле, бился головой о грязь, катался, как умалишённый. Он долго ревел. Минуты, часы, а может, и весь день. Он вернулся домой. Просто лежал на печке. Тело солдата начало странно вонять, но это уже не имело значения. И тогда дверь дома открылась. Высокая мужская фигура в хорошей шинели зашла в дом. Подтянутое тело, черные волосы и борода. Его хищный взгляд. Григорий Распутин. Внезапно он уставил взгляд на мальчика. В темноте что-то блеснуло у его рта, но было сложно разглядеть, что именно. Он подошёл к мальчику. — Ты один дома? – вежливо спросил Григорий, останавливаясь перед ним. — Да, – хрипло ответил Павел. — Что у тебя случилось? — Солдаты приходили. Они убили его. А мама... а мама... – его голос вновь дрогнул. Распутин слушал, не перебивая. В его глазах не было пустоты, как у солдата, не было животной похоти, как у толстого и коренастого. Было лишь понимание и скорбь. Скорбь, которую он сам ощущал много раз. Внезапно он поднял руки. Затем медленно, не пугая ребёнка, засунул руку за пазуху. Сало. Он вытащил из кармана сало. Жир блестел в слабом свете луны. — Кушай, дитятко моё. Еда залечит раны, согреет душу твою. Павел быстрым движением схватил сало, словно зверёныш. Он не ел — просто зажал кусок, словно игрушку. — Это сделали люди... – прозвучал бархатный голос Григория. — Они жестоки. Даже по отношению к себе и к своим... Он чуть оскалился, но, увидев мгновенный испуг мальчика, успокоился. — Они боятся того, чего не понимают. Боятся того, чего нельзя обуздать. Им нужна защита от других и от себя. Им нужна... Идея. Идея того, как убить другого без причины. Убить своего близкого, потому что кто-то сказал. Этим миром правят идеи. Им нужна идея Зла. Павел не понимал и половины этих слов. Но что-то в этой спокойной речи было захватывающим. Распутин говорил это, опустив взгляд, пытаясь не показывать того, из-за чего его боятся. — Ты не хочешь же быть человеком, что боится этого мира? – спросил Распутин, глядя в глаза ребёнку. — Не хочешь узнать, что за идеи правят этим миром? Он погладил Павла по голове. Грусть ушла, будто рукой сняло. Он не знал этого человека. Боялся его. Но его речь... Она была такой завораживающей, такой красивой, пусть и непонятной. Но одно он разобрал: не быть человеком, ведь это страшно. — Пойдёшь со мной, дитя? — Григорий протянул руку. Он ждал ответа. — Хочу... – прошептал мальчик, откусив кусочек сала. — Пойдём, сын мой. У меня ещё много сала, – с лёгкой и доброй улыбкой произнёс Распутин. Его клыки проявились в свете из открытой двери.