Царский подарок

Столкнулись они в царских сенях. Федька в окружении таких же молодых боярских отпрысков шел к выходу. Князь Дмитрий Оболенский, хмурый и злой, широким шагом направлялся в палаты. Оболенский, хоть и был занят своими раздумьями, а царева любимца заприметил. Да и как его не приметить? Федька в златотканом своем опашне сиял как оклад чудотворной иконы. Почти у самого порога князь нарочно с плеча толкнул юношу. — А, боярин! Прости, не приметил! Ты ноне не по земле ходишь, а паришь, поди? Царской милостью вознесен..., — его голос стал гнусавым и едким. — ...и не только милостью, молвят. И постельной наукой. Да не гневись! Таков ноне обычай — через опочивальню в люди выходить! Слова летят плевками в лицо. Федька замирает, бледнеет. Он не отвечает дерзостью. Опускает взгляд, сжимает кулаки и, оттолкнув князька, устремляется на крыльцо. *** Царь, размягченный вином и ласками, возлежит подле Федьки. Воздух густ и душен. Решив, что час настал, Федька садится на постеле. Его плечи сгорбились, а в голосе, когда он заговорил, слышались слезы. — Государь... Солнышко мое ясное... Более невмочь терпеть. Язвит меня всяк, кому не лень! Иван лениво поворотил голову. — Что с тобой, Феденька? Кто обидел? — Князь Оболенский..., — Федька останавливается, давая яду слов просочиться в мысли царя. — При всех... нарек меня... твоею постельною девкою!, — он произносит это с придыханием, с идеально сыгранным унижением, глядя на Ивана широкими, влажными глазами. - На царевой постели мол выслужился. Мгновенная перемена произошла с царем. Расслабленность исчезла, сменившись холодной, острой яростью. — Так прямо и молвил?.. "На постели"? — Ей-богу! — Федька клятвенно прижал руку к груди. — Привычки мол у государя что у конюха, раз такие... почет имеют. Это было уже откровенной ложью, но ложью, бьющей точно в цель. Не просто оскорбление царского любимца, но и плевок в самого государя. Иван хмурится. — Успокойся, Феденька, — его рука тяжело ложится на смоляные кудри. — Не плачь. Не стоит он твоих слез. Он не говорит больше ничего. Но Федька, все еще всхлипывая, чувствует торжество. Он знает этот тон. Он знает это молчаливое напряжение в руке царя. Приговор произнесен без слов. Страсть ночью была особенно жадной. Федька, казалось, не просто отдавался, а доказывал что-то — себе, царю, всему белому свету. Теперь он спит, улыбаясь во сне, вцепившись в Иванову руку. *** Федька пробудился поздно, один в царской опочивальне. На душе было отрадно и светло. Он умылся студеной водой из таза, оделся, уложил растрепавшиеся смоляные кудри костяным гребнем. И вышел в приемную палату, придав лицу надменное и насмешливое выражение. Люди, встречаясь с ним взглядом, тотчас отводили очи. Но то был не страх, а молчаливое, леденящее презрение. Федька слышал за спиной сдержанный шепот: "..князя Дмитрия на рассвете в подклете удавили... за едино слово...". Не в силах снести осуждающие взоры и всеобщую вражду, Федька вернулся в опочивальню. Притворив за собой дверь, бессильно опустился на край ложа. Отчаяние накрыло его тяжкой волной. Внезапно дверь распахнулась. Вошли двое стрельцов. Один нес окованный железом ларец. Они безмолвно приблизились к Федьке и водрузили ларец на ложе. — Государь жалует тебя, — безразлично молвил старший. — Велел передать, - он избегал смотреть Федьке в глаза. Они удалились, и Федька с нарастающим ужасом медленно откинул крышку ларца. Оттуда пахнуло сыростью и кровью. На дне, уложенная на опилки, покоилась голова Оболенского. Лик сине-багров, уста полуоткрыты в немом крике, а широко распахнутые очи, застывшие в предсмертном ужасе, впились прямо в Федьку. Он отшатнулся, едва не лишившись чувств. В горле вставал тошнотворный ком. Ужас, невыразимый ужас. И виновником был он, Федор Алексеевич Басманов. Его малая обида, его расчетливый донос обернулись вот этим — отсеченой головой в ларце. Торжество смердило тлением. Вошел Иван. Он был покоен и весел. Узрев открытый ларец и белое, как саван, лицо Федьки, ухмыльнулся. —Что, Феденька? Гостинец не по нраву?, — потрепал по щеке. — Нечего слезы лить. Собаке — собачья кончина. А ты - мой верный сокол. И никто не посмеет тебя тронуть. Иван обнял его за плечи, и Федька ощутил, как тело окаменело. Царская милость оказалась тяжка, точно свинцовый спуд. До него лишь теперь начало доходить прозрение. Это не он, Федька, управлял Иваном, а наоборот. Тот использовал его обиду как предлог, чтобы сжить буйного князя. Но так, что именно Федька стал для всех виновником казни Оболенского. Порочным мстительным выродком, что вертит государем. Ныне Оболенский мертв, Иван почти чист, ибо вручил топор палачу по навету развратного любимца. А он остался один на один со вселенской ненавистью и еще крепче прикован к Ивану - своей единой защите. И пути назад не было.