The real you

Огрубевшие подушечки худых пальцев медленно водили по поверхности ламинированных документов, перекрывая мягкий световой отблеск приглушенной лампы. Грудь сдавливало знакомое старое чувство, тупой болью царапающее кожу, что успела покрыться россыпью мурашек. Хотелось верить, что они появились от холода, а не вновь проснувшегося естественного страха. Элиэн Арагон — это имя мелькает во всех документах, где хоть сколько-нибудь упоминается маленькая девочка с яркими голубыми глазами и спокойной улыбкой, совсем не свойственной её возрасту. Две тонкие косички, откинутые за спину на всех запечатлённых фото, что с годами сменились тугим зализанным пучком с одной лишь косой, проложенной по правую часть головы тугим плетением. Маленькие ладони, цепляющиеся за женскую грудь, прикрытую шелком светлого зелёного платья с элегантно приспустившимися рукавами. Только грудь, плечи и небольшая область слегка выраженной талии неизвестной леди — остальное в кадр, увы, не попадает. Лишь на одном, кажется, очень-очень старом изображении светится такая же спокойная улыбка, какую удавалось запечатлеть ранее на детском лице. Она гораздо мягче и грустнее, гораздо старше — след морщинок и ямочек даёт о себе знать. Похоже, именно незнакомке в зелёном платье она и принадлежит. Её звали Аренцией. Жирный прочерк в строках, где должны быть данные второго родителя — попытка сберечь самое ценное, что у неё осталось. Однако, к сожалению, ни эта попытка, ни прочие решения не сыграли против того, что случилось после. Она бы очень хотела, чтобы всё было иначе. Взгляд хватается за новый документ в импульсивном желании переключения внимания. Маэно. Имя крутится в голове, до боли непривычное в соотнесении его с обладательницей. Слишком правильное. Слишком подходящее. Новое звучит также плохо, как её сожжённые краской волосы цвета засохших чернил. Смотреть тяжело. Они никогда не сочетались с её светлой кожей, нежной и почти фарфоровой, с изобилием родинок в районе ключиц. Риса всегда прикусывала язык, стоило старшей сестре спросить её про внешний вид. И каждый раз Астра получала один и тот же ответ, корнями уходящий в искреннее враньё, что было сказано, лишь бы не обидеть. Куда больше ей шло быть блондинкой. Риса всё ещё помнит, как девочками они сидели в общей спальне, разговаривая обо всём на свете. Как она держала пряди её ещё светлых кудрей осторожно, с особой нежностью расчесывая каждый локон, дабы после собрать их в одну пышную косу, кончик которой почти касался щиколоток. И каково же было девичье разочарование, когда чужие локоны в её руках вдруг стали чернее смоли, начали хрустеть, подобно соломе, и ломаться от простых расчёсываний. Именно тогда, кажется, Маэно потеряла то единственное, что было частью её старого «я». Что-то, что уже никогда не вернётся назад. Она красила волосы все оставшиеся годы, прямо до... Рука рефлекторно сжала документ и точно бы его помяла, будь это обычная бумага. К счастью, она оставила просто небольшой залом у края. Даже это сейчас не беспокоило, как нарастающее внутри ощущение тревоги и горечь во рту, которую не удавалось убрать. Если бы всё действительно было иначе, Господи... Тихое сопение снизу, у самого сердца. Ткань для пеленания закинута на плечи, поддерживая маленькую жизнь в давно приевшейся конструкции. Совсем близко, грея собственным телом, укачивая и успокаивая ритмом своего сердцебиения. Пара детских глаз смотрит любопытно. Малыш заметил, что оно бьётся чаще. — Шшш... — тихо шепчет женщина, касаясь ладонью головки, что уже обросла светлым пушком. Малышка зевает, переминаясь и дёргая ручками внутри тканевого кокона, словно гусеница, что вот-вот станет бабочкой. Однако, в отличие от насекомого, силы покидают её гораздо раньше и ресницы прикрытых глаз прекращают дёргаться, стоит ей вновь засопеть, готовясь к очередной порции ярких снов. Краешек улыбки трогает женские губы, стоит ей любовно провести кончиками пальцев по этому милому лицу, ощущая каждой клеточкой, насколько оно прекрасно. Насколько оно ей знакомо... Она маленькая и теплая. А ещё от неё так вкусно пахнет чем-то сладковатым... и ведь эта малышка совершенно не раздражающая, как обычно о детях отзываются молодые родители. Очень тихая и спокойная... умиротворенная даже. На неё так приятно смотреть... Неужели именно так ощущается материнство? Риса щурится, улыбаясь краешками губ, и влюбленно смотрит на мирное детское лицо, совершенно потерявшись во времени и затмив любые мысли чистейшим восхищением. Мозг просто-напросто отключается, игнорируя происходящее вокруг, включая звук открывающейся двери в прихожей и тяжёлые шаги с шуршанием куртки, которую едва удаётся повесить из-за отжившей своё петельки. Видимо, её всё-таки придётся отнести в ателье. — Дорогая, ты что, выключила звук на телефоне? Я писал и звонил тебе, думал, что что-то произошло, — усталый голос Саймона становится громче по мере того, как он переступает порог кухни, остановившись позади всего в паре метров от женщины. — Что насчёт Маэно? — внезапно спрашивает Риса, оглянувшись за плечо, отчего мужчина лишь растерянно моргает, не до конца понимая, кто такая Маэно и какое отношение она имеет к их проблеме связи. — Извини? — Саймон наклоняет голову вбок, переспрашивая. Эта женщина вообще его слушала? — Астра так и не успела дать ей имя. Пожалуй, Маэно будет подходящим, — она кивает самой себе, поглаживая детскую щёчку воздушным прикосновением указательного пальца. — что ты думаешь? — Что я думаю? — что ж, она его и вправду не слушала. — Я думаю... думаю, оно ей подойдёт, — Саймон подходит ближе, слегка поправляя ремешок часов на запястье, и молча смотрит на спящее в руках сожительницы дитя, которое, кажется, чувствует себя превосходно. — и долго ты читаешь при таком освещении? — Я не помню, правда. И если уж быть совершенно честной, складывается впечатление, будто я потеряла интерес к изучению этих бумаг. Так что, если у тебя не осталось вопросов и просьб, я пойду укладывать Маэно в кроватку. Держать её так очень приятно, но, боюсь, моим плечам всё-таки нужна передышка, — она вздыхает, слегка изменяя положение дочери в руках, дабы удобнее держать её при ходьбе. Малышка сопит, шмыгнув носом. — Ты, к слову, купил подгузники? — Это то, о чём я пытаюсь поговорить с тобой с самого начала, — его манчестерский акцент с привычным для курящего человека хрипом невольно мурашит область за ухом, в то время как ладони касаются женских плеч, аккуратно надавливая с желанием их размять. — конечно, я их купил. Но ради этого пришлось объездить несколько торговых центров. Ты же знаешь, я абсолютно не разбираюсь в этих дышащих и не дышащих штуках, внутренних кармашках и что там ещё было... — он ненадолго замолкает, пытаясь вспомнить продолжение списка, по которому ориентировались продавцы в подборе необходимого товара. — ...неважно. Так или иначе, к огромному счастью, та милая консультант всё же нашла то, что тебе нужно. — Хочешь поменять ей подгузник потом? — Риса улыбается, повернув голову в его сторону, отчего кончики их носов едва ли не соприкасаются, а взгляды глаз встречаются, выражая совершенно разные эмоции. — И так ты благодаришь меня, леди? — Саймон усмехается, наклоняясь ближе, и смотрит прямо на неё, вскинув бровь. Маленький шрамик у её края слегка морщится, как и лоб, на котором теперь видны возрастные складочки. Эти мелочи добавляют ему привлекательности. — Божечки, и чего же ты хочешь? — интересуется сквозь тихонький смешок Риса, слегка расправив плечи. Раззадоренная улыбка играет на губах, а в глазах поблёскивает огонёк любопытства. Он приспускает маску с рисунком нижней челюсти скелета и стучит по щеке, не отрывая своего взгляда от её. Серьёзное намерение. — Ох уж эта британская натура... — она нежно смеётся, закатывая глаза. И всё же, губы тёплым чмоком касаются указанного места, грея его прикосновением и лёгким дуновением дыхания. Саймон определённо остаётся доволен. — Так-то лучше, дорогая, — шепчет мужчина, уже находясь с нею лицом к лицу. Руки накрывают чужие, мягко забирая укутанного в простынку малыша, что теперь хватается своими маленькими ладошками за крупное предплечье, устланное рисунком татуировки. Риса даже не заметила, когда он успел развязать узелки. — думаю, я её уложу. Можешь идти и поужинать пока... — спокойно заключает он, опешив, когда поднимает глаза и замечает поджатые губы и чужой блестящий от влаги взгляд, устремившийся прямо на ребенка. — ...Риса? — Всё нормально, просто... — она судорожно выдыхает, пытаясь оправдать слезинки, что собираются у краешков глаз, и махает ладонями у лица, прикусив нижнюю губу. — ...она выглядит так мило и она такая хорошенькая... — И поэтому ты плачешь? — Саймон растерянно моргает, не до конца понимая глубины испытываемых женщиной чувств. Откуда уж ему, закалённому войной и жизненными обстоятельствами лейтенанту знать смысл подобного рода эмоций? — Слушай, если тебя расстроило, что я решил уложить её, я могу вернуть её тебе назад. — Нет, нет, дело не в этом... — она отрицательно мотает головой, смахивая слёзы с лица. — ...я не знаю, как объяснить, правда. Она просто... она выглядит уместно рядом с тобой и это что-то внутри меня шевелит... и от этого мне хочется плакать и плакать, и я просто... я не знаю... Трещание женского голоса заглушается в момент, когда Саймон обхватывает её под лопатками и прижимает к себе, позволяя уткнуться в плечо. Риса лишь шмыгает носом, стыдливо опуская глаза в пол и издаёт тихий писк, после которого таки прижимается щекой к его грудной клетке. Тихий шум чужого сердца и лёгкий запах пота, смешанный со стойким ароматом леденящих духов по-странному успокаивают. — Она и правда похожа на твою сестру. Особенно глазами, — тихо подмечает мужчина. Риса не видит его лица, но одной интонации хватает, чтобы понять, что он пытается ей посочувствовать. Неумело, неловко, но как уж умеет. — Саймон, я так по ней скучаю... — её голос надламывается, звенит и хрипит, прерывается заиканием и вхлипами. Руки едва дрожат, ощупывая твердую мужскую грудь, в то время как голова полностью облокачивается на чужое плечо, оставляя влажное пятно на рукаве его белой футболки. Эмоции хлещут через край, подавляемые всё то долгое время ожидания, какое она просидела в тишине и без единой капли жизни на лице последние пару месяцев. Даже Астру она хоронила молча. И вот, наконец дала себе волю зарыдать, незапланированно и совершенно не вовремя. Хождение пальцев между лопатками, тихий голос над ухом и жгучее ощущение на щеках — это всё, что она помнит с того их разговора. Ни последующего возвращения в спальню, умывания холодной водой и даже ужина в постель — лишь утренний подъем под тихий шум дождя, барабанящего за окном, и поглаживание её щеки мужской тёплой ладонью. Спокойная улыбка и внимательный взгляд, наблюдающий, кажется, достаточно долго за её мирным выражением лица в ожидании пробуждения. И Маэно, лежащая между ними двумя на спинке с расставленными в обе стороны ручками и ножками, издающая короткий храп каждые пару минут. Необычная атмосфера. — Утро... — шепчет женщина с нотками удивления в голосе, смотря в пару темных глаз напротив. Малыш ворочается, услышав знакомый тембр, но не просыпается до конца. Только хватается ручками за удобно лежащий рядом краешек пледа, дёргая его на себя. — Утро, Риса, — Саймон аккуратно заправляет локон за её ухо. Прохлада бегает по затылку и оголённым плечам. Похоже, он выходил курить на балкон или проветривал комнату. — Элиэн. Это моё настоящее имя... — она поправляет его, выдыхая. Произношение горчит на языке и немного покалывает с непривычки. Но в конце концов, именно так её и зовут. — Вот значит как... — мужчина замолкает на мгновение, раздумывая. А после, совсем мягко, осторожно и только для её ушей произносит: — Приятно познакомиться, Элиэн.