Приёмник для лешего

Ему казалось, он смирился. Но когда грянул первый выстрел, и тело товарища по несчастью осело в сентябрьскую грязь, мысли смёрзлись. Нет. Марк наблюдал, как конвоир ногой сталкивает тело в яму и вытирает подошву о траву, будто прикоснулся к коровьему навозу. С этим нельзя смириться. Второго подвели к яме, поставили на колени. Марк был третьим. «Беги… беги», — монотонно шептал внутренний голос. Он, в отличие от Марка, и не пытался смириться. И он побежал. Со всей силы толкнул удерживающего его мужика — и вырвался из его его цепких объятий. — Сволочь! А ну стоять! Крики ударили в спину, пули разрезали воздух над головой. Марк пригнулся и, поскальзываясь в липкой грязи, рванул в лес. Он не рассчитывал на удачу, не надеялся спастись. Он просто бежал, чтобы не сидеть на месте, не умереть на коленях, как товарищи по несчастью. Делал то единственное, что ещё было в его власти. Спастись он не надеялся. Но, кажется, какой-то из богов сегодня играл на его стороне. Мир рябил в глазах, сердце кувыркались где-то в горле. И вместе с тем эйфория, радость, что он жив — и будет, непременно будет жить! — заполнили его без остатка. Марк буквально летел, ловко лавируя между соснами, а они будто расступались перед ним. Звуки погони вскоре стихли, но он не останавливался. Бежал, пока были силы, пока ноги не подкосились, бросив его в кучу мокрых, прелых листьев. Только после этого он остановился и, развалившись на сырой куче, уставился вверх, на сходящиеся стволы пихт. Он долго лежал, глядя в осеннее небо и игнорируя холод от отсыревшей одежды. Дышал. Слушал ровный стук сердца, живыми толчками отдающийся по всему телу. Он жив. Жив. Жив. Оторвался от погони, оставил конвоиров с носом и не отправится в ту яму, где теперь лежали его товарищи. Он жив. Вот только… что дальше? Лишь теперь, когда непосредственная угроза миновала, в разум начали закрадываться сомнения. Обняв себя руками за плечи и закинув ногу на ногу, Марк задумался. Он оторвался от конвоиров, только что ему теперь делать в осенней тайге? Ему, простому советскому студенту, поэту? Усталая эйфория постепенно выветривалась, и игнорировать холод становилось всё сложнее. Марк поднялся с земли, отряхиваясь от мокрых листьев, чтобы не мочить одежду сильнее. Мысли жужжали в голове пчелиным роем и были такими же малоприятными. Скоро начнутся холода. Но это ничего, тут же утешил себя он, ведь ещё раньше его сожрут медведи. Или волки. Или тигры. Здесь же водятся тигры, да? К чёрту. Может, одна пуля была не таким уж плохим вариантом? Нет. Марк взглянул на листву, на туман, сонно клонившийся к земле, на укутанные мхом деревья, и отругал себя за эту малодушную мысль. Этот мир стоил того, чтобы за него побороться. Прислонившись к оплетенному мхом дереву, он прислушался к своим ощущениям. Ноги ныли, но сердце уже успокоилось, дыхание выровнялось. Это хорошо. Зато холод, давно терзавший ноги в промокших штанах, теперь начинал просачиваться под тонкую ватную куртку. Это плохо. Как бы то ни было, отсюда пора было валить. Куда — непонятно, да сейчас и не важно. Главное на месте не сидеть, а то он и волков не дождется: прям тут от холода и окочурится. Он уже собирался шагнуть в заросли орешника, как вдруг наверху что-то скрипнуло. Задрав голову, Марк обнаружил в листве одного из деревьев два горящих желтоватых глаза. Будто бы совиные, но разве могут совы смотреть так хитро? — Что за черт? — выдохнул он, делая шаг назад. Глаза сощурились. — Попридержи язык, вьюноша! Сам ты черт, если хочешь знать. Что-то тяжёлое глухо шлёпнулось о мох, и Марк осторожно вгляделся в это странное что-то. Существо, в равной мере напоминающее пенёк и старика, деловито поднималось на ноги. Его тело было плотным, похожим на дубовую колоду. Лицо испещряли трещины морщин. Из-под густых, поросших светлым лишайником бровей горели те самые жёлтые глаза. Марк зажмурился и мысленно досчитал до трех, как учил дед, но это не помогло: странное существо явно не планировало исчезать. Как и начинать разговор. Оно просто глядело на него, склонив похожую на пень голову — как показалось парню, не без иронии. — Кто вы? — спросил Марк, когда молчание стало совсем неуютным, а язык наконец перестал напоминать разбухшую сосиску. — А сам-то как думаешь? — ответили ему. — Э... — Марк почесал подбордок, не до конца веря происходящему. — Я умер и брежу? — Так умер или бредишь? — как-то насмешливо уточнило существо. — Ты уж одно что-то выбери, головастик. И у мертвецов, ежели что, подбородки не чешутся. Или наши, советские, и тут отличились, а? — Выходит, жив, — задумчиво произнёс Марк, не обращая внимания на издевательский тон пенька. — Просто ударился головой, да? — Я б не удивился. — Человечек почесал покрытое мхом ухо и внезапно усмехнулся. Из-за улыбки похожее на кору лицо сморщилось, как сухой пергамент. — Так тормозишь, что никаких вожжов не надо... Ладно, шут с тобой, — сжалился он над Марком, который пытался и всё никак не мог переварить столь быстрое превращение трагедии в комедию. — Можешь звать меня Лешим. Вы, люди, почему-то любите давать имена тем, кому они не нужны. Сил удивляться у Марка уже не было, поэтому он просто кивнул. — Погодите… Это вы... вы спасли меня? — внезапно догадался он, вспомнив, как подозрительно быстро отстали преследователи и как легко расступались перед ним сосны. Леший одобрительно кивнул. — Не так уж сильно головой ударился, я погляжу. Хотя вообще ты сам себя спас, дружок. Я лишь немного помешал тем мухоморам догнать твои сверкающие пятки. — Спасибо, — искренне сказал Марк, переминаясь с ноги на ногу в попытке согреть их. Леший зевнул, скрипнув челюстью. — Нужно́ мне твоё спасибо, как корове третий рог... — сказал он лениво. — Ладно уж, пожалуйста. И всё ж я не просто так тебя спас, вьюнош. Мне этот нужен... приёмник. Марк с недоумением посмотрел на него. — Может, преемник? — Я таких зверей не знаю. — Преемник — это тот, кто займет ваше место. А приёмник песни играет. — О, во-во! — Леший закивал. — Он самый. Но и от песен я б не отказался. Тут иногда бывает так скучно... Петь что-нить умеешь, балбесёнок? — «Марш танкистов», — не особо уверенно сказал Марк, вспоминая песню из армии. Прозвище он предпочел пропустить мимо ушей. — Ить, поколение пошло... Тьфу! Лиха на вас всех нет... — проворчал Леший. Правда, тут же успокоился. — Ладно уж, я и один за двоих петь могу. О-ой, винова-а-ата ли я… Его скрипучий голос внезапно взлетел над лесом, взлохматил сосны и заставил птиц стайками улететь подальше. — Тише! Они же услышат! — прошептал Марк, тревожно оглядываясь на густой подлесок. Где-то там до сих пор рыскали конвоиры, выискивая среди голых сосен сбежавшего приговоренного. — Услышат? Да ты что, вьюнош? — Старичок хитро взглянул на него и вдруг заорал так, что с соседней сосны посыпались шишки: — Эй, легавки мухоморные! Тут ваш недобитый, тут! Ну что, идёте? Он ту-у-ут! Марк, побледнев, бросился к нему, не совсем понимая, что собирается сделать — встряхнуть? ударить? — когда Леший вдруг перестал орать и издал странный скрипучий звук. Парень не сразу понял, что он так хихикает. — Нервный какой... Да не дойдут они сюда, не боись. Лес не пущщит. Ну ежели, конечно, согласишься моим приёмником стать. Соглашаешься? — внезапно посерьезнев, старичок остро взглянул на него. — А делать-то что придется? — спросил Марк, не слишком довольный таким быстрым развитием событий. — Кобыле рог приделать. Сказал бы покрепче, да вы ж советская интелихенсия. Тьфу. — Леший с чувством сплюнул. На земле, куда упал его плевок, тут же проклюнулась и потянулась к солнцу трава. — Что лешие делают, по-твоему? За лесом следят. Ему, как некоторым особам, хозяин нужен, а то совсем зачахнет, пропадёт. — Хозяин? Я? — с сомнением спросил Марк. Беззаботный поэт внутри боднул его острым локтем. Он никогда не мечтал о власти. Власть, как бы парадоксально это ни звучало, ограничивала свободу, к которой он всегда стремился. Это стремление привело его на филфак вопреки воле родителей, мечтавших нарядить его в белый халат. Оно проявлялось в манере одеваться — немыслимой для воспитанного советского юноши, как любили повторять все, кому не лень. В стихах, которые он писал тайком, в единственной доступной ему форме выражая протест происходящему в стране. И даже в невозможности принять судьбу, встать на колени у ямы и получить то же, что и остальные. Стремление к свободе, пусть даже и в смерти, когда-то привело его на эшафот, а теперь спасло жизнь. И будь у него сейчас силы на это, Марк посмеялся бы от души. Хотя по большей части спас его всё же Леший. И, к сожалению, совсем не по доброте душевной. — А кто? — Старичок нахмурил поросшие лишайником брови. — Твои мордовороты с ружжами? Уж они так нахозяйничают, что потом лес придется переносить на новое место совковой лопатой... Этим прошмыгалам только дай волю... Знаю я их. Марк задумчиво взглянул на лысеющие деревья. — А я нет? — Ты вьюнош толковый, я-то вижу. За что к стенке приперли, за творительство? Марк моргнул. — Откуда вы?.. — Да выглядишь как романтик. Стихи небось написал или картинку нехорошую с Тем Самым Товарищем накарябал? Прав я, а? Марк кивнул, потрясенный проницательностью дедка. — Вроде того. — Творческий, — довольно кивнул Леший. — Это хорошо. Будешь на деревьях узоры мхом рисовать. — Мхом? — Марк, никогда не жаловавшийся на скупое воображение, представил себе это. Да так живо, что аж дух захватило. В этот момент он отчётливо понял, что хочет научиться проделывать такое в реальности. — Я и это смогу? — Ты, вьюнош, всё сможешь. Даже сплясать лезгинку на могиле Того Самого Товарища... Ну, когда время придет. Я б и сам не отказался, да вряд ли уже успею. Плюнешь за меня на его венок, а? — Не успеете? Почему? — Марк с недоверием взглянул на лешака. Дряхлый-то он дряхлый, но разве эти духи не бессмертны? Не то чтобы он сильно разбирался в нечисти, но представить этого бойкого старичка умирающим не получалось при всём желании. Леший погрозил ему сучковатым пальцем. — А зачем мне, по-твоему, приёмник нужен? Чтоб скрипел «Марш танкистов» и задавал глупые вопросы? Старею я. Уже разваливаться начинаю, — доверительно сообщил он и продемонстрировал сухую руку, которая с величайшей готовностью отвалилась. Некоторое время старичок повздыхал, а потом деловито поднял её и, плюнув, приделал обратно. — И вообще, мне пора не пэнсию. Я, может, море увидеть хочу... Марк не нашелся, что на это ответить, но деятельному старичку ответ был и не нужен. — Ладно, думай-думай. А пока думаешь, так и быть, угощу тебя чаём. Он тут у нас знаешь какой? Ты в своём городе в жизни не пробовал. И он зашагал куда-то сквозь чащу, приземистый, как пенёк. Марк, замявшись на мгновение, бросился за ним. Решения он пока не принял, но странный деревянный старичок был куда более приятной компанией, чем рыскающие по лесу палачи.